Стань моей тенью

      Дэмин проснулся раньше рассвета. Голова гудела не то от перемены погоды, не то от вчерашнего напряжения. Он долго лежал, уставившись в потолок. Ночь не принесла облегчения. Мысли метались, то собираясь, то разлетаясь, как потревоженные птицы.       Его тело бил лёгкий озноб. Особенно сильно дрожь накатывала, когда он вспоминал тот взгляд.       Дэмин устало провёл рукой по лицу, стараясь стереть с себя остатки этого воспоминания.       Казалось бы, теперь он должен был бояться Мингли и ощущать злобу на него, но вместо этого было другое. Тупая, как давно проржавевший клинок, обида и горечь правды.       Дело не в том, что демон показал свою истинную натуру, а в том, что Мингли вырвал из него то, что он сам всю жизнь прятал. Это чувство не стало для него откровением. Оно не стало прозрением в буре эмоций. Он знал эту часть себя давно. Знал, признавал, но не позволял ей поднять голову.       Нет, он не презирал это чувство. Не совсем. Скорее, он ненавидел собственное бессилие перед ним. Он подавлял, отмахивался, убеждал себя, что всё под контролем, но где-то глубоко внутри давно знал: с каждым разом контроль становится всё тоньше.       И если Мингли играл этим чувством, то Дэмин горько осознавал, что уже втянут в эту игру. Только для него это не было забавой. Это было то, с чем он жил, от чего бежал и что, как назло, всегда догоняло.       Дэмин вздохнул, недовольно признавая, что сам позволил этому случиться. Любому другому он бы давно выставил чёткие рамки. За дерзость, за такое поведение, за слова, за шутки и за нарушение дистанции. Тем более слуге, пусть даже не человеку.       Но с Мингли не получалось.       Впрочем, разве не он сам постоянно оставлял демону лазейки, позволяющие так обращаться с собой? Да, он говорил ему, что правильно, а что нет, но он же знал, что тот всё равно поступит, как захочет. Большего он не предпринимал, чтобы защитить свои границы. Мягкосердечие? Нет, он вовсе не был так уж мягкосердечен, как о нем говорили люди. Особенно когда дело касалось того, что для него значило всё: чести, репутации, порядка и внутреннего спокойствия. Когда нужно, он умел ставить людей на место. И если Мингли пользовался полученной близостью и доверием, то Дэмину следовало ограничить к этому доступ. Прекратить с ним обсуждать всё, что не касалось его прямых обязанностей, как мечника. Ввести последствия, вплоть до остранения от дела или даже распорядиться направить его на другую службу. Возможно временно, лишь как форму наказания, чтобы тот осознал, что Дэмин не намерен терпеть его поведение. Не спорить, не тянуться к его взглядам, не интересоваться его мнением. Да много чего ещё можно было сделать, Синтора предоставляла огромную массу вариантов для установления границ между слугой и господином. А еще он вообще не обязан был находиться рядом с ним. Даже если между ними и есть сделка, в ней же нет такого условия. Вышвырни он его из собственной жизни, никто бы и не придрался. А уж как демон собирался удалённо выполнять условия сделки, это не его проблемы. Выкрутился бы. Всегда ведь умеет. Но Дэмин этого не делал. Разве это не значит, что он сам потакал демону? Когда ты дразнишь собаку, ты же понимаешь, что она тебя может укусить.       Так почему же так получилось? Где и в какой момент он дал согласие на эту игру? Почему позволил с собой так поступить?       Дэмин наконец нашёл в себе силы подняться. Надел халат. Расправил на нём складки. Нацепил обувь и убедился, что та чиста. Причесал волосы, уложив прядь к пряди. Этот простой порядок действий, заученный годами, успокаивал его.       Он задумчиво прошёл по комнате.       Что-то случилось. И случилось это ещё задолго до того, как они стали работать вместе, до заседаний, до расследования, даже до того момента, как он впустил его в свой дом. Это началось там. В том тёмном переулке, где ветер гнал песок сквозь черепицы крыш.       Мингли тогда был в другом теле. Он сидел израненный и обессиленный, но всё ещё держащийся прямо, показывая, что даже поражение не могло лишить его достоинства. А он, Дэмин, стоял между ним и врагом, словно пряча его за собой.       Теперь он помнил этот миг отчётливо.       Он возвращался после встречи. Немного вина. Немного веселья. И разум уже не так остёр, как прежде.       Была ранняя весна. Свет от магических фонарей вдоль улиц расплывался во влажном воздухе. Пахло сыростью, оставленным шлейфом духов, едой из заведений и тем неуловимым запахом, который был свойственен только его родному городу.       Дэмин шёл медленно, стараясь держаться прямо, чтобы не ронять достоинства шаткой походкой. Он так был сосредоточен на контроле собственного тела, что не сразу заметил первое движение. Что-то тенью пронеслось впереди. Он даже сначала не понял, был ли это человек или бездомная дворняга, или просто ветер с ним сыграл такую шутку, качая деревья во внутренних двориках и ткани за окнами заведений. Но затем тень пронеслась вдоль стены, задела стоявшие у дома ящики. Один из них покачнулся, второй сдвинулся с места, но не упал, став лишь неожиданно громким звуком на пустой улице.       И тогда Дэмин остановился.       Следом мелькнула ещё одна тень. Она показалась ему крупнее. Или всё дело было в свете? Фонарь висел далеко и всё, что двигалось между ним и этой стеной, искажалось. А алкоголь мешал разуму дорисовать правдоподобные черты. Капюшон. Широкие рукава. Возможно, плащ. Чёрные сапоги. Но он не был уверен в том, что увидел. Только в одном ошибиться было сложно. Это не походило на игру подвыпивших студентов. Не походило на глупую забаву или спешку двух опаздывающих людей. В их движениях было что-то слишком напряжённое. Один явно убегал, а второй настигал.       Дэмин не раздумывая сделал шаг в сторону переулка, где скрылись обе фигуры. Он прошёл мимо ящиков и его взгляд скользнул по тёмной полосе, оставленной на деревянной поверхности. Сначала он подумал, что это грязь, но уже спустя мгновение осознал, что перед ним кровь.       Внутри тут же вспыхнула решительность, подкреплённая вином. Он бросился в переулок.       Чароплётская лампа, висевшая у поворота, бросала на стены неровное сияние, многое оставляя в сумраке. И всё же в этом тесном проходе он увидел человека, сидевшего у стены. Его поза говорила, что он удерживал себя в этом положении из последних сил. Но он не отступал, как загнанное животное, осознающее, что спасения уже не придёт.       Перед ним стоял другой человек. Этого Дэмин почти не разглядел. Свет находился у него за спиной, превращая фигуру в чёрный силуэт. Капюшон скрывал лицо. Что у него было на уме не ясно, но его тело говорило за него самого: он наслаждался этим моментом.       Собственный голос ударил о стены переулка, когда Дэмин выкрикнул, что он представитель закона. Затем не теряя ни мгновения, он вклинился между ними и встал так, чтобы закрыть собой предполагаемую жертву.       Силуэт перед ним дрогнул и сделал шаг назад. Но это движение не было наполнено страхом, скорее раздражением, и Дэмин не знал, что ожидать: нападения или отступления.       Он сказал, уже твёрже:       — Не двигайтесь.       На мгновение все трое застыли, как и сам переулок. Потом Дэмин услышал тихий выдох раненого за спиной. Он не понял, что в этом было такого, отчего он развернулся. Лишь на миг, но этого хватило, чтобы стоящий впереди ринулся прочь. Он хотел было последовать за ним, но его схватили за руку.       — Не надо, — услышал он вымотанный погоней голос.       Тогда он вновь повернулся к нему и уже отчётливо разглядел. Бледное лицо, в пыли и крови, кажется на вид не больше двадцати. Ничем не примечательное. Порванная одежда, которая и до этого явно была тряпьём.       Тогда Дэмин ещё не знал его имени. Не знал, кем он был. Не знал, что перед ним не просто человек, ставший жертвой чужой жестокости. Он видел лишь раненого и загнанного в угол. А ещё видел его взгляд, который никак не подходил к этому положению, да и к лицу, в целом. В нём читалась не просьба, не страх, не вызов, а странная, почти неестественная красота, от которой невозможно было оторваться.       Да, всё дело было в этих глазах.       Тогда они были карими, только в глубине радужки были тонкие золотые прожилки. Свет в них дрожал, как и смесь силы и усталости, гордости и боли. И, может быть, именно это пленило его тогда: сочетание несовместимого?       Он не мог перестать смотреть. Даже когда предлагал свою помощь. Даже когда осознавал, что их прикосновение затянулось, даже когда сознание упорно напоминало, что опасность ещё не минула. Он просто смотрел. И в это проклятое мгновение, в ту злосчастную секунду, в миг, когда он впервые позволил себе задержать взгляд, всего на один ничтожный лишний вдох, этого оказалось достаточно, чтобы его мир стал расплетаться по швам.       Потому что то, что он пожелал, имело именно такую цену.       Спустя время, когда он успел уже позабыть случившееся, к его дому пришёл человек. Он просил взять его в мечники. Дэмин тогда даже не вышел на порог, выслушав эту просьбу от слуги. И пришедший простоял сутки у его поместья под проливным дождём. На следующий день он повторил просьбу. Потом прошёл еще день. Затем ещё.       Настойчивость и назойливость стала выводить Дэмина из себя. Как и слова матери, что упрекнула его в жестокости. Он решил сам переговорить с этим человеком, чтобы эта нелепая ситуация прекратилась.       Нет, он не узнал его. Да и откуда мог, если тот выглядел совсем иначе. Он намеривался прогнать его всего одним предложением, но растерялся, встретившись взглядом. Лицо было чужим: другой овал, другая линия рта, кожа, изгиб бровей. И всё же ...Он не смог бы этого объяснить. Перед ним стоял человек, которого он видел впервые, и одновременно тот, кого он, готов был поклясться, что знал. Знал, того, кто скрывался за этими глазами, которые он точно уже встречал. Он смотрел на постороннего, а видел внутри него другого. А ещё глубже, там, где янтарь темнел почти до черноты, он видел собственное желание.       Это стало вторым витком спирали.       Он пустил его в свой дом, списав это всё на жалость. Человек мок несколько суток под дождём. Заболел. Выглядел откровенно жалко. Опасности Дэмин в нём не разглядел, поэтому убедил себя, что проявил сострадание. А ещё заверил себя, что как только тот поправится, он спровадит его.       Но потом, как-то всё так закрутилось, из-за того странного дела, которым он был занят уже давно. Мингли задержался у него, а Дэмин теперь стал всё списывать на любопытство. Не каждый день встретишь демона. Интерес толкал его наблюдать и изучать. Ведь это была загадка, а не существо, и кто бы мог упрекнуть его за то, что он хочет разгадать её?       Так интерес стал ещё одним завитком, что начал сжимать пружину.       Позже, становясь всё ближе к Мингли, появилось восхищение. Он поразился тому, как по-другому это создание видело мир. Его взгляд был будто изломан под странным углом: добро и зло путались, долг и свобода менялись местами. Это раздражало и сбивало с толку, но в то же время, неожиданно для себя, он понял, что это завораживает. Все, кто окружали Дэмина делились на две категории: тайные бунтовщики против системы и ярые последователи системы. А мир Мингли был не таким. Он не принимал ни одну из догм на веру, считая, что всё непостоянно, не злился на то, что противоречило его взглядам и не пытался это разрушить. Он встраивался в трещины, в изъяны и те сами расползались, без какого-либо усилия, меняя всё вокруг него. Он не был силой. Он вообще, казалось, ничего не делал. Он был тем условием, при котором всё надтреснутое вдруг осознавало, что хочет распасться. И кто хоть единожды оказывался в поле зрения этих глаз, неизбежно что-то терял в себе. Но и обретал что-то новое.       Не менее притягательными для Дэмина оказались его характер и поведение. Иногда демон был смешным, иногда наивным, почти трогательным в своём непонимании человеческих норм. А порой становился хладнокровным, умным и до боли проницательным.       Но важно то, что при всём этом он казался безопасным. Да, дерзкий, непокорный, раздражающий, но не опасный. И именно поэтому он позволял себе оставаться рядом.       В итоге, Дэмин стал всё списывать на случайное увлечение, будто завёл редкое, интересное создание, не больше. И наблюдать за ним это просто способ отвлечься от рутины, от бесконечных протоколов и отчётов. В конце концов, какая разница, почему тебя тянет к чьему-то обществу, если ты держишь всё под контролем?       Он ведь верил, что держит. Верил, что то, что он постоянно на что-то списывал, не обретёт своего отдельного слова.       Но этот яд, эта болезнь оказались куда опаснее, чем он мог представить. И этой ночью Дэмин впервые увидел, насколько сильно разрослась эта опухоль внутри него и как глубоко пустила корни. Тогда-то в голову и полезли все те вопросы, что он всё время задавал себе.       Почему ты так не похож на остальных?       Он тяжело вздохнул. Снова прошёлся по комнате, не находя себе место.       Это было первым, что он спросил мысленно у Мингли. Вполне логичный вопрос на то, как себя вёл демон. Разумный вопрос. Вопрос, у которого было второе дно.        Почему у тебя такие глаза?       Банальное любопытство. Если не задаваться вопросом: какие?       Слишком живые и внимательные. От них не укрыться. Сколько ни отворачивайся, они находят тебя.       Не стоило об этом думать. Не стоило всматриваться в лицо их обладателя.       Почему твои ресницы кладут едва заметную тень, а мой взгляд цепляется за неё дольше, чем нужно?       Или почему твоя улыбка всегда кажется предназначенной только для меня, даже если вокруг полно людей?       А что насчёт твоих пальцев? Почему они всегда горячие? Даже когда касаются сквозь ткань, даже мимоходом, они касаются так, что это ощущение остаётся дольше, чем само прикосновение.       Он непроизвольно обхватил себя за предплечья. Сделал несколько шагов. Затем решительно подошёл к столу, машинально взял лист бумаги, развернул, стал разглаживать края. Взял кисть, окунул в тушечницу, провел по листу, не сразу поняв, отчего на ней не отразилось ни следа. Вопросы хлынули с большей силой.       Почему ты так любишь закатывать рукава?       Он раздраженно поморщился, вспоминая это.       И почему этот жест всегда такой небрежный и неосознанный? Ты без колебаний оставляешь открытым то, на что не следовало бы смотреть.       Он нахмурился, вспоминая сухие предплечья. Сильные. И кожу натянутую туго. И то, как при движении проступают жилы.       Почему я смотрю на это?       Он сжал кисть.       Почему, вообще, так легко замечать мелочи за тобой? Как ты хмуришь, когда чем-то озадачен. Или как по вечерам небрежно срываешь ленту с волос, запускаешь пальцы в чёрные пряди и жмуришься от удовольствия. Так открыто и так бесстыдно…       Он с шумом опустил кисть на подставку.       Почему ты всегда входишь в мою комнату без стука, так, будто не сомневаешься, что здесь тебе рады?       Он вспомнил, как Мингли по вечерам всегда приходит в его комнату в поместье.       А то, как ты скидываешь сапоги, обнажая босые ступни, и падаешь на ковёр с тихим и беззастенчивым выдохом, раскидывая руки. Почему в этом жесте столько довольства? Столько простого телесного облегчения, словно именно так и должно чувствовать себя тело, наконец оказавшееся там, где ему хорошо.       Он встал. Ножки стула проехались по полу. Ладони упёрлись в стол.       Тело, которое занимает место нагло и бесцеремонно. Не спрашивая разрешения, не оставляя сомнений, будто оно всегда знало: здесь можно. Здесь его примут.       Ну почему в тебе столько свободы? Свободы быть собой. Свободы не спрашивать разрешения. Свободы не скрывать усталость, удовольствие, радость, желания.       Он зажмурился в надежде прогнать эти образы. Затем тихо выдохнул и безвольно опустился на стул. Его взгляд упал на собственные руки, пальцы которых сжали ткань ханьфу, и уже другие воспоминания потекли картинами перед глазами       Почему ты можешь сесть у моих ног, пока я читаю, и вдруг, почти незаметно, прижаться к ним? И сделать это сокровенное движение простым и естественным. Так, словно в этом жесте нет ничего запретного, словно ты даже не допускаешь мысли, что может быть иначе. И почему твое тепло ощущается сквозь ткань и расползается по моему телу?       Он вздрогнул.       Телу, что откликается раньше, чем успевает возникнуть опасная мысль. И в твоём простом прикосновении столько доверия, что внутри рождается невыносимое желание коснуться в ответ.       Он накрыл глаза ладонью, прячась не то от первых лучей света, появившихся за окном, не то от того, что сейчас занимало его разум. А затем снова встал. Резко вскочил, чтобы распахнуть окно, в надежде, что воздух прогонит мысли. Но запахи лишь напомнили о другом.       Почему от тебя всегда пахнет ночью? Не безликой темнотой, а её глубиной, той, в которой растворяются чувства. То колкой и прозрачной, как зимний воздух. То жаркой, тягучей и томной, как знойное лето. То пустой и печальной, как поздние ночи осени. А иногда робкой и несмелой, как приход весны. И почему эти «ночи» полны запахов, вкуса на языке, дрожи в теле, ощущений на коже…       Он вдохнул ещё глубже и шумно выдохнул.       Почему так?       Почему со мной?       Этот вопрос у него возник не сразу. Несмело, но настойчиво возвращаясь каждый раз, когда он находился рядом с Мингли. Он помнил даже то мгновение, когда он впервые спросил себя об этом. То утро, в которое он сидел на веранде, задумчиво вертя в пальцах кисть и наблюдая, как демон тренировался. Он смотрел и смотрел, пока не понял, что тело Мингли стало его напряжением. То, как он держал меч, как двигался, как останавливался, как дышал…       Дэмин тогда растерялся. Та же растерянность настигла его и в день, когда Мингли предложил ему сойтись в тренировочном поединке. А потом в ещё одном, ещё одном и ещё одном.       Дэмин ни разу не отказался, хотя взгляд постоянно соскальзывал, внимание рассыпалось, а дыхание сбивалось так, словно он убегал от смерти. Эти тренировки обратились для него в испытание. И он всё никак не мог принять…       …почему даже когда ты заносишь клинок над моей головой, я смотрю не на острие? Я смотрю на твои пальцы, как они сжаты и напряжены. На губы, чуть приоткрытые, на то, как они изгибаются в ухмылке, на то, как она появляется и исчезает. На твои плечи, на то, как они движутся под тканью. На шею, где под воротом тонкой нитью скользит пульс и уходит туда, куда мне недозволенно заглядывать, и оттого я смотрю на него так часто.       И почему взгляд, едва отведённый, снова возвращается, и я не приказываю ему, а лишь беспомощно прошу?       Он сжал зубы, словно хотел раздавить эти слова. Но те стали лишь отчаянее, будто он шептал их в бреду, и понеслись ещё быстрее, таща за собой вспышки образов.       Почему я ловлю себя на том, что смотрю на стопы, как они точно и увренно касаются камня? Почему взгляд скользит к оголенным щиколоткам, тонким и с чётко выступающими косточками, которые проступают под кожей при каждом шаге? Почему я замечаю голени, скрытые тканью, и воображение упрямо дорисовывает то, чего я не вижу: как они напряжены, как удерживают равновесие. Почему мой взгляд неизбежно поднимается выше, к бёдрам? Почему я знаю, не прикасаясь, что сейчас они твёрды, как металл после ковки? Такие собранные и держащие в себе весь центр тяжести. Почему именно там мне мерещится источник всего остального движения? Движения, к которому меня тянет.       Почему я продолжаю смотреть?       Почему смотрю туда, куда не должен?       Почему мне вообще приходит в голову думать об этом?       Почему я позволяю себе это до тех пор, пока внутри не поднимается постыдный жар?             Почему вместе с ним приходит неловкость, отвращение за собственное внимание, желание уколоть тебя за это, и почему даже тогда я не нахожу в себе сил отвернуться?       Почему моё тело понимает всё раньше меня?       Он вздрогнул, как от резкого звука.       И мне так страшно признать, что именно оно понимает…       Поэтому я снова и снова говорю себе, что это всего лишь зависть к тому, как ты прекрасен в бою. Зависть, что рождает раздражение.       Раздражение.       Я выбираю это слово. Безопасное и допустимое. Слово, способное всё объяснить и ничего не потребовать взамен.       Он выдохнул, прислонив голову к оконной раме.       Хотя я знаю другое.       Знаю и намеренно не произношу его даже про себя.       Он устало закрыл глаза.       Ну почему всё, что ты пробуждаешь во мне, обязательно оказывается запретным? Не по правилам. Недопустимым. Не по тем границам, по которыми положено измерять мир. Почему рядом с тобой любое чувство требует оправдания? И я каждый раз обличаю его в раздражение и злобу, на самом деле до дрожи боясь, что ты успел все понять.       Почему ты заставляешь меня всегда выбирать между правдой и допустимым объяснением?       Почему ты такой?       Почему именно ты?       Он судорожно втянул воздух, будто разучился дышать.       Это неправильные вопросы и неправильные мысли.       Он знал, как с ними обходиться. Запирал их. Бил плетьми здравого смысла. Стирал работой. Заковывал в цепи разума. Они были его кошмарами.       Но сейчас. Сейчас не было возможности скрыться ни за дверями архива ведомства, ни за семейными делами. Не было возможности уйти одному в город, оставив Мингли в поместье. Не было встреч с друзьями, куда он никогда его не брал. Не было дорог, по которым можно было уйти туда, где забываются имена и притупляется это невыносимое напряжение. Туда, где телу позволено сбросить тяжесть и на миг потерять себя, чтобы вернуть здравый смысл.       Ничего этого не было. Не было спасения.       Он словно оказался заперт с диким зверем в одной клетке. И зверь был слишком близко. С каждым вдохом всё ближе. А он стоял перед ним беззащитный, оголённый, с пустыми ладонями и страхом, который было уже не скрыть.       Это выматывало. Не дерзость демона, не его тайны, не колкости в словах, и даже не это наглое вторжение, а сама мысль, что он, привыкший властвовать по праву рождения, оказался под чужой властью, под властью того, кто был слугой, был насмешником, был в теле мужчины. Был не человеком.       Он поднялся и подошёл к столу, взял остывший вчерашний чай, налил пиалу и с отвращением выпил. У чая по-прежнему был странный аромат и вкус. Если бы не ужасная жажда, он бы к нему никогда не притронулся. Но горло страшно пересохло, виски сдавило, будто он отравился или гулял всю ночь по увеселительным заведениям.       Он, наверное, демон похмелья, — с усмешкой подумал Дэмин.       Он потянулся к кипе бумаг, достал из-под них книгу и распахнул её на закладке. Снова вздохнул и осторожно провёл по странице, разглаживая её. Палец остановился на строке: Сделки с существами.       Он уже прочёл десятки трудов о демонах и договорах, листал свитки до зари. Он потратил много дней, читал так долго, что иероглифы начали сливаться. Листал вложенные заметки, переворачивал страницы, перескакивал с главы на главу. Но ответов так и не находил.       Он отложил книгу, вернулся к окну, затем упёр ладонь в стену, хмуро посмотрел на улицу и начал отстукивать пальцами короткий, нервный ритм.       Сейчас он хотел получить эти ответы ещё сильнее. Отрицать случившееся было бесполезно. Даже если Мингли не знал его мыслей, то чувства, что он вырвал из него, были более чем очевидными. Обратно дороги не было, нужно было думать, как двигаться дальше. Разорвать сделку? Исполнить сделку? Избавиться от демона или же…       В любом случае, сначала надо было понять, кто он.       Во всех источниках, что он успел изучить, прослеживалась одна закономерность: демонов делили по природе своей силы. Условно их различали на три рода: рождённые, созданные и пробудившиеся.       Созданными назвали тех, кто был когда-то человеком. Их душу исказила сила ненависти, мести, иного сильного чувства или запретного колдовства. Их тела сохраняли человеческую форму, но разум уже нет. Они помнили, кем были, но эти воспоминания становились для них ядом, из-за которого они медленно сходили с ума.       Это не походило на Мингли. Он многое не знал о мире людей, о традициях, о быте, о самых простых вещах, что было бы странно для любого существа, некогда бывшего человеком. Да, можно было б списать его поведение на прогрессирующее безумие, но безумие искажает, а не стирает. У сумасшедшего есть своя логика, пусть и вывернутая, но она всегда надстраивается над тем, что он уже знает. Он путается в смыслах, а не в самих вещах. Сумасшедший может бояться чашки риса, наделив её тайным значением, но он знает, что это рис. Незнание Мингли же было чистым.       Когда они познакомились, он плохо знал синторский язык, но это можно было списать на то, что человеком он был родом из другой провинции. Он плохо знал законы и обычаи, и снова находилось то же объяснение: чужой край, чужие порядки. Он не умел причёсываться. И не то, чтобы не умел заплести что-то сложное, он не мог стянуть даже простой хвост! Но, в конце концов, при жизни он ведь мог носить короткие волосы. Он не умел писать. И опять-таки, не просто не знал синторских знаков, он держал кисть так, как держат клинок. Это Дэмин списывал на необразованность. Мало ли неучей на этом свете.       Но дальше начиналось то, что поддавалось объяснению всё хуже и хуже. Он прекрасно считал, а вот к деньгам относился странно. Мог запросто взять что-нибудь с прилавка и уйти, не заплатив. Поначалу Дэмин принял это за воровскую повадку, но со временем понял, что для Мингли это было так же естественно, как сорвать яблоко с ветки. Казалось, что он иногда забывал, что это товар, что за него нужно что-то отдать.       Рассеянность, решил он. Бывают же такие люди.       Но что было делать с тем, что он поначалу иногда запахивал халат не на ту сторону? Это во всех провинциях читается одинаково, либо как одеяние мертвеца, либо как открытое неуважение. А Мингли искренне не понимал, отчего слуги весь день таращились на него побелевшими лицами и выпученными глазами, пока он расхаживает по поместью в таком виде.       Но дальше шли уже совсем нелепые вещи: он, кажется, не понимал самого понятия ожидания как состояния. Плохо соображал, что между «сейчас» и «потом» лежит время, которое нужно прожить. Или слишком буквально относился к сказанному. Как-то Дэмин сказал ему: я вернусь, не успеешь моргнуть. И тогда Мингли вдруг замер и смущенно сказал, что столько не сможет не моргать. И это была не шутка, хотя Дэмин еле сдержался, чтобы не засмеяться. А вот демон выглядел так, словно всерьёз был обеспокоен тем, что не в силах выполнить это условие, будто, провали он эту задачу, Дэмин и впрямь не вернётся.       А ещё казалось, что при всей своей невероятной эмпатии он совсем не понимал, как один человек может значить больше прочих. Речь шла о привязанности,о черте, в общем-то, человеческой, понятной всем, но не Мингли. Он ведь видел, как люди привязываются к кому-то и всё же он словно не понимал, почему это происходит между ними. Не просто не понимал, а даже пренебрежительно хмыкал, как будто люди были слишком несовершенны, чтобы такое испытывать.       А что уж говорить о его странном отношении к собственному телу.       Сколько раз он вгонял в краску то слугу, то даже самого Дэмина. Как-то вышел из купальни как был, не потрудившись прикрыться. Он объяснил это тем, что забыл взять чистую одежду. И на этом всё. Ни стыда, ни тени неловкости. А на вопрос, отчего он не прикрылся хотя бы полотенцем, вдруг задумался и признался, что попросту не сообразил, что его можно использовать для этого.       А ещё он оголял части тела там, где придётся и при ком придётся. Или мог легко пялится на чужие тела. Тело будто не было для него ничем сокровенным. Причем, ни своё, ни чужое. Он не понимал, что его положено прятать, что к нему нельзя вот так запросто прикасаться, что вокруг человека выстроена целая невидимая стена приличий. И при этом, его действия выглядели так легко и непринуждённо, что окружающим вдруг казалось, что они сами какие-то неправильные, а не он нарушает нормы.       А сколько раз он переоценивал свои силы… Да так, словно вовсе не знал, на что способно человеческое тело. Прыгал с высоты, с которой человеку прыгать нельзя, и потом с искренним удивлением разглядывал подвернутую ногу, будто та его предала. Загонял себя на тренировках до тех пор, пока мышцы не отказывали, а потом замирал, озадаченный тем, что руки меч не могут поднять. Усталость, голод, болезнь, боль настигали его всегда с опозданием. И всякий раз заставали врасплох.       Мингли носил своё тело так, словно учился им пользоваться. Он явно никогда не жил в нём достаточное время, чтобы всё это понять.       Нет. Он не мог быть созданным демоном. Пробудившимися демонами считали порождениями внутреннего изъяна, которое становится живым. Те самые осколки эмоций. Они рождаются из человеческой слабости: гордыни, зависти, жажды власти, страсти, страшной лжи. Или из таких же чувств богов, согласно легенде.       Но тут тоже не сходилось. Если Мингли — всего лишь порок…       Такой термин понравился Дэмину и он едва заметно улыбнулся.       То какой именно?       Слишком уж много в нём порочного: гордость, хитрость, тяга к игре с человеческими чувствами, жестокость, ложь и даже бессердечие. А его дурацкие шутки Дэмин отнес к категории самой жуткой порочности. Но ни одна из этих черт не была центральной в его характере. А согласно книгам, слабость, породившая демона, должна быть основой его взгляда на мир.       О рождённых же демонах писали, что они появились задолго до людей. Являясь порождениями хаоса, первозданной тьмы, из которой возник сам мир ещё даже до богов. Они не злы по своей сути, но чужды человеческому, потому что не знают боли, сострадания, привязанностей, любви и жалости. Их сила сродни стихиям, бесформенная и необузданная. Такие демоны редко вступают в мир смертных, чтобы войти сюда, им требуется проводник — человек, связанный с ними узами крови или воли.       Это описание, вроде, походило на Мингли… но не до конца.       Потому что, согласно книгам, такие демоны уже давно стары, равнодушны и устали от всего сущего. Они не рождаются, как и не рождаются новые боги. Почему так, объяснений не было, но существование таких созданий, как затянувшийся сон. Мингли же был другим. Он говорил, что старше Дэмина, правда, не уточнял, насколько, но в его поведении не было следа вечной усталости. Наоборот, он походил на того, кто только начинает познавать жизнь. В нём было слишком много любопытства, слишком много живой тяги к миру, к людям, к их слабостям, к их, как говорил Мингли, смешным и трогательным порокам.       Да и сам он однажды выразился довольно точно:       «Я по меркам демонов ещё дитя».       После этих слов, он впервые показался Дэмину опасным. Не старый демон, уставший от вечности, а молодой, голодный, ищущий и азартный. Такие демоны, как дети без надзора. Они жадны до всего нового, не знают меры ни в желаниях, ни в страхах, ни в любопытстве. Старые демоны живут веками и потому остужены опытом, они понимают цену своим поступкам, знают, что каждая сила требует платы. Молодой же демон — нет. Он может испытывать людей не из злобы и не ради цели, а из интереса: а что будет, если я разрушу это?       Дэмин иногда замечал, как во взгляде Мингли не читалось и капли расчёта, только искра безумного веселья, смешанная с чем-то почти детским. Тогда демон походил не на кукловода, а на беспечного сумасброда, который толкает мир просто чтобы увидеть, как он качнётся.       Прекрасно — подумал Дэмин — моя жизнь, карьера, положение, да даже мое тело оказалось в лапах неокрепшего ума.       Были и другие демоны: рожденные от союза людей и тварей тьмы, или те, что появились как результат проклятий определённого рода. А еще отдельной категорией шли демоны, вроде змей, звероподобных существ и лисов.       Дэмин уже несколько раз задумывался не мог ли Мингли быть лисом. Но и тут не сходилось. Ведь даже заберись или обратись демон в человека, его настоящий облик бы пролезал наружу. Где тогда хоть что-то помимо этих проклятых глаз?       В сознании Дэмина всплыл образ вспыхнувшего янтаря. Он недовольно вздохнул и отошел от окна.       Не сходилось. Как и то, что он ни разу не замечал, чтобы Мингли питал страсть кого-то сожрать. А согласно написанному, лисы большие любители полакомиться человеческими сердцами. А для этого надо хотя бы не брезговать касаться людей. Тут у Дэмина возникли и другие вопросы к Мингли, но он их откинул.       Так с кем же я заключил сделку?       Его мысли прервал стук в дверь. Дэмин неспеша подошел и открыл, наткнувшись на взволнованный взгляд слуги.       — Новая смерть, — коротко сказал тот. — Умер сын семьи Иньшань. Вас вызывают.       Дэмин вздрогнул. Он надеялся, что до прибытия чароплётов больше ничего не случится.       Если его расчёты верны, чароплёты прибудут в Фушань сегодня днём или к вечеру. А значит, времени, чтобы во всём разобраться, оставалось до ужаса мало.       — И вот ещё, — сказал слуга, протягивая ему небольшой предмет, обёрнутый в платок. — Оставили внизу с написанной просьбой передать вам.       — Кто оставил? — тут же нахмурился Дэмин.       — Не знаю. Просто лежало.       — А записка где?       Слуга замялся.       — Не подумал, что она важна. Уже сжёг вместе с остальным мусором.       Дэмин взял предмет, на ощупь тот напоминал шкатулку. От него пахло так же, как от того неприятного чая. Он поморщился. Эту вещицу он спрячет и разберётся с ней позже. Сейчас его ждала очередная смерть.