Эхо Внутри

Кир Курседов Субботнее утро начиналось как типичный постшкольный отходняк — сон в три подхода, голова как вата, и желание исчезнуть в плейлисте на пару часов. Я же ебать как стараюсь учиться в школе. Оценки выпрашивать тоже тяжело! Сообщения Никиты в телеге — длинная цепочка мемов и приглашение в "Синий кит" — не оставляли мне шансов на отдых. mary_day Пс 13:13 Я уже забронировал столик нам 13:13 Через час чтоб все были 13:13 Суки 13:13 razedota @zxcursed, уебок, в метро через 20 минут чтоб был 13:15 juzacxz Чуваки я опоздаю 13:15

***

Мы вошли в кафе, которое пахло жареным кофе и корицей, и сразу заняли наш угловой диван. Никита сидел в центре, как модератор разговора, Рейз пытался напихать в уши наушники и шутил, Макс тянулся к телефону с почти священным трепетом. Я притворился, что слушаю — на самом деле просто задумался. Много о чем. Например, самое забавное: я чувствовал себя на грани двух миров — тот, который я показываю на эфире, и тот, в который возвращаюсь после выключения камеры. И почему-то в последнее время эти миры пересекались не там, где я ожидаю. Когда дверь кафе открылась, в помещение вошли две фигуры — одна знакомая мне по школе, другая — нет. Никита, как будто заранее зная, что это будет, поднял руку в знак приветствия: — Эй, Акума, Кусака! Идите к нам! "Кусака" тянул за собой Акумова, который выглядел так, словно только что вышел из темы "не хочу никого видеть". Он сел рядом со мной. Все помещение как будто слегка потемнело — не внешне, а в моем сознании. Его присутствие действовало как магнит, который тянул внимание, но я не понимал: почему. Мы здоровались странно — формально, но в глазах у обоих проскальзывала неуверенность. Разговор пошёл привычно: Никита рассказывал смешное, Рейз перебивал, Макс показывал мемы. Я пытался шутить, но слова как-то вязли на языке. В какой-то момент официант поставил на стол большой графин воды. Я с Акумой одновременно протянули руки — банальная бытовая сцена — и наши пальцы столкнулись. Контакт был коротким, но ударил по мне по-настоящему. Не изображение, а целое скопление запахов и звуков — влажный асфальт после ливня, скрип парадной двери, голос женщины, который резал как лезвие. Я почувствовал себя маленьким, испуганным и залитым стыдом — чужим стыдом, навязанным кем-то из другого времени. Он не принадлежал мне, но жил во мне, как если бы мои клетки вдруг узнали песню, которую я никогда не слышал. Картинка оборвалась. Что это было только что? Сергей запинаясь выдохнул, его зубы словно сжались. Я видел, как он втягивает воздух, как будто пытается вернуть себе дыхание. Изредка, когда кто-то смеялся в нашей компании, он смотрел в сторону и улыбался был не своим собственным лицом — так, как улыбаются в кадре: четко, натянуто, но с тенью в углу рта. Я понимал, что не могу больше притворяться. — Ты в порядке? — Да, да, всё норм, — он дрожал. Сильно. — Эй, Аки, пройдемся? — предложил я, без особой надежды, что он согласится. Он встал, не ответив. Выйдя на холодный воздух, мы отошли от окна звонкой компании и оказались рядом с витриной, в которой отражалось наше двоичное, разделенное на «он» и «я». — Скажи, что я не один видел это, — сказал он тихо. — Это был ты? Твое воспоминание? Я кивнул. Не знаю, что он именно видел, но это точно было что-то неприятное. Пальцы беспокойно теребили край кофейной салфетки в кармане куртки. Надеюсь, вопросов на эту тему не будет. — Я тоже, — сказал я, и тон у меня получился более мягкий, чем я запланировал. — Это было... не совсем приятно. Он посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло что-то едкое, но одновременно — мягкое, под который спрятана усталость. Мы вернулись к ребятам, но уже не в прежнем составе — внутри нас двоих что-то поменялось, как будто в музыке сменился лад. Сергей Акумов Никита — это человек, который умеет находить людей, где их быть не должно. Сегодня он с Мишей решили, что кафе и разговоры в компании помогут мне перестать думать о ненужной хуйне. Миша же был тем, кто делал этот выход незаметным: — Пойдём, посмотришь на людей, они тебе заряд дадут. На стриме я, конечно, улыбаюсь и матерюсь в нужные моменты, но в жизни — это железно, тяжелее. В этот день, заходя в кафе, я уже видел толпу, о которой говорил Никита. Он помахал рукой, я поймал его жест и, почти не думая, подошёл. Сесть пришлось рядом с тем сплитовым парнем. У Кира есть своя манера — он как артист. Он жестикулирует, произносит слова с выражением, его внимание — как прожектор. Я смотрел на него и думал: «Он похож на тех, кто умеет превращать любую боль в мелодию». Но когда наши руки столкнулись — это было не шоу. Внутри меня взорвался кадр: дом, маленькая кухня, запах дешёвого алкоголя. Я видел темноту, слышал тишину, наполненную обещаниями боли, чтобы забыть крики. Это было слишком горько и слишком близко — не потому что я контролировал кульминацию, а потому что моё тело помнило, будто бы это происходило со мной. Я отдёрнул руку. Сердце колотилось. Я слышал, как где-то вдалеке Макс засмеялся слишком громко, чтобы заглушить мое собственное дрожание. В этом состоянии любое внимание кажется камерой — в фокусе и в обличии. — Ты в порядке? — спросил меня Кир, и его голос звучал немного иначе — без шуточного оттенка, серьёзно. — Да, да, всё норм, — ответил я, пытаясь привести в порядок жест, подобный реплике для чата. Мне хотелось надеть маску «всё ок», потому что так проще. Но я не хотел обманывать Кира. Почему? Не знаю. Он выглядел как человек, который и сам заметил странность, и у которого есть ещё больше вопросов, чем у меня. Мы вышли на улицу, и я почувствовал, как холод пробирается под кожу, будто пытается смыть остатки видения. У меня есть привычка разбирать свои эмоции на прямых эфирах — сделать их смешными, и тогда боль становится товаром. Но сейчас меня никто не смотрел. Я вдруг осознал, насколько уязвим я становлюсь от одного прикосновения. — Скажи, что я не один видел это, — сказал я тихо. — Это был ты? Твое воспоминание? Кир кивнул. — Я тоже, — сказал он. — И мне... было больно по-своему. Мы оба вглядывались в друг друга, как будто пытались найти ответ на все свои вопросы.

***

В следующем дне я заметил, что даже простые случайности стали иметь последствия. Проходя между столами, мы несколько раз случайно задевали локтями друг друга. Каждый раз — новый фрагмент: чей-то детский крик, чужой запах парфюма, образ женского лица, горького и холодного. Иногда это было почти нежно, но чаще — это была острая боль, будто кто-то вкладывал в ладонь угли. Интересная вещь: на стриме я умею говорить о себе так, будто это не про меня. Здесь же, в реальности, слова не работают. Я не могу «отключиться от эфира», когда в моём теле кто-то включил ленту чужой жизни. Я начал понимать, что прикосновение — это не просто физический контакт. Это мост. И я — в нем, как один из постов. Кир Курседов Я начал замечать закономерность. Мелкие контакты — касание плеча, передача чего-то, случайный удар локтем — давали разную интенсивность отклика. Короткие прикосновения вызывали всплески — яркие, но недолгие. Длительные — врывались глубже, оставляя после себя странные пустоты и холод в теле. Я — артист по натуре, и мне привычно из всего делать историю. Но тут было не до шоу. Мы с ребятами решили относиться к этому серьёзно: Никита, с его природной любознательностью, предложил вести записи. Макс понимал технологии — он принес ноутбук и записывал простые данные: время контакта, его длительность, обстоятельства и первые ощущения. Рейз думал над практичным решением: «Если это реальное явление, мы должны понять, есть ли в нём паттерн». Я предложил — как эксперимент — контролировать прикосновения. — Держите руку открытой на столе, — сказал Миша, будто режиссёр, — Мы будем фиксировать, что происходит, когда контакт длится 1 секунду, 3 секунды, 10 секунд. — Я чувствовал, как от его голоса по столу пошла лёгкая дрожь — не страх, а азарт исследователя. Мне было интересно найти правило, закон, объяснение. Нужно ведь как-то научиться это контролировать? Сережа участвовал в эксперименте робко, но охотно. Он — стример по духу — привносил свою манеру: он шутил, но в каждой шутке пряталась серьёзность. Его сарказм работал как щит, но глаза выдавали его. При первом контролируемом контакте, когда он положил ладонь в мою открытую руку на одну секунду, мы оба вздрогнули. В моей голове проскользнул образ: кухня с ярким лампочкой, женщина в халате, пустые тарелки, и голос, который обвинял. Не успел понять, в чем именно. Моё тело отозвалось тошнотой, и я некоторое время не мог вдохнуть нормально. Мы записали всё. Макс вбивал данные в таблицу, Никита пытался исключить влияние внешних факторов, Рейз делал вид, что ему всё равно, но держал полуулыбку у рта. Эксперимент не был научным, но он дал нам понимание: чем сильнее были эмоции в воспоминании, тем сильнее "эхо" в теле. И ещё одно — некоторые воспоминания проявлялись с одинаковой регулярностью, будто у них был собственный ритм. Сергей Акумов Чем больше мы внедрялись в этот процесс, тем сильнее я ощущал себя на грани. В эфире я научился оборачивать свои переживания в сарказм. В жизни — это стало сложнее. Я чувствовал чужую боль так ярко, что иногда переставал различать, что моё, а что не моё. Это начало давать побочный эффект — я стал нервничать, стал бояться новых прикосновений не потому, что они сами по себе болезненны, а потому что они приносят чужие шрамы в моё пространство. Я и со своими справиться не могу Мы договорились о простых правилах: фиксировано, сообщать друг другу, если что-то приходит, и не трогать друг друга умышленно без надобности. Но даже так — контакт в школе неизбежен: передачи чего-то, толчки в коридоре, случайные прикосновения. И чем чаще это происходило, тем яснее становилась мысль: это закономерность. В одной секунде я мог увидеть тонкий, но болезненный фрагмент, в другой — проскользнуть по радости, которую человек испытывал когда-то. Я начал относиться к Киру иначе. Его внешний блеск и артистичность не отменяли глубины, которую я видел в его воспоминаниях. Громко и красиво на сцене, тихий и ранимый за кулисами. А у меня внутри собралась тяжесть. Я не знал, готов ли я к тому, чтобы стать хранилищем чужого прошлого. Но вместе с тревогой пришло и любопытство. Что если это не проклятие, а... инструмент? Что если, прикоснувшись, можно увидеть причины, понять людей глубже? Миша сказал это прямо: «Это может быть возможностью понять друг друга». Никита, с его детской жаждой исследовать, уже представлял схему, где мы — как лаборатория. Мы, наверное, наивны. Но у подростков есть та опасная смелость, которая толкает в пропасть ради ответа. Я не знал, что дальше, но понимал: простого возвращения к прежней жизни не будет. И каждый раз, когда наши ладони случайно встречались, я чувствовал, как мир между нами становится тоньше — как натянутая струна, на которой можно сыграть самую жестокую ноту.