Лимоны

Возмездие как искусство Аудитория университета гудела равнодушным гулом. Высокие окна отбрасывали на пол столбы света, в которых кружилась меловая пыль. Гедеон сидел с идеально прямой спиной, его конспект был образцом каллиграфического порядка. В двух шагах, развалившись через сиденье, Люмьер небрежно строчил что-то на полях «Гражданского кодекса». Лектор монотонно вещал об основах римского права. Внезапно Гедеон почувствовал настойчивое, плавное давление на бедро. Он не дрогнул, лишь костяшки его пальцев, лежавших на странице, побелели. Люмьер, не сводя глаз с преподавателя, наклонился к его уху. —Скажи-ка, мой будущий диктатор… Не находишь, что наш профессор читает лекцию с энтузиазмом покойника, зачитывающего завещание, в котором ему ничего не оставили? Гедеон ответил, не поворачивая головы, голос его был ледяным: —Если бы я был диктатором, первым указом запретил бы болтовню на парах. Концентрируйся. — Но я концентрируюсь! — парировал Люмьер. — Я как раз концентрируюсь на вопиющем противоречии. Вон он вещает о «справедливости», а галстук на нём стоит половины моей стипендии. Чистейшая диалектика. — Твоя диалектика пахнет саботажем. И зачем тебе, юристу, эта лекция? Ты же это уже проходил. — Ради удовольствия твоего общества, — без заминки ответил Люмьер, поворачивая к нему голову. — И чтобы освежить в памяти, как создавались законы, которые тебе, будущему политтехнологу, предстоит так виртуозно обходить. — Я буду их не обходить, а формировать, — поправил Гедеон. В его глазах мелькнула знакомая Люмьеру искра — смесь раздражения и живого интереса. Рука Люмьера под столом снова задвигалась, теперь её цель была куда определённее. Гедеон замер, дыхание его на мгновение прервалось. Вся его концентрация рухнула под натиском этого дерзкого прикосновения. Он медленно повернул голову. Его глаза в полумраке аудитории горели холодным огнём. Когда губы Люмьера снова приблизились к его уху, Гедеон опередил его. Его ответ прозвучал низко и тихо на безупречной латыни: —Suaviter in modo, fortiter in re. «Мягко в манере,решительно в действии». Люмьер узнал девиз иезуитов. Его пальцы непроизвольно ослабили хватку. Гедеон продолжил, его латынь была тише шёпота, но яснее любого крика: —Tibi iam nunc promitto… Patere tua vincula. Te… sic tractabo, ut membra tua ipsa deficiant et stare non possis. Usque ad finem. «Я уже сейчас тебе обещаю…Смирись со своей участью. Я буду обращаться с тобой так, что конечности твои откажут и стоять ты не сможешь. До самого конца». Дерзкая улыбка сползла с лица Люмьера, сменившись румянцем и смесью страха и жгучего предвкушения. Он резко убрал руку, будто коснулся раскалённого металла. --- Звонок прозвенел, как приговор. Едва они вышли в коридор, сильная рука схватила Люмьера за запястье. Гедеон, не говоря ни слова, коротким властным кивком указал на заброшенную аудиторию для семинаров. Дверь захлопнулась, ключ повернулся с громким щелчком. Люмьер был прижат к стене, а губы Гедеона нашли его в жадном, требовательном поцелуе, в котором было и наказание, и начало обещанного возмездия. Когда они оторвались, Люмьер тяжело дышал. —Ну? Это начало твоего латинского… урока? Гедеон проигнорировал вопрос. Его пальцы вцепились в прядь светлых волос. —Ты выучил, наконец, категорический императив Канта? Или твои мысли были заняты чем-то более приземлённым? — Боже мой, Гедеон, серьёзно? Я думал о том, как хочу, чтобы меня жёстко выебали, а не о немецких философах. Гедеон низко заурчал. Он наклонился, медленно проведя кончиком носа по его шее от мочки уха до ключицы. Люмьер вздрогнул. —Учёба всегда важнее, — ровно произнёс Гедеон. — Особенно сейчас. Так что начнём устный зачёт. Одной рукой он продолжал держать Люмьера, другой схватил с ближайшего стола учебник по философии. —Вопрос первый. Сформулируй категорический императив Канта. За правильный ответ — поцелуй. За ошибку… — он многозначительно посмотрел на его губы, — …буду учить тебя дальше. Люмьер, дрожа от возбуждения и ярости, закатил глаза. —«Поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой, ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом». — Принято. Второй поцелуй был медленнее,глубже. — Вопрос второй. В чём различие между гипотетическим и категорическим императивом? —Чёрт… Гипотетический — «если хочешь Х, сделай Y». Условный. А категорический… безусловный. Должен, и всё тут. Как твои руки сейчас. — Примитивно, но верно. Третий поцелуй был нежным,но от этого не менее всепоглощающим. — Третий вопрос. Что, согласно Канту, является высшим благом? —Это… добродетель и счастье вместе. Достойное счастье. — Люмьер открыл глаза. — Как сейчас. Я чувствую себя добродетельным, отвечая на твои дурацкие вопросы, и чертовски счастливым, когда ты целуешь меня. На этот раз Гедеон рассмеялся — коротко, глухо, искренне. —Неожиданно поэтично. Когда они оторвались, дыхание у обоих сбилось. Гедеон внезапно отстранился, поправив воротник. —Перемена почти кончилась. Нам ещё нужно добраться до корпуса на другом конце кампуса. Приведи себя в порядок. Люмьер уставился на него в немом шоке. —Что?! Ты издеваешься? Это нечестно! Ты не можешь просто разжечь всё это и сказать «ой, опаздываем»! Гедеон уже собрал вещи. —Нечестно? А трогать меня на лекции, когда я пытался слушать, было честно? Ты получил ровно то, что заслужил. Урок усвоен. Идём. Он вышел, оставив Люмьера одного — с телом, требующим завершения, и с яростным желанием доказать этому тирану, кто задаёт правила. --- Люмьер нагнал его на лестнице, грубо развернув к себе. —«Урок усвоен»? Ты серьёзно? Ты думаешь, это была игра? Чтобы ты преподал мне урок? —Ты начал. Я закончил. Всё просто. —Ничего не просто! Это было приглашение! А ты превратил его в экзамен! Вокруг начали собираться взгляды. Гедеон холодно снял его руку со своего рукава. —Контроль эмоций. Ещё один предмет, по которому тебе нужны дополнительные занятия. Мы опаздываем. — Нет. — Люмьер шагнул вперёд, блокируя путь. Его голос приобрёл новую, холодную твёрдость. — Ты хочешь дисциплины? Хорошо. Но игра идёт по двум сторонам. Ты не можешь завести меня до предела и просто уйти. Это несправедливо. И ты это знаешь. Гедеон замер. —Что ты предлагаешь? —Пари. Мы идём на пару. И если до её конца ты хоть раз посмотришь на меня не как на студента, а как на человека, который тебя заводит… ты проиграл. И тогда всё продолжается на моих условиях. —А если нет? —Тогда ты выиграл. Я оставлю тебя в покое. На целую неделю. Полный нейтралитет. Гедеон молчал несколько секунд. Неделя без этой настырной теплоты… это была бы победа, похожая на поражение. —Ладно. Пари принято. --- Им пришлось бежать. Они ворвались в аудиторию в последние секунды. Гедеон уставился на лектора с ледяной безупречностью. Люмьер терпел, стиснув зубы. Через десять минут он наклонился, будто за ручкой. —«Твои недостатки — это твоё нежелание считаться с чувствами других». Дарси в начале был не лучше. Гедеон не дрогнул. Но перо в его руке на секунду замерло. Через пару минут Люмьер поправил конспект: —«Мой характер, надеюсь, не так уж скверен. Но я не умею сносить обиды». Очень знакомое чувство, не находишь? Гедеон медленно перелистнул страницу. Его плечо было неестественно напряжено. Люмьер наклонился вновь, губы почти коснулись уха: —«Я так долго боролась… Напрасно. Я должна сказать тебе, как сильно я люблю тебя». Гедеон замер. Совсем. Он медленно повернул голову. Их взгляды встретились. В его глазах не было гнева — только осознание, поражение и то самое, чистое внимание, которого жаждал Люмьер. Он проиграл. Они оба это знали. Гедеон молча отвел взгляд, снова уставившись в конспект. Но его ухо покраснело. А уголок рта дрогнул в начале улыбки — улыбки поражения и признания. Люмьер откинулся на спинку стула, чувствуя головокружительный триумф. Пари было выиграно. --- Последние минуты пары были самыми долгими в жизни Гедеона. Звонок прозвенел, как освобождение и приговор. Он медленно складывал вещи. Люмьер не двигался. Когда Гедеон встал, он мягко, но неотвратимо взял его под локоть. —Ну что же, мсье Дарси. Похоже, твоё упрямство потерпело фиаско. Условия помнишь? «Где» и «когда» выбираю я. И «когда» — это сейчас. Он повёл его в старый библиотечный фонд, в узкую каморку, пахнущую пылью и старым переплётом. Дверь закрылась на ключ. Вся игривость исчезла с лица Люмьера. —Ты довёл меня до точки кипения, а потом попытался уйти, как будто мои чувства — помеха в твоём графике. Он сделал шаг вперёд, заставляя Гедеона отступить к столу. —Ты любишь уроки? Тогда вот тебе ещё один. О последствиях. Он упёрся ладонями в стол по обе стороны от Гедеона. —На ближайший час эта комната — моё королевство, а ты — мой пленный аристократ. Первое правило: никаких лекций. Никакой латыни. Только то, что диктует моё «нежелание сносить обиды». Прежде чем Гедеон успел ответить, Люмьер прижался губами к его шее в том месте, где бился пульс. Это была не ласка, а метка. Его руки скользнули под рубашку. Ладони прижались к обнажённой коже — к рёбрам, к плоскому животу. Гедеон резко вдохнул. —Осторожнее, — прошептал Люмьер прямо в его губы. — Здесь тонкие стены. Его пальцы сжимали, мяли, заставляя каждую клетку тела откликаться. Гедеон, стиснув зубы, подавил стон. Люмьер плавно прижался к нему всем телом. Бёдра Гедеона упёрлись в столешницу. —Садись. Гедеон медленно опустился на твёрдую поверхность. Люмьер встал между его коленей. Его руки скользнули ниже. Затем Люмьер наклонился, взял Гедеона за лодыжку и, не сводя с него глаз, поднял его ногу, поставив ступню на стол рядом. Жест был невероятно интимным и властным. —Раздвинь ноги. Шире. Гедеон, с лицом, залитым румянцем, позволил второй ноге раздвинуться. Он был пойман, раскрыт и полностью во власти. Люмьер положил ладони на его колени, большие пальцы начали рисовать медленные круги на внутренней поверхности бёдер. —Видишь? Это и есть гармония. Ты — идеальный инструмент. И сейчас я буду на тебе играть. И он снова поцеловал его, заглушая любые протесты, пока его руки продолжали свою тихую, развращающую работу. --- Люмьер не спешил. Его поцелуй был глубоким, исследующим. Пока их языки сплетались, его большие пальцы медленно смещались выше. Гедеон откинул голову назад. Глаза закрыты, челюсти сжаты, но прерывистые звуки вырывались из его горла. Люмьер оторвался от его губ. —Уже не такой разговорчивый, мой профессор? Где твоя латынь? Твои логические конструкции? В ответ Гедеон лишь глубже вжался в стол, когда пальцы Люмьера, наконец, нашли свою главную цель. Он не стал сразу хватать, лишь прижал к нему ладонь и начал медленно, с невыносимым давлением тереть. Гедеон выгнулся. Глухой стон вырвался из его груди. —Тихо, — снова зашипел Люмьер. — Я же сказал — тихо. Или ты хочешь, чтобы кто-то услышал? Он усилил нажим. Гедеон, казалось, перестал дышать. —Посмотри на меня. С огромным усилием Гедеон приоткрыл глаза. Его взгляд был мутным, полным животного страха и всепоглощающей жажды. —Хорошо. Запомни это. Запомни, кто довёл тебя до этого. И, наконец, его пальцы нашли молнию. Медленный, шипящий звук разрезал тишину. Люмьер не отводил глаз от лица Гедеона. Его ладонь скользнула внутрь. Гедеон зажмурился, тело напряглось в последней, тщетной попытке сопротивления. Но было уже поздно. --- Голос Гедеона прозвучал хрипло, с надрывом. —И чего… чего ты хочешь добиться, Люмьер? «Секс — это последний кричащий жест отчаяния тех, кто не может любить»? Или «Подобно кошмару, давит на грудь невыразимая тяжесть горячей ласки»? Неужели… тебе правда этого хочется? Власти над сломленным? Это так… банально. Люмьер медленно вынул руку и отступил на шаг, скрестив руки. —Ах, Боже мой. Ты всё ещё пытаешься читать лекции. Даже сейчас. Прячась за цитатами, как за доспехами. Он шагнул вперёд, не касаясь его. —Мне не нужна власть над «сломленным». Сломленный — это скучно. Мне интересен ты. Настоящий. Тот, который задрожал от моего прикосновения. Тот, который сейчас лежит тут, цитируя Кафку, но твёрдый, как сталь, от моих рук. Это — противоречие. Это — истина. Люмьер наклонился, опершись руками о стол. —Я не хочу сломать тебя. Я хочу докопаться. До той сути, которую ты так тщательно прячешь. Ты спрашиваешь, чего я хочу? Я хочу, чтобы ты перестал думать словами мертвецов. Чтобы ты, хотя бы на минуту, почувствовал всё это сам. Без ярлыков. Просто… почувствовал. А потом уже решай, что это было. Отчаяние? Похоть? Или что-то третье, для чего у твоих философов не хватило смелости придумать название. Он выпрямился. —Так что выбери. Либо ты продолжаешь эту жалкую пародию на семинар. Либо… — Люмьер медленно провёл кончиком пальца по внутренней стороне его бедра, заставив всё тело Гедеона содрогнуться, — …либо ты закрываешь рот. Гедеон смотрел на него. Стена из цитат дала трещину. Он не сказал ни слова. Медленно, почти незаметно, он кивнул. Люмьер понял. Его руки снова нашли своё место, но теперь их движения были иными — не мстящими, а утверждающими, познающими. Это был диалог на языке, который не нуждался в словах. Урок закончился. Началось что-то другое. --- Он поднял глаза, снова поймал взгляд Гедеона — уже затуманенный, дикий, полный немой мольбы. И в этот момент Люмьер сделал последнее, самое безжалостное движение — глубоко, до самого корня, и замер. Бастион пал. Из груди Гедеона вырвался звук — сдавленный, хриплый, похожий на стон умирающего. Его тело затряслось в серии сильных, неконтролируемых толчков. Когда конвульсии стихли, Люмьер медленно отпустил его и отстранился. Он тяжело дышал. Гедеон лежал неподвижно, глаза закрыты, грудь вздымалась рывками. Люмьер поднялся и встал над ним. —Вот она, — тихо проговорил он. — Твоя красота. В момент гибели контроля. Он отвернулся, поправляя одежду. Урок был окончен. --- Гедеон лежал, ощущая, как мир медленно собирается из осколков. Физическое опустошение было тотальным. Но в этой пустоте уже прорастала новая, страшная мысль. Он не просто испытал наслаждение. Он пережил катарсис. Он открыл глаза и повернул голову. Люмьер стоял у стеллажа, спиной к нему, плечи неестественно напряжены. — Люмьер, — хрипло позвал Гедеон. Тот вздрогнул, но не обернулся. —Доволен спектаклем? Гармония достигнута? Красота гибели оправдала средства? Гедеон с трудом приподнялся на локтях. —Нет. Не гибели. Преображения. Люмьер медленно обернулся. Его лицо было бледным, глаза — пустыми. —Что? —Ты был прав, — Гедеон опустил ноги со стола и подошёл к нему. — Про Кафку, про Ремарка — это щит. Про Мисиму… тоже щит. Ты хотел докопаться до сути? Ты докопался. Суть не в том, чтобы сломать. Суть в том, чтобы заставить увидеть. Я увидел. Ты не хотел власти над сломленным. Ты хотел… чтобы я признал, что эта стена существует. И что ты можешь через неё пройти. Это не банально. Это ужасающе. Люмьер смотрел на него, и его губы задрожали. Вся его бравада рассыпалась в прах. —Я… — начал он и замолк. —Ты доказал свою точку, — закончил за него Гедеон. Его рука медленно поднялась и коснулась его щеки. — И теперь ты в ужасе от того, что нашёл по ту сторону. Не так ли? Люмьер закрыл глаза и коротко кивнул. В этот момент Гедеон понял всё. Это не была игра. Это была отчаянная попытка достучаться. И теперь, добившись своего, Люмьер был парализован страхом, что разрушил всё навсегда. Гедеон притянул его к себе. Не для поцелуя. Для объятия. Жёсткого, почти грубого. —«Подлинная храбрость… в том, чтобы жить, когда живешь, и умирать, когда умираешь», — тихо прошептал он ему на ухо. — Ты заставил одну часть меня умереть. Теперь будь достаточно храбр, чтобы жить с тем, что осталось. Люмьер вздрогнул, потом его тело обмякло, и он спрятал лицо в плече Гедеона. Это был просто выдох. Сдача. Они стояли так посреди разгромленной тишины — оба раздетые догола духовно, оба проигравшие и выигравшие в одной странной битве, исход которой был не концом, а пугающим началом.