Лимоны

Люмьер добрался до линии бедер. Он почувствовал запах его кожи, смешанный с тонким ароматом мыла и чего-то сугубо индивидуального, гедеоновского. Он задержался там на миг, вдыхая его, чувствуя, как под тонкой тканью боксеров пульсирует живая, взведённая плоть. Он посмотрел наверх, на профиль Гедеона, искажённый подавляемым наслаждением. — Смотри на меня, — приказал Люмьер, голос его был хриплым, но не терпящим возражений. — Ты должен видеть это. С огромным усилием Гедеон повернул голову, опустил взгляд. Их глаза встретились в тот самый миг, когда Люмьер губами, а затем и языком, провёл по всей длине твёрдого, отчётливого выступа через ткань. Гедеон резко выдохнул, и его веки дрогнули, но взгляд не отвел. Это было частью договора. Видеть. Осознавать. Только тогда Люмьер, не сводя с него глаз, отодвинул последний барьер. Он освободил его от тугой ткани, и тяжелый, упругий член напряжённо выпрямился, касаясь низа живота. Люмьер секунду просто смотрел, изучая, как изучал бы совершенное оружие. Затем он наклонился и, не мигая, взял всю длину в рот, одним глубоким, неумолимым движением. Во рту у него вспыхнули сразу все вкусы — соль, кожа, чистая, неистовая мужественность. Горло сжалось рефлекторно, но он подавил рвотный позыв, расслабил челюсть, приняв его полностью. И главное — он не отводил глаз. Он видел, как сознание на секунду померкло в глазах Гедеона, как его рот приоткрылся в беззвучном крике, как всё его тело выгнулось в немой, судорожной дуге, впиваясь пальцами в дерево стола. Это было не просто удовлетворение желания. Это был акт обладания, доведённый до крайней, почти невыносимой степени интимности. Люмьер не просто делал минет. Он поглощал, принимал, доказывал своей готовностью принять всё, что Гедеон мог дать, что он не боится ни его силы, ни его потери контроля. И заставлял Гедеона наблюдать за каждым мгновением своего собственного распада. Гедеон не издал ни звука. Но тишина, которой он пытался себя окружить, была громче любого стона. Она дрожала в сжатых челюстях, в набухших венах на шее, в судорожном подрагивании мышц живота. Люмьер чувствовал всё это под своими губами, под языком, ласкающим чувствительную головку, под лёгким, едва уловимым давлением зубов на основание. Он работал медленно, с той самой методичной дисциплиной, о которой говорил Гедеон — не жадно, а изучающе, как если бы стремился запомнить каждую реакцию, каждую микроскопическую судорогу. Он отстранился на мгновение, оставив член блестящим и пульсирующим на холодном воздухе. Слюна тянулась тонкой нитью. — «Безмолвие... есть высшая форма крика», — процитировал он шёпотом, глядя снизу вверх на лицо Гедеона, искажённое усилием. Его собственный голос был хриплым от напряжения. — Мисима бы оценил. Но я... я хочу слышать. И снова он погрузился в него, на этот пустив в ход руки. Одна ладонь легла на низ живота Гедеона, чувствуя, как там всё сжимается и горит, пальцы другой сомкнулись у основания члена, создавая тугой, горячий обруч. Ритм его движений головой стал чуть быстрее, чуть настойчивее, но всё ещё контролируемым — не хаотичные толчки, а точные, глубокие погружения, каждый из которых достигал самой глубины горла. Гедеон закинул голову, его дыхание превратилось в серию коротких, резких выдохов через нос. Его руки оторвались от стола и впились в волосы Люмьера, но не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы прижать сильнее, глубже, в бессознательном, отчаянном поиске точки, где это невыносимое напряжение наконец разрядится. Контроль трещал по швам, и последним бастионом оставалось лишь горло, сжимавшее любой звук. Люмьер почувствовал, как под его ладонью на животе мышцы стали твёрдыми, как камень, как учащённо забилось сердце. Он знал признаки. Он ускорился ещё, добавив ловкий поворот языка при каждом движении вверх, сосредоточив всё внимание на самом чувствительном месте под головкой. Его собственное тело горело, тесные джинсы стали пыткой, но это было не важно. Важен был только человек на столе, на грани того, чтобы его безупречная тишина наконец взорвалась.