1
16 октября 2025 г., 11:17
Любовь началась с соли.
Густой соли. Которая обволакивает дрожащую кожу меловым теплом и застывает, словно осколки стекла, меж тонкими волосками, ища воду, ища солнце, ища пену.
Соль потрескивала у него на языке и жгла глаза. Она скользила по морщинистым подушечкам пальцев, забивалась в тонкие волоски на руках, в крошечных трещинах под ногтями больших пальцев, в укромный изгиб за ухом. Под палящим солнцем она высыхала, белела на коже и осыпалась с предплечий мелкими хлопьями.
— Господи, Джимми, перестань облизывать себя, — сказала ему мама. — Ты старая хрустящая креветка. — Она тепло улыбалась, прислонившись бедром к металлическому дверному косяку их маленького красно-белого мобильного домика. Между свеженакрашенными ногтями кораллового цвета торчали ватные шарики, на голове сеточка поверх бигуди, а в пальцах лениво дымилась «Лаки Страйк».
Она всегда называла его старой хрустящей креветкой, когда была счастлива — когда пятничное свидание после смены в закусочной Лу удавалось, и она возвращалась домой, где Джеймс уже лежал в постели, а тарелка из-под кукурузных хлопьев была вымыта и сушилась в раковине. Она снимала мятно-зеленые кукольные туфельки, розово-белая кружевная шапочка официантки всё ещё держалась на шпильках в её кудрях. Целовала сына в лоб, заглушая шум прибоя. Джеймс притворялся спящим, пока она перебирала корзину с одеждой — свежей, высушенной на солнце и только что снятой с бельевой верёвки. Она искала его маленькие бледно-голубые плавки и оставляла их на кровати.
Утром, под звон будильника с Багзом Банни, он находил их первым делом. Это был знак: всю субботу он проведёт по пояс в солёной воде и песке.
Когда Джеймсу было десять лет и четыре месяца, он выключил радио во время финальных титров фильма "Малыш Циско", встал на цыпочки и вымыл в раковине миску из-под кукурузных хлопьев. Проверил, плотно ли закрыта сетчатая дверь, и выдавил на язык немного зубной пасты, чтобы мама решила, что он почистил зубы. Потом он забрался на свой маленький диванчик-кровать и лежал, мечтая о соли. О том, как она вспыхивает и шипит в белой пене прибоя. О том, как бледно-голубые плавки облепляют ноги в тёплой воде, а потом, под палящим солнцем Лонг-Бич, становятся жёсткими от высохшей соли.
Он все ждал и ждал поцелуя с запахом жевательной резинки на своем лбу. Ждал, заснул и видел сны. А проснулся утром от визга будильника «Багзом Банни» и тишины пустого трейлера. На кровати не лежали бледно-голубые плавки. На металлической дверной ручке не висела кружевная шапочка официантки.
Его мама сходила с освещенного луной бордюра у пирса, посмотрела не в ту сторону и упала под капот вишнево-красного «Крайслера», который мчался послушать Тедди Эдвардсав кафе «Маяк» на Хермоса-бич.
Тетя Джеймса забрала его к себе.
Тётя Кэт жила далеко, в долине Сан-Фернандо, среди выжженных солнцем полей, на каком-то курином ранчо под названием «Резеда». Её дом не был сделан из металла и не стоял на колёсах. Сетчатая дверь не дребезжала на ветру.
Её дети, Рон и Сьюзен, ели «Кикс» вместо кукурузных хлопьев и не слушали по пятницам «Малыша Циско». Когда Джеймс спросил, любят ли они слизывать соль с кожи после целого дня в волнах, они удивлённо переглянулись и сказали, что были на пляже всего один раз.
Тёте Кэт и дяде Рону, похоже, приходилось почти два часа трястись в старом фургоне через перевал Лас-Вирхенес до пляжа Зума. А когда они наконец добирались туда, времени хватало лишь на фруктовое мороженое, окунуть ноги в ледяную воду и снова собираться в обратный путь.
С тех пор Джеймс не пробовал соль. Его лоб оставался чистым и свежим, без соли. Маленькая ямочка за ухом была такой же стерильной, как только что вымытая ладонь.
Когда ему исполнилось семнадцать, он запрыгнул на пассажирское сиденье старого «Бьюика» отца Билли Мэддена и вручил тому пачку денег, накопленных за паковку продуктов, — на бензин. Они ехали и ехали, пока не добрались до шипящих соленых волн, набегающих на песок Санта-Моники, где солнце растекалось золотом.
Там горел костер и охлажденные бутылки «Пабст». Девушки в крошечных белых купальниках и одни и те же четыре аккорда, которые снова и снова звучали на старой дешевой гитаре. И когда Джеймс взял Лизу Керни за руку и повел ее в тихое, нетронутое русло бархатистого песка и приливных заводей и позволил ей провести своими кораллово-розовыми ноготками по его обнаженной груди, собирая маленькие капельки песчаной воды, он слизнул соль с ее кожи в том месте, где шея переходила в плечо, и на вкус она напоминала старую креветку с хрустящей корочкой.
