2
16 октября 2025 г., 11:17
Воздух врывается в легкие Джеймса, когда он задыхаясь жадно глотает его, вылетая из воды, как ракета. Ноги судорожно бьются под ним, пытаясь нащупать опору в бурлящих потоках, когда очередная волна накрывает его лицо, с резким стуком лишая легкие доступа к кислороду. Ему нужно подняться. Нужно найти доску. Нужен воздух.
Его тело несется сквозь бурлящую пустоту, разрываемое цепкими пальцами воды, в то время как водоросли затягивают его за голени все дальше и дальше в темные глубины. У него возникает яркое ощущение, будто черная, как сталь, рука тянет его за лодыжку, прочь от поверхности, и он отчаянно борется, бьется изо всех сил, пока не понимает, что это петля на щиколотке и доска тянут его на поверхность, к жизни.
Наконец, обветренные пальцы нащупывают шершавое, воскообразное волокно, и солнце с бризом обдают его лицо мощным порывом ветра. Они смывают волны и пену, прилипшие к его коже и легким, пока не остается только соль на его улыбающемся лице.
— Не повезло, Джимми! — кричит Роб. — В следующий раз, когда волна тебя опрокинет, по крайней мере, будь любезен не делать вид, что тонешь. Я пропустил чертову примо бочку, пока ждал, когда ты всплывешь.
Джеймс забирается на доску и падает на спину, грудь тяжело вздымается.
— В следующий раз я постараюсь быть более внимательным, — говорит он. Жаркое солнце ощущается на его потрескавшихся губах как поцелуй.
— На следующей неделе продержись десять минут на такой волне, не упади, и ты получишь приличную сумму наличных, благодаря ISF.
Джеймс поворачивает голову посмотреть на Роба. Тот лениво сидит на своей доске. Его мокрая спина покачивается в такт волнам в ожидании следующей волны. Правдивость слов друга тяжким грузом давит ему на грудь, лишая удовольствия дышать прохладным морским бризом.
Он знает так же хорошо, как знает свое собственное имя, что Международный фестиваль серфинга на следующих выходных в Хермоса-Бич - это его последний шанс наконец-то заработать достаточно очков. Пройти чертову квалификацию и стать про. Если он справится, это будет означать целую череду соревнований в новом году. Еще немного наличных, поездок вверх и вниз по побережью, жить на заднем сиденье старого универсала дяди Рона, просыпаться каждое утро до восхода солнца, думая только о том, сколько минут пройдет, прежде чем он поймает первую бочку.
Однако, если он проиграет, то вернется на верфь Лонг-Бич, пока не наскребет на участие в квалификации. Тело Джеймса обмякает на доске, его разум затуманивается.
— Эй, чувак, расслабься, — говорит Роб, прерывая его размышления. — Я даже отсюда слышу, как у тебя мозги лопаются.
Джеймс вскрикивает, когда ему на лицо попадает пригоршня морской воды.
— Отвали! Как я успокоюсь, если ты пытаешься меня утопить, придурок, — смеется он. Он приподнимается на доске и делает длинные, медленные движения руками, разминая мышцы шеи. Перед ним расстилается бескрайняя синева, вопрос и ответ одновременно. Он вздыхает и проводит пальцами по мокрым спутанным волосам, откидывая назад слишком длинную челку, ставшую почти белой от слепящего солнца. Маленькие капельки воды стекают по его бокам и возвращаются обратно в океан соленой струйкой.
— Но, если серьезно, приятель, — продолжает Джеймс. — Я не могу вернуться в доки на полный рабочий день. В этом году я должен заработать как минимум тысячу или две, или... — Он замолкает. Роб хмыкает.
Джеймс наклоняется вперед, опираясь на локти, и краем глаза наблюдает, как Роб собирает свои длинные вьющиеся волосы в свободный пучок. Волнистые, скользкие от соли пряди в лучах восходящего солнца выглядят как черный шелк, и грудь Роба поднимается и опускается в такт легким покачиваниям доски. Мышцы живота перекатываются под кожей, когда он пытается удержать равновесие. Роб заправляет последнюю выбившуюся прядь мокрых волос. От этого зрелища у Джеймса становится тепло и сухо в горле, как бывало каждое раннее утро в течение последних двух лет, пока они дрейфуют бок о бок на бархатных волнах.
— Джимми, — наконец произносит Роб, глядя прямо перед собой. — Знаешь, те парни из «Вэлз» стучались в твою дверь с тех пор, как ты впервые появился на этом пляже, и предлагали спонсорство, как только ты станешь профессионалом.
— Они говорят это каждому новичку, — перебивает Джеймс, но Роб пристально смотрит на него.
— Вот что я тебе скажу, я катаюсь на этих волнах на этом участке пляжа с восьми лет, приятель, и они ни разу мне не позвонили. И ты, старина, давно уже не новичок.
Джеймс выдавливает из себя смешок и брызгает водой в сторону Роба.
Роб прав. Он уже не молод — на самом деле, нет. Почти каждый парень на последних отборочных был моложе, чем он сам, когда впервые ступил на борт военного корабля.
— Извини, — говорит он, качая головой и обращаясь к воде. — Ты же знаешь, какой я бываю.
Роб знает. За два года дружбы и почти ежедневных прокатов вдоль сонного побережья Лос-Анджелеса Роб научился узнавать тот далекий темный взгляд, который иногда появляется в его глазах. Темнота, которая тянет его вниз, прочь от шуток, смеха и радости полета над океанскими брызгами на блестящей вощеной доске, и вместо этого погребает его в своих глубоких, невидящих глубинах.
Роб видит и не спрашивает как и почему, а мягко и медленно тянет его обратно. Он протягивает Джеймсу руку без жалости. Джеймс знает, что, возможно, это единственная причина, по которой Роб Депол стал его самым давним другом на сегодняшний день.
И все же, то, чего Роб не знает, может заполнить целый океан. Они оба прекрасно понимают, что Роб всегда ходил на цыпочках только по самой верхушке айсберга, которым является Джеймс Кэмпбелл. Роб никогда не спрашивает, никогда не выпытывает. Он рассказывает Джеймсу историю своей жизни и своих родителей, о местах, где он бывал в отпуске, и о том, как его девушка Лори наклоняет голову, когда пьет молочный коктейль. Он говорит ровно, уверенно, как легкий ветерок в терпеливых штилях в перерывах между прокатами, когда они сидят на своих досках и ждут, и он ни разу не задал Джеймсу ни одного вопроса в ответ. Заполняет тишины своими историями за них обоих, и Джеймс бесконечно благодарен ему за это. Но это — темнота, пустота, неравновесие — все равно присутствует.
Роб не знает, что причина, по которой Джеймс спал на пляже в старом универсале, когда они впервые встретились, заключалась в том, что всего за несколько месяцев до этого он сошел с военного корабля. Который только что вернулся с побережья Вьетнама, и ему было некуда идти и нечем заняться. Он не знает, что Джеймс никогда больше не возвращался в маленький трейлерный парк на Лонг-Бич, где на металлической дверной ручке каждый вечер висела мамина кружевная шапочки официантки. Он не знает, что Джеймс застрелил человека в упор, лицом к лицу, и глядя на умирающее тело, он понял, что парень был настолько юн, чтобы даже не мог иметь водительское удостоверение. Он не знает, что Джеймс думает о том, как бедра Роба прижимаются к гладкому дереву доски. Во время четырнадцатичасовой смены на верфи он думает о точном, неизменном процессе, как Роб собирает волосы в пучок.
Роб усмехается, легкая улыбка появляется в уголках его тонких губ, ложится на живот, и начинает грести в гладкую синюю даль.
— Да, старина, я знаю, — бросает он через плечо. — Капризный старый говнюк, сидишь тут на своей морщинистой заднице и мечтаешь, чтобы мы, молодые сопляки, не позорили тебя на каждой волне.
Джеймс закатывает глаза и качает головой, глядя на свою доску, затем ложится на живот, пытаясь догнать Роба, рассекая руками острую, прозрачную воду, и они устремляются к горизонту.
Роб снова сделал это — вытащил его на поверхность. Джеймс расправляет спину, чувствуя себя открытым и уверенным, он сопротивляется весу окружающего мира и дюйм за дюймом высыхает на мерцающем солнце.
— После этой серии я на берег, — кричит он Робу в ноги. — Смена начинается в девять.
— Покажи мне, на что ты способен, пока не опоздал на свое чертово «Бинго» и на пару повторов «Странной парочки».
Знакомое медленное жжение начинает нарастать в плечевых впадинах, распространяясь от центра тела и проникая в каждую вену его тела. Кровь гудит, а тело плавно сливается с бегущей под ним голубой водой. Он ныряет, как утка, под красивую бочку и улыбается, выпуская носом струйку пузырьков сквозь густую пенящуюся соль. Затем глубоко вдыхает, поворачивается и видит, как верхушка пышного мокрого пучка волос Роба подпрыгивает вверх-вниз, пока он скользит по гладкому склону волны, его сильные ноги скрываются в белой воде у берега.
Победный возглас Роба эхом разносится по всем волнам.
— Сзади, старина! — кричит он, стоя рядом со своей доской, воткнутой в песок. — Бомба идет… на ней твое имя!
Сердце Джеймса учащенно бьется в груди. Он поворачивает к бескрайней синеве. Сразу же замечает ее. Перекатывающаяся, грохочущая волна с треском прокладывает себе путь по поверхности, поднимаясь с темного океанского дна, образуя самую большую волну, которую они видели за все утро.
Мозг отключается, и тело берет управление. Низкий, гудящий плеск волн накатывает на доску и обволакивает его кости. Свежий воздух режет лицо, пока он молотит руками по воде, пробираясь сквозь водоворот и борясь с набегающей силой волны. Он чувствует, как она начинает нарастать у него за спиной, поднимает хвост доски к небесам, к взлету, вверх и прочь, из невидимых темных глубин.
Пена взрывается вокруг, выбрасывая его вперед. Руки сжимают доску, а ноги пытаются найти равновесие, борясь с силой океана. Это его источник света. Его терапия. Вот он сидит в кругу в маленькой комнате бежевого цвета и монотонным голосом рассказывает об ужасе, который он испытал, когда выстрелил в упор в лицо молодому парню, совсем еще мальчишка, и оставив его тело гнить в джунглях с пулей военного образца в черепе. Это он подходит к маленькому коричневому ящику, в котором, по словам тети Кэт, спала его мама, и тот самый еще один шаг, который он так и не смог сделать, чтобы заглянуть внутрь. Это он спит один на заднем сиденье универсала и мечтает о том, чтобы ладонь Роба мягко легла ему между ног.
Джеймс открывает рот, издавая свой собственный победный крик, наклоняет доску для взлета вниз по сокрушительной поверхности бочки, и нагретая солнцем соль хлещет и хрустит у него на языке, пока он летит.
