Океан не только мой /The sea ain't mine alone

      

Конец лета, 1977

      

      

      Убаюкивающий шум океана мягко вырывая Джеймса из сна, пока веки не дрогнули навстречу тонкому, серому утреннему свету. Открывает глаза. Прислушивается к глубокому и ровному дыханию Сидни рядом с ним. Тот спит как убитый, лежа на животе, закинув руки за голову, выглядит точно так же, как каждое утро, — залитый отдохнувшим золотом, мерцающее на кончиках волос на его обнаженных руках и спине.       Джеймс вздыхает, набирая в легкие побольше воздуха, и поворачивается на бок, вытягивая затекшее плечо. Его взгляд останавливается на маленькой фотографии, приколотой к стене рядом с кроватью. Он сделал ее во время их поездки на Беллс-Бич в Австралии в феврале. Джеймс улыбается про себя, глядя на снимок в тысячный раз, вспоминая, как Сидни закатил глаза так сильно, что они чуть не вылезли из орбит, когда Джеймс достал из сумки новенький «Полароид» сразу по приезду в отель.       — Господи, спаси меня, — сказал он. — Пожалуйста, скажи мне, что ты, черт возьми, шутишь.       Джеймс ухмыльнулся, поднял камеру и тут же сфотографировал Сидни.       — Определенно, не шутка.       Он вытащил снимок из фотоаппарата и помахал им в воздухе, ухмыляясь при виде потрясенного лица Сидни.       — Джеймс, эта пленка дорогая! Только не говори мне, что ты просто потратил один кадр на это!       — Я бы не сказал, что потратил впустую, — сказал Джеймс, глядя как изображение медленно проступает, будто призрак из темноты. Осуждающий взгляд Сидни и идеальные локоны, спадающие на лоб.       Сидни махнул рукой, сдаваясь, и вернулся к распаковке вещей, продолжая создавать привычный спектакль. Создавать видимость того, будет обе кровати в номере использовались.       — Ты пожалеешь о потраченных деньгах в течение недели, я тебе гарантирую, — пробормотал он, по локоть погрузившись в свой чемодан. — За этими камерами очень сложно ухаживать. Они постоянно ломаются.       Джеймс подошел к Сидни сзади и обнял его за плечи, нежно поглаживая мягкую ткань футболки, которую Джеймс подарил ему на Рождество.       — Хорошо, что я знаю хорошего мастера, — прошептал он, прежде чем прикусить мочку уха Сидни и запустить руки за пояс его шорт.       А затем, четыре дня спустя, после того, как Джеймс поразил буквально всех на пляже, заняв четвертое место в Беллс, в то время как Сидни остался на пятом месте. После Сидни схватил Джеймса за руку в конце того дня, потащил его обратно в отель и с силой швырнул на кровать, втрахал его в матрас и заглушая ладонью стоны Джеймса. Затем они проснулись пораньше, чтобы провести свой последний день в Виктории, наблюдая, как солнце медленно поднимается над пустынным пляжем, Джеймс позволил Сидни идти впереди него, обнаженной по пояс в сверкающем утреннем свете.       Он вытащил фотоаппарат из сумки на плече, подождал, пока медуза на спине Сидни засияет в отражении солнечного света и волн. И тогда он сделал этот снимок. Сидни оглянулся через плечо, в ожидании, когда Джеймс догонит его.       И Сидни вовсе не смеялся над ним, когда Джеймс тихонько приколол фотографию рядом со своей стороне кровати, написав от руки: «Сидни и я. Виктория. Февраль 1977», — на белой части внизу.       — Тебя даже нет на фотографии, — прошептал Сидни, лежа позади Джеймса в их первую ночь после возвращения домой и крепко сжимая его в объятиях.       Джеймс обхватил рукой предплечье Сидни и провел кончиками пальцев по мурашкам на коже.       — Есть, — прошептал он. И Сидни понимающе хмыкнул и поцеловал его в затылок в темноте.       Сидни ворочается во сне, зарывается лицом поглубже в подушку, отвлекая Джеймса от его сонных мыслей. Джеймс отрывает взгляд от выцветшей фотографии и поворачивается на другой бок лицом к нему, молча улыбаясь, когда Сидни лениво выдыхает, сдувая длинные локоны со лба, подергивая носом, а затем сразу же снова погружается в глубокий и тяжелый сон. Джеймс кладет руку на обнаженную спину Сидни, нежно проводит пальцами по позвоночнику и завороженно наблюдает, как его дыхание прерывается во сне от прикосновения ладони Джеймса.       Кожа Сидни пахнет солью, песком и солнцем. Запах сандаловой стружки от работы с досками в задней части мастерской, и лак, который покрывает его руки, независимо от того, сколько раз он их моет, и темный, мускусный привкус пота и спермы после вчерашней ночи. Джеймс прижимается щекой к плечу Сидни, новой щетиной царапать кожу Сидни. Оглушительный звук в тишине комнаты. Он вдыхает его запах. Влажными поцелуями медленно поднимается по руке Сидни к плечу. Целует свежие и четкие линии новой татуировки, все еще яркие и дерзкие на выбритой коже его руки и практически сияющие в утреннем свете.       Джеймс проводит губами по линиям. Едва касаясь языком. Тихо гудит, уткнувшись в кожу Сидни, вспоминая тот день, всего три недели назад, когда он вернулся домой после долгого рабочего дня в магазине, открыл входную дверь в пустой дом и увидел едва различимую записку, приклеенную скотчем к холодильнику.       «Уехал в город. Буду поздно. Говядина, которую ты хотел использовать для лазаньи на ужин, испортилась. Можешь вместо нее взять грибы из «Хоббс», и получится просто восхитительно».       Тогда Джеймс провел рукой по лицу и закатил глаза, прекрасно понимая, что ни в тот день, ни накануне он ни словом не обмолвился Сидни о том, что собирался приготовить лазанью на ужин. Затем взгляд зацепился за слова, написанные внизу, и даже спустя год в груди у него разлилось незнакомое тепло.       «Не волнуйся, сегодня без глупостей, обещаю».       Поэтому Джеймс вместо лазаньи использовал грибы, и она показалась ему вкусной, когда он ел ее в одиночестве за кухонным столом, а на следующее утро он проснулся в пустой кровати, но Сидни явно спал дома. Пошел на кухню, выпить кофе из кофеварки, на освоение которой у него ушел проклятый месяц. Он обернулся на тихие шаги Сидни за спиной, испытывая неловкое желание увидеть его снова, а затем чуть не уронил свою полную кружку при виде Сидни с обнаженной грудью, в поношенных спортивных штанах, со свежей татуировкой на левом предплечье и плече, защищенной тонким слоем пленки.       И прежде чем Джеймс успел сказать что-либо, кроме «Как?..» Сидни поцеловал прямо в лоб, сказав:       — Я потратил три гребанных часа, чтобы найти место, где действительно готовят клубничные молочные коктейли, потому что первое место, куда я зашел, было закрыто, и они наполовину растаяли, пока я возвращался домой на автобусе, но они еще в морозильнике. Ты сможешь отблагодарить меня, закончив шлифовку этой новой доски, а позже трахнуть меня.       Потому что, конечно, Сидни знал, какой сегодня день — что это был день рождения Хелен Кэмпбелл, — хотя Джеймс ни словом не обмолвился об этом. И пока Джеймс чувствовал, как на глаза наворачиваются горячие слезы, Сидни взял у него из рук дрожащую кружку с кофе и заключил в объятия, прошептав на ухо:       — Татуировка, очевидно, не была запланирована заранее. Просто проходил мимо места, которое выглядело относительно чистым, и у меня возникла идея. Вот почему меня не было дома до рассвета.       Он долго держал Джеймса в тишине кухни, позволяя ему прерывисто дышать у себя на груди. Джеймс стоял ошеломленный, его руки безвольно свисали по бокам, он чувствовал себя оцепеневшим, маленьким и совершенно подавленным. Затем он почувствовал, как губы Сидни мягко коснулись его волос, точно так же, как он касался бесчисленное количество раз, и внезапно все внутри Джеймса наполнилось таким чувством абсолютной правильности, что Джеймс чуть не рассмеялся.       Вместо этого он медленно отстранился, уставившись в пол, и провел рукой по мокрым глазам, пытаясь взять себя в руки. Он чувствовал себя храбрее, чем на обрыве.       — То, что ты сказал мне год назад. Сразу после Ваймеа, — сказал Джеймс сдавленным голосом. — Ты помнишь. О чем мы говорили? О чем ты спросил меня, хочу ли я этого?       Сидни нахмурился, затем быстро кивнул, его взгляд был спокойным и сосредоточенным, он терпеливо ждал, когда Джеймс заговорит.       — Думаю, что, возможно, я только что «однажды проснувшись», — сказал он влажным голосом. — Мы должны.       Сидни притянул Джеймса к себе в глубоком поцелуе, нежно проводя большими пальцами по слезинкам, тихо скатывающимся из уголков глаз Джеймса, и простонал ему в рот:       — О, боже мой.       И теперь, спустя всего три недели, Джеймс продолжает водить губами по татуировке, ожидая, когда Сидни медленно проснется рядом с ним. Он практически ощущает чернила под своими губами, как будто линии складываются в нечто большее, чем просто плоский рисунок. Чувствует корабельный якорь, навечно врезанный в руку Сидни, обвитый извилистым канатом и лежит на ложе из белых цветов плюмерии, которые веером распускаются у него над плечом и стекают по руке и спине, пока не достигают кончика медузы.       Джеймс, не открывая глаз, целует то самое место, где, как он знает, его инициалы едва заметны в нижней части якоря, спрятанные в деталях дизайна, которые видит только Джеймс. Ему потребовалось целых десять дней, чтобы заметить их, к тайному восторгу Сидни.       — Твоя борода щекочет, — ворчит Сидни в подушку, без особого энтузиазма подставляя плечо под губы Джеймса.       Джеймс ухмыляется, забираясь Сидни на спину и проводя губами по лопаткам и шее.       — Может, прижать сильнее? — спрашивает он.       Дыхание Сидни под ним меняется, учащается.       — Ты оставишь отметины.       Джеймс мурлычет, медленно проводя языком по позвоночнику Сидни, прежде чем потереться шершавой щекой о его затылок, отчего по коже пробегают мурашки.       — Тебе нравится носить отметины твоего мужчины, — бормочет он, медленно двигая бедрами, и теперь полностью ложится на Сидни, позволяя своему теплому, наливающемуся члену едва касаться изгиба его задницы.       Внезапно Сидни напрягается и переворачивается на спину под ним, затем он проводит руками по обнаженной пояснице Джеймса и тянет его вниз. Джеймс наваливается всем весом, издавая глубокий грудной стон, когда его член прижимается к лениво твердеющему возбуждению Сидни. Сидни пробегают руками по спине, поднимаются к волосам и запутываются в распущенных светлых прядях.       Голос Сидни после сна тихий. Он томно двигает бедрами под Джеймсом, пока говорит, его глаза все еще полузакрыты.       — Мой мужчина, да? — говорит он.       Слова падают Джеймсу на спину, как горячие искры. Он наклоняется и ловит губами губы Сидни. Джеймс двигается над Сидни так, словно у них в запасе все время мира — глубоко, тяжело и медленно.       — Мы вроде как не должны видится до?       Джеймс стонет и протягивает руку между ними, накрывает яйца Сидни, нежно перекатывая их и едва касаясь запястьем основания набухающего члена Сидни.       — Ты смешон, — выдыхает он.       Сидни задерживает дыхание и подавляет стон, когда Джеймс медленно проводит по его отвердевшему члену кончиками пальцев, лаская горячую кожу, похожую на атлас. Сидни закрывает глаза и откидывает голову назад, выгибая спину и бедра навстречу прикосновениям Джеймса.        — Однако, это плохая примета, — ворчит он.       Джеймс улыбается.       — Правда, — шепчет он. Он полностью приподнимается на локте и другой рукой вводит пальцы в рот Сидни. Глаза Сидни широко распахиваются, когда он стонет вокруг пальцев Джеймса. Ответственно увлажняет их. Джеймс вводит третий палец, наблюдая, как губы Сидни обхватывают его. Он сильно и медленно двигает бедрами по паху Сидни, медленно проводя яйцами по всей длине полного члена Сидни.       — Ты хочешь, чтобы я остановился? — спрашивает Джеймс. Медленно вынимает пальцы, кожа блестит и влажная, затем опускает руку, обхватывая член Сидни, проводя скользкой ладонью по всей длине члена от основания до головки, большим пальцем мягко обводя сочащуюся щель.       Сидни стонет и шумно выдыхает.       — Пошел ты на хер, — стонет Сидни.       Джеймс влажно целует Сидни под подбородком, пробуя его кожу на вкус.       —Я уже побывал на нем прошлой ночью, — тихо произносит он.       Сидни обхватывает Джеймса за шею и беззвучно смеется.       — Боже, как я мог забыть?       На мгновение Джеймс наслаждается тем, как Сидни, сильный и мягкий, лежит под ним, позволяя Джеймсу ласкать себя.       Ладонь Сидни поднимается к щеке Джеймса, большой палец скользит по щетине. У Джеймса сжимается сердце при виде выражения лица Сидни — того самого, которое он часто видел с того момента, как три недели назад они поговорили на кухне.       Джеймс замирает. По какой-то причине желая замедлить процесс, насладиться секундами, растянуть мгновения.       Все становится приглушенным и тихим.       — Я бы хотел, чтобы ты не брился, — шепчет Сидни, проводя пальцами по подбородку Джеймса.       Джеймс удивленно хмурится.       — Я думал, тебе не нравится. Что ты просто терпишь, пока я пробую отрастить.       Сидни мычит, вытягивает и целует Джеймса в щеку.       — Наоборот.       — Даже если на тебе остаются отметины? — Джеймс проводит большим пальцем прямо под нижней губой Сидни, где уже появляется мягкая розовая сыпь от прикосновения бороды Джеймса.       Сидни лукаво улыбается, и Джеймс едва успевает среагировать, как мышцы Сидни напрягаются под ним, и одним плавным движением переворачивает его на спину, с ворчанием вдавливая Джеймса в матрас.       — Особенно из-за отметин.       Сидни жестом предлагает ему перевернуться на живот. Джеймс подчиняется с глухим стоном, предвкушение уже разгорается в просыпающихся мышцах.       Сидни уже проводит губами и языком по спине Джеймса, когда Джеймс наконец может выдавить хоть какие-то слова из своих задыхающихся легких. Он совершенно уверен, что больше не смеется.       — Господи Иисусе...       Сидни с силой прикусывает кожу над лопаткой Джеймса, отчего в груди Джеймса возникает пронзительный трепет, затем зализывает след, а руками уверенно скользить по бокам Джеймса.       — Мне стоит переживать, что ты во время секса выкрикиваешь имя другого мужчины? — Сидни шепчет ему в спину.       Джеймс тянется назад, хватает прядь кудрей Сидни и тянет, другой рукой крепко сжимая подушку, пока рот Сидни опускается все ниже ниже... прямо к ямочке на его пояснице.       — Иди на хер, — стонет Джеймс.       Сидни что-то мурлычет, касаясь губами верхней части ягодицы Джеймса.       — Позволь мне сначала, — говорит он, прежде чем крепко обхватить ягодицы Джеймса обеими руками и погрузить язык в расщелину, медленно скользя вниз прохладным влажным движением.       — Боже, да...       Искрящееся удовольствие исходит от точки, где мягкий язык Сидни скользит между ягодицами Джеймса, оставляя ледяной след. Джеймс отчаянно тянется одной рукой к стене, прижимаясь спиной к языку Сидни. Джеймс чувствует, как кровать слегка покачивается, потому что он знает, что Сидни трется о матрас.       Джеймс вздрагивает, бедрами отчаянно прижимается ко рту Сидни, одновременно пытаясь поглубже вжать свой член в матрас, отчего в паху разливается обжигающий жар. Губы и язык Сидни медленно и нежно скользят по изгибу его ягодиц, приближаясь к его дырочке. Джеймс трепещет в мрачном, порочном предвкушении, он внутренне напрягается, а дыхание замирает.       Внезапно рот Сидни исчезает.       — Ты же ночью не вставал посрать, да?       Воздух из легких Джеймса разом выходит наружу в удивленном смешке.       — Ты же знаешь, что нет, придурок. Только идиот мог подойти так близко и не заметить.       Джеймс чувствует, как ответная улыбка Сидни витает в воздухе.       — Никогда не помешает спросить, — беззаботно говорит тот.       Джеймс как раз собирается огрызнуться в ответ в стиле Сидни, когда слова застывают у него на языке вместе с судорожным вздохом, вырывающимся с неудержимым стоном, когда Сидни громко плюет в его вход, а затем полностью прижимается к нему ртом в одном медленном, открытом поцелуе.       Из груди Джеймса вырывается крик. Рука, упирающаяся в стену, дрожит. Губы Сидни посасывают и целуют, оставляя вход влажным, открытым и ноющим. Пальцы разводят ягодицы, щетина грубо трется о чувствительную кожу. Джеймс борется с желанием протянуть руку назад, схватить Сидни за затылок и засунуть его поглубже себе в задницу.       — Давай... — шепчет кто-то, может быть, это Джеймс, скорее всего, это Джеймс. Ведь не язык Джеймса в чей-то заднице…       — Черт, детка, давай...       Теплый, влажный язык Сидни грубо скользит внутрь, проникая прямо за край и разжигая жар в паху Джеймса, и Сидни громко стонет. Он отстраняется, и слова, которые он шепчет, словно лед, касаются влажной дырочки Джеймса.       — Черт возьми, Джеймс, ты все еще открыт после прошлой ночи.       Воспоминание обрушивается на Джеймса с оглушительным грохотом, он тянется назад, хватает Сидни за волосы и вдавливает его обратно. Сидни стонет в него, сильно хватаяется за бедра и вжимает свой язык так глубоко внутрь, что Джеймсу кажется, будто все его существо раскрывается навстречу влажному рту Сидни.       Джеймс закрывает глаза и позволяет памяти ожить, переживая как фантазию, в то время как язык Сидни продолжают проникать все глубже в него. Влажные звуки наполняют комнату.       Он вспоминает … как они сидели на стульях на веранде с бутылками пива после ужина и любовались закатом, как почти каждый вечер. Как Сидни лениво перебирал струны уклеле, размышляя вслух о новом дизайне доски, который он собирался вскоре опробовать в магазине, как только ему доставят нужные материалы. А Джеймс сидел там, чувствуя себя легче воздуха, позволяя словам Сидни окутывать его, как мягкому одеялу, погружая все глубже в тяжелое, расслабляющее оцепенение.       Затем Сидни замолчал. А потом он как бы невзначай спросил:       — Итак, если ты не против, Крис зайдет за нами завтра десять.       И тут до Джеймса дошла реальность происходящего. По сути, он сидел на крыльце со своим женихом и обсуждали во сколько завтра у них, черт возьми, свадьба. И пусть где-то в глубине сердца еще отзывалась тонкая, болезненная мысль, что это даже не настоящая свадьба, все остальное в нем отчаянно, до боли, хотело прижать Сидни Мура к себе так крепко, что это почти выпотрошило его, разорвало надвое.       Поэтому Джеймс поднялся на дрожащих ногах, поднял Сидни на ноги, а затем без предупреждения поцеловал его, обхватив лицо Сидни ладонями.       — Ты нужен мне. Сейчас, — прошептал он в губы, и Сидни последовал за ним, крепко сжимая его руку по пути в спальню, с широко раскрытыми глазами, нежными и голодными одновременно.       — Ты думаешь о вчера?       Джеймс распахивает глаза, возвращаясь в настоящее, где слова Сидни щекочут ему кожу, а его руки плавно скользят по мышцам спины Джеймса. Сидни наклоняется и внезапно сильно прикусывает кожу на ягодице Джеймса. Тот вскрикивает и глубже вжимает свой член в матрас, нуждаясь в трении и тепле.       — Ты же знаешь, что да, — выдыхает он.       Сидни глухо мычит, влажно целуя след от укуса, и спускается к изгибу задницы Джеймса, прокладывая дорожку поцелуев к его открытой дырочке. У Джеймса по спине пробегают мурашки, когда Сидни медленно проводит языком по его входу, начиная с тонкой и чувствительной кожи промежности и заканчивая поясницей.       — Расскажи мне, — просит Сидни. — Расскажи, почему ты такой открытый и влажный?       Джеймс стонет. Сидни раздвигает ягодицы и обхватывает губами дырочку, сильно проводя пальцами по задней поверхности бедер Джеймса. У Джеймса голова кружится от возбуждения. Сидни сосет, мычит и облизывает его вход, в то время как он закрывает глаза и вспоминает призраки тела Сидни на своей коже прошлой ночью. Джеймс с трудом сглатывает и сильнее прижимает руку к стене, говоря тихо и стараясь не сорваться на крик.       — Ты засунул в меня пальцы, — стонет он, его лицо горит.       Сидни сжимает его ягодицы так сильно, как никогда прежде, и издает звук, будто рассыпается на части, просовывая язык еще глубже с протяжным стоном. Джеймс едва может дышать.       Он редко произносит что-то связное во время секса. Что-нибудь, кроме «о боже», «черт» или Сидни. Он оставляет прекрасные, возбуждающие, пронзительные фразы Сидни в те ночи, когда у кого-то из них еще хватает дыхания говорить. Он растворяется в голосе Сидни, в своих фантазиях, в своих желаниях, в своем дерзком вожделении и потворствует той тайной части себя, которая хочет лежать и полностью отдать себя Сидни, чтобы тот полностью им обладал, полностью сокрушил.       Однако сейчас он дрожит, чувствуя, как матрас раскачивается еще сильнее, Сидни двигает бедрами, прижимаясь к простыням. Джеймс краснеет до самой шеи, и вздрагивает от того, что собирается сказать, его горло сжимается.       — Ты растянул меня, — выдыхает он. — Трахал меня. Заполнил меня собой.       Сидни отстраняется от Джеймса и, задыхаясь, вскрикивает.        — Черт, Джеймс.       Джеймс чувствует, как жар отчаяния, исходящий от слов Сидни, проходит сквозь его тело к ноющей, истекающей головке его члена, плотно прижатого к простыне. Его словно накрывает волной, беспомощно выбрасывая на мокрый берег.       Он лихорадочно вспоминает прошлую ночь. Как среди поцелуев, сплетенные, обнаженные в простынях, Сидни потянулся вниз, подготавливать себя, как обычно между ними происходило, но Джеймс положил руку ему на запястье, покачал головой и прошептал:       — Нет. Мне нужен ты.       Глаза Сидни превратились в огромные черные круги, когда он опустил взгляд и увидел, как его пальцы погружаются в тело Джеймса так, как бывало всего несколько раз, и громко застонал, когда его влажные пальцы скользнули в дрожащее тело Джеймса.       Джеймс делает глубокий вдох, чувствуя себя смелым и безрассудным. Кудряшки Сидни щекочут его ягодицы, пока он облизывает дырочку, иногда останавливаясь, плюнуть в нее и затем снова погрузиться. В своем воображении Джеймс видит Сидни прошлой ночью: прекрасный, стоящий перед ним на коленях, мускулистая грудь вздымается в лунном свете, рука держит член у входа в Джеймса, с кудрей капает пот.       Джеймс сильнее поддается навстречу губам Сидни и тихо чертыхается.       — Ты держал свой огромный член руке...       — Черт, расскажи мне...       — Прижал к моей дырочке. Ввел его в меня.       — Боже...       Джеймс лихорадочно просовывает руку под себя и сжимает свой член. Капли пота стекают по его спине, а Сидни все еще покусывает и лижет, поочередно глубоко и влажно трахая его языком. Внезапно Сидни легонько шлепает Джеймса по ягодицам, и тепло разливается прямо по пальцам ног Джеймса.       Джеймс сильнее дрочит, слова льются из него, те, что раньше он слышал только из уст Сидни в самые длинные ночи.       — Ты был таким чертовски огромным, — стонет он. — Распирал меня...       Сидни стонет, и Джеймс чувствует, как тот опускает руку, чтобы заняться собственным членом.       Джеймс продолжает, и по его шее пробегают мурашки.       — Трахал меня. Вбивал свой член в мою задницу. Боже, ты был таким большим. Не думал, что я выдержу…       — Джеймс.       Джеймс снова закрывает глаза и видит прошлую ночь. Как Сидни накрывал его своим телом и входил в него снова и снова, пока Джеймс, тяжело дыша, выгибался на спине, оставляя ногтями красные следы на коже плеч Сидни. Как Сидни держал лицо Джеймса в своих ладонях и целовал его щеки, веки, лоб. Он вспоминает как Сидни полностью вышел из него, а затем встал на колени, и медленно, одним долгим движением, исчез в его теле, и они оба застонали от влажного шлепка кожи о коже.       Как Сидни навалился на него всем своим весом, едва двигая бедрами, попадая точно в то место внутри, от чего у него подогнулись пальцы на ногах и перехватило дыхание. И как он нежно прошептал ему в губы, почти срывающимся голосом дражайшая любовь, когда просунул руку между ними, сжал член Джеймса в ладони и двигал ею, пока тот не кончил.       Джеймс распахивает глаза и понимает, что близок. Он тянет и сжимает свой член, чувствуя, как огонь разливается по его венам, и сглатывает через пересохшее горло, чтобы продолжить говорить, зная, что Сидни ловит каждое его слово, пока его язык описывает медленный горячий круг по краю дырочки Джеймса, едва проникая внутрь.       — Я до сих пор открыт, — выдыхает он, едва не прикусывая язык. — Вот как сильно ты меня растянул.       Сидни скулит у него за спиной, все еще лежа на животе между ног Джеймса, неистово облизывая языком его вход. Джеймс выгибается навстречу.       — Ты трахнул меня так чертовски хорошо. Так сильно. Я все еще чувствую твой огромный член во мне. — Джеймс стонет, когда жар его оргазма начинает скручиваться у основания члена, горячий и сочащийся в его руке, твердый, как сталь.       Он судорожно глотает воздух.       — Я все еще чувствую, как твоя сперма вытекает из меня, стекает по моим бедрам...       — Господи Иисусе...       — Я был тугим, да? Открытым только для тебя. Чтобы только ты мог взять меня. Только ты внутри меня. — Стонет Джеймс. — О, черт.       — О, господи…       И с этими словами Сидни сильно прижимается лицом к заднице Джеймса, проникает языком в него глубже, чем когда-либо, проводит кончиком по чувствительной коже внутри него и стонет.       Джеймс кончает в руку с придушенным криком, проливаясь на простыни и стекая по пальцам. Он слышит отдаленный шепот Сидни и чувствует, как руки скользят вверх-вниз по ягодицам.       — Черт, да, вот так. Кончи для меня...       Джеймс падает на живот, не обращая внимания на мокрые простыни. Вдыхает полной грудью, чувствуя тяжесть, головокружение и свинцовую усталость. Затем он переворачивается на спину, а Сидни приподнимается и становится на колени над бедрами Джеймса, отчаянно поглаживая рукой свой член.       Джеймс проводит ногтями по бедрам Сидни, затем опускает руку ниже, обхватывает его яйца, горячие и подтянутые. Джеймс протягивает вперед другую руку и проводит пальцем прямо по щели, собирая стекающую туда капельку, подносит палец ко рту и облизывает.       Сидни чертыхается, в глазах отчаянная дикость. Джеймс поднимает на него глаза и усиленно моргает. Растрепанные кудри, слюна все еще стекает с подбородка, губы ярко-розовые и припухшие, капли пота медленно стекают по груди и соскам, освещенные солнечным светом, льющимся через окна с поверхности океана.       — Ты прекрасен, — выдыхает Джеймс, и у него неожиданно сжимается горло, потому что он точно знает, как заставить Сидни Мур распасться на части.       Сидни распадается. Он тянет себя еще раз, длинным и медленным движением, от основания до головки.       — Великолепный мужчина, — шепчет Джеймс. — Мой мужчина...       Сидни запрокидывает голову и стонет, кончая, заливая спермой грудь Джеймса, как они оба смотрят, — две пары глаз, как белые полосы падают на его тело.       Наконец, Сидни наклоняется вперед, опирается на локти, обхватывает голову Джеймса для поцелуя. Он колеблется прямо над лицом Джеймса, осознавая, где только что был его рот, и слегка хмурится. Джеймс хватает его за затылок и шепчет: «Иди сюда, ты», затем притягивает к себе еще сильнее, их губы сливаются.       Он долго целует его на свежем утреннем воздухе, наслаждаясь тяжестью сильного тела, безвольно лежащих на нем, доверяя, зная, что Джеймс поддержит его и не даст упасть.       Когда Сидни наконец отстраняется, чтобы отдышаться, Джеймс почти стонет. Иногда он забывает. Забывает, каким уязвимым, открытым и по-мальчишески юным может выглядеть Сидни — каким живым. Они встречаются взглядами в внезапной тишине, затем Джеймс ласково похлопывает Сидни по щеке и улыбается.       — Все еще переживаешь из-за того, что мы увиделись в день свадьбы до церемонии? — спрашивает он.       Сидни моргает, осмысливая его слова, а затем выражение его лица медленно сменяется обычным — пронзительным и дерзким, с едва заметной ухмылкой. Сидни садится и вытирает рот тыльной стороной ладони.       — Ты этого не осознаешь, — говорит он, — потому что у тебя абсолютно паршивое чувство времени. Но сейчас уже половина десятого, а Крис придет в десять…       — Черт!       Джеймс вскакивает с кровати, а Сидни смеется, и глаза у него сияют. Он мечется по комнате, лихорадочно разыскивая свой халат среди кучи одежды, брошенной на пол прошлой ночью, затем оглядывается на Сидни, который все еще небрежно стоит на коленях на кровати, одной рукой поправляя спутанные кудри, а другой томно поглаживает свой мягкий, влажный пенис между его мускулистых бедер.       Джеймсу хочется бросить халат обратно на пол. Снова запрыгнуть на простыни, притянуть Сидни к себе и целовать до тех пор, пока его член снова не станет толстым и горячим. Хочется ощутить вкус его смеха на языке и поцеловать ямочки на щеках.       Боже, он и правда за последний год совсем потерял голову. Влюбился сильно и окончательно.       И это потрясающее чувство.       Джеймс стоит, уперев руки в бока, пытаясь выглядеть суровым, а Сидни смеется.       — Ты, мать твою, мог бы сказать о времени двадцать минут назад?       Сидни приподнимает брови, быстро переводя взгляд на задницу Джеймса.       — Я был занят!       Джеймс ругается и накидывает халат, направляясь к двери ванной. Он краем глаза ловит умоляющий взгляд Сидни и останавливается.       — О, нет, нет, тебе в душ нельзя. Ты зависнешь на полчаса, а я тут весь, черт возьми, в сперме, благодаря кое-кому.       Сидни закатывает глаза и фыркает в потолок.       — Ну, ладно. Значит, во всех воспоминаниях о сегодняшнем дне я буду выглядеть так, будто буквально только что потрахался.       Джеймс бормочет что-то себе под нос, заходя в ванную и закрывая за собой дверь.       — Сидни, серьезно. Будь чист и одет, когда я выйду.       — Перестань ныть, старый ворчун, мы будем готовы вовремя. Разве на флоте тебя не учили принимать душ за пятнадцать секунд? — Кричит Сидни.       Джеймс не может сдержать ухмылку, когда он лихорадочно включает душ и поправляет волосы перед зеркалом.       — А еще на флоте меня научили, как эффектно топить людей, так что следи за языком, умник, — кричит он в ответ.       Джеймс слышит приглушенное «есть, капитан». Он встает под теплые струи, позволяя смыть запах секса. Он глубоко вдыхает влажный воздух, стараясь унять бешено колотящееся сердце.       Теперь все по-настоящему.       В сотый раз за последние несколько недель он думает, что если бы кто-нибудь подошел к нему полтора года назад — после утренней сессии с Робом или смены на верфи — и сказал бы ему, что сегодня он каким-то образом навсегда свяжет себя узами с другим мужчиной в присутствии живого свидетеля, он, вероятно, потерял бы сознание, его вырвало бы, или он ударил бы того, кто ему это сказал, или все вместе.       Страх внезапно скручивается в его груди, тихий голосок в ухе умоляет его спрятаться за дверью, как ребенок, когда придет Крис. Извиниться перед Сидни позже, когда он, наконец, выползет из своего укрытия, и скажет: «Да ладно, приятель, мы уже сказали, что любим друг друга, так что нет никакой реальной причины устраивать по этому поводу какую-то церемонию, верно? Разве я не прав?»       Затем, сквозь шум воды и прерывистое дыхание, Джеймс слышит, как Сидни насвистывает, собираясь в соседней комнате, какую-то мелодию, знакомую, но не может вспомнить. Он снова слышит в своем сознании смелый, пронзительный голос Сидни, кристально чистый и резкий, как будто Сидни стоит прямо у него за спиной в душе.       Да. Со мной.       Страх рассеивается, покидает его тело, подобно тому, как пена отходит от берега с приливом и отливом.       Во внезапном порыве Джеймс дрожащей рукой выключает воду и оборачивает полотенце вокруг талии, затем сразу же выглядывает из-за двери ванной, пар валит вокруг него в гостиную, а на полу остаются мокрые лужицы.       Сидни стоит у окна, уже одетый, с уложенными волосами, спокойно глядя на берег, скрестив руки на груди. Он оборачивается. Джеймс не двигается с места, и Сидни слегка хмурится в замешательстве.       Сердце Джеймса учащенно бьется.       — Ты же знаешь, я люблю тебя, — говорит Джеймс онемевшими губами.       Сидни улыбается, свободно и открыто, и нежно проводит взглядом по мокрой от капель коже Джеймса. Между ними вспыхивает момент, и Джеймс внезапно вспоминает те утра, которые они проводили вместе на пляжах Лос-Анджелеса, до того, как все обнажилось и было названо своими именами. Утра, когда воздух искрился электричеством и гудел в пространстве между их телами, дразня и намекая на большее — яростное, опасное и уязвимое, как открытое пламя.       Раздается резкий стук в дверь, нарушающий густую, теплую тишину. Прежде чем пойти открыть, Сидни бросает на Джеймса последний взгляд, который прогоняет последние ледяные пальцы тревоги, все еще крепко сжимающие его сердце.       — Я знаю, — тихо шепчет он, морщинки собираются у его глаз. И затем он кивает Джеймсу, чтобы продолжал собираться, а сам идет к входной двери.              

***

             — Черт, ты думаешь, нам стоило надеть галстуки?       Джеймс проводит рукой по затылку, чувствуя странный зуд на коже. Сидни фыркает и бросает на него косой взгляд, и Джеймс видит, как тот с трудом сдерживает улыбку.       — Зачем? — Сидни шепчет в ответ, указывая головой на пустой пляж. — Чтобы произвести впечатление на обожающую нас паству?       Джеймс хмыкает и кладет руку на плечо Сидни.       — Ты, черт возьми, прекрасно понимаешь, что я имею в виду.       Сидни тихо вздыхает, его брови забавно приподнимаются на лбу.       — Джеймс Кэмпбелл, ругаешься в церкви? Прополощи рот.       — О, ради бога…       — И упоминает имя Господа всуе!       — Иисусе, пощади меня.       — Уверен, что у него есть дела поважнее, чем спасать твою жалкую задницу.       — Конечно, тем не менее, он все равно спасает меня раз в пару лет. — Уверен, что он тоже ошибается.       — Ты когда-нибудь, мать твою, остановишься?       — Мне нужно завести банку, и ты будешь класть туда доллар за каждый мат в день нашей свадьбы?       — Боже, Сидни, ты, черт тебя дери, просто нечто…       — У вас двоих все готово?       Джеймс вздрагивает и поднимает взгляд на Криса, который смотрит на них с веселой ухмылкой, затем кашляет, прочищая горло. Джеймс кашляет, прочищает горло, чувствую, как по телу разливается что-то вроде смущения. Он практически слышит смех, который Сидни прячет в груди.       — Да, извините, — выдавливает он из себя.       Крис успокаивающе поднимает руку, затем кивает в сторону скалистого обрыва далеко позади него, силуэт которого вырисовывается на фоне медленно багровеющего неба.       — Тогда пойдемте, — говорит он.       Джеймс глубоко вдыхает и делает шаг. Они оба следуют за Крисом по своему участку пляжа, как сотни раз. Только на этот раз Джеймс чувствует каждую песчинку босыми ногами, они щекочут ему пальцы ног и мягко подталкивают его вперед по берегу к тому месту, где он возьмет Сидни за руку и, как ожидается, произнесет слова, которые на самом деле что-то значат. Слова, которые могли бы как-то передать хотя бы половину того, что он чувствует. Потому что это все, что у них есть, правда? Просто слова?       Нет. Больше, чем слова. Гораздо больше... и все же …       Джеймс думает, пока они идут в полном молчании, что Крис абсолютно не похож на того человека, которого он себе представлял, когда Сидни впервые сказал, что он разузнал, кто такой Крис. Его имя и готовность провести подобную церемонию, означало для Джеймс, что какой-то молодой человек из Сан-Франциско или Нью-Йорка, только что прибыл на Гавайи с гирляндой фальшивых ракушек пука на шее, распевает что-то о Кришне, как те процессии в оранжевых одеждах, которых он видел последние пару лет на улицах Лос-Анджелеса в центре города.       Он определенно не ожидал увидеть пожилого гавайца, осторожно идущего сейчас перед ними, с простой гирляндой из листьев на шее и простой холщовой сумкой на плече, седые волосы которого поблескивали в лучах яркого солнечного света.       В то утро Джеймс испытал неловкость, когда, одетый и готовый к выходу, вошел в гостиную, где Сидни уже непринужденно беседовал с Крисом. Само присутствие в их доме постороннего человека было шоком, а уж то, что он оказался полной противоположностью ожиданий Джеймса, стало еще большим потрясением.       Он замер, нелепо и иррационально ожидая, что Крис окинет его взглядом с головы до ног, переведет взгляд на Сидни, и на его лице отразится шок или отвращение, или зеркальная реакция Лахелы в тот день, когда она сказала Джеймсу, что он совсем не похож на «других». Потому что Крис знал.       Но Крис не посмотрел на него странно. Ничего не сказал. И тогда уже сам Джеймс уставился на него, как идиот в углу дома с полуоткрытым ртом. Пока Крис, смеясь, не сказал:       — А, значит, ты из тех, кто ожидал, что я буду каким-нибудь молодым гуру с материка. Распространенная ошибка, уверяю тебя. — И Сидни сверкнул глазами, посмотрел на Джеймса и молча жестом пригласил его сесть рядом, как будто они каждое утро пили кофе с незнакомцем, который знал, что они целуются в безопасной темноте. И Джеймс только тогда заметил, как крепко Сидни сжимает в руках свою кружку, словно ему нужно, чтобы Джеймс был рядом, чтобы они наконец расслабились.       Итак, Джеймс присоединился к ним, покраснев от смущения, а потом удивился еще больше, когда Крис не повел их на улицу, не взял за руки, не произнес волшебных слов, не покончил со всем этим и не ушел в половине одиннадцатого. Вместо этого тот удобно откинулся на спинку их шаткого деревянного кухонного стула и пил кофе так медленно, что Джеймсу пришлось дважды вставать, чтобы сходить в туалет, прежде чем Крис справился со своей первой чашкой.       Он расспрашивал Джеймса о его жизни — где вырос, чем занимался и где ловил волны. И когда Джеймс обошел несколько лет своей жизни, тихо сказав: «Я был в отъезде», Крис в наступившей тишине бросил на него долгий взгляд, затем протянул руку и крепко пожал ее Джеймсу через грубый кухонный стол, кивнув так, что в сдавленной груди Джеймса это прозвучало как «спасибо тебе».       Затем Крис повернулся к Сидни, который по-прежнему свободно и спокойно сидел за столом, без суетливых движений рук и не дергая ногой, несмотря на бесконечный поток вопросов Криса, и несмотря на то, что Джеймс заметил, что Сидни, казалось, поворачивался и смотрел в окно каждые десять минут. Крис слегка ухмыльнулся и сказал:       — Итак, печально известный Дэнни Мур. Слышал, ты разрабатываешь у себя в мастерской новый тип доски?       И Джеймс с трепетом и теплом в груди наблюдал, как Сидни совершенно ожил — глаза блестели, руки летали, слова срывали с губ, переплетая физику, волны и материалы. Джеймс едва смог уследить, хотя он слышал все это сотни раз раньше. Крис же сидел, кивал и задавал вопросы, как будто действительно понимал, о чем, черт возьми, говорит Сидни, и все это время Сидни тепло и уверенно прижимался коленом к колену Джеймса под столом.       Наконец, Крис откинулся на спинку стула, поставил пустую кружку и глубоко вздохнул, улыбаясь им обоим.       — Если вы не возражаете, я собираюсь уделить несколько минут себе, — сказал он. — Я вернусь, когда буду готов, и мы пойдем?       Сердце Джеймса учащенно забилось, а Сидни кивнул, когда никто из них ничего не сказал.       — У вас есть какое-то конкретное место на примете? — Спросил Крис, поднимаясь из-за стола.       Сидни бросил на Джеймса быстрый взгляд и нерешительно положил руку ему на колено. Джеймс накрыл ее своей.       Они не обсуждали это раньше. Этот вопрос даже не приходил ему в голову. Но тут Сидни нежно сжал его ногу и посмотрел на Криса.       — В конце пляжа есть небольшой утес, — сказал он. — Думаю, мы сделаем это там.       И как раз в тот момент, когда Крис собирался исчезнуть за дверью, Джеймс выпалил вопрос, который, как он знал, ему нужно было задать, прежде чем он сможет подняться на эту скалу и позволить этому человеку каким-то образом навсегда связать его с Сидни.       — Зачем вы это делаете? — внезапно спросил он.       Крис задумался. Он с минуту смотрел на берег, на волны, терпеливо вслушиваясь в звенящую тишину.       — Я исповедую древнюю религию, — наконец произнес он, медленно и тщательно выговаривая слова тонкими потрескавшимися губами. — Древние верования моего народа.       Крис перевел дыхание и продолжил мрачным голосом:       — В один прекрасный день мы перестали быть свободными, и эти верования были объявлены вне закона на сотни лет. — Его голос стал затравленным, он слегка дрожал, а тело застыло. — Людей бросали в тюрьмы. Или убивали. Это очень долгая история. Это если коротко.       Сидни и Джеймс одновременно тихо выдохнули.       Затем Крис медленно повернулся к Джеймсу и встретился с ним взглядом.       — Так, кажется, у нас есть кое-что общее, не так ли? — И, кивнув на прощание, он исчез за дверью, неторопливо направляясь к берегу. Оставив Джеймса и Сидни сидеть в доме, который теперь казался угнетающе тихим без голоса Криса.       Теперь, двадцать минут спустя, Джеймс идет по песку по следам Криса, и присутствие Сидни рядом с ним ощущается на каждом дюйме его кожи. Джеймс вдыхает его запах в воздухе, чувствует, как призраки его теплых прикосновений все еще витают на его лице и руках, слышит вкус слов, слетающих с губ в легком океанском бризе, смешанном с пенящимся слоем соли.       Джеймс идет на свадьбу, на свою свадьбу, и это было бы самой абсурдной фразой, которую он когда-либо слышал в своей жизни, если бы не было бесспорной правдой. Это невероятно, и это пугающе, и это прекрасно, и это окончательно. И еще это грустно, когда Джеймс смотрит вокруг на пустой пляж, на рассеянный плеск волн о песок и далеких птиц в небе.       И Джеймс не может повернуть назад, не смог бы. Он хочет проснуться рядом с Сидни хотя бы еще раз, прежде чем все изменится. За исключением того, что ничего не изменится. За исключением того, что все изменится. А Крис идет так быстро, словно летит по песку, хотя его шаги так медленны, что он даже не поднимает ни одной теплой песчинки.       Сидни все еще оглядывается через плечо на дом, пристально вглядываясь в деревья, и Джеймс, наконец, собирается спросить его, не боится ли тот, что кто-нибудь пройдет мимо и увидит их, когда Сидни останавливается, кладет руку на плечо Джеймса и резко останавливает с каким-то странным выражением лица. Джеймс хмурится, когда Сидни быстро окликает Криса, идущего впереди них.       — Не возражаете, если мы на минутку остановимся?       Крис кивает и продолжает идти, оставляя их наедине на пляже, который, как вдруг кажется Джеймсу, никогда еще не казался таким открытым и необъятным. Сидни с искренним чувством берет обе руки Джеймса в свои — на пальцах у него новые мозоли и шрамы от работы в мастерской. Шрамы, которые Джеймс промывал, перевязывал и целовал.       Голос Сидни на удивление мягкий и низкий, он плавно сливается с ровным плеском волн у них за спиной.       — С тобой все в порядке?       Сердце Джеймса неожиданно тает, бешено колотясь в груди, и, не задумываясь, он со вздохом наклоняется вперед и падает в объятия Сидни, зарываясь лицом в шею и чувствуя, как Сидни поднимает руки, чтобы обнять его.       Они стоят в тишине, и удары их сердец сливаются с равномерным плеском волн. Джеймс чувствует, как Сидни прижимается губами к его волосам, в кои-то веки уложенным и согретым солнцем. Слушает, как Сидни вдыхает его запах, а руки медленно скользят вверх и вниз по его спине.       — Спасибо, — шепчет Джеймс, уткнувшись в его кожу.       Сидни снова целует его в волосы и что-то бормочет.       — За что?       Джеймс отстраняется и, затаив дыхание, смотрит на Сидни Мура, сияющего в лучах ослепительного солнца. Джеймс едва может различить бледные оттенки татуировки на его плече, которые просвечивают сквозь белоснежную рубашку.       Джеймс окидывает его взглядом, медленно перемещаясь от босых ног на песке к глазам, похожим на океан, и сглатывает, когда эмоции в который раз за этот день подкатывают к горлу. Джеймс разглаживает руками перед рубашки Сидни, поправляя расстегнутый ворот, затем кладет ладонь прямо над сердцем Сидни. Он гордится тем, что не оглянулся проверить, видит ли их Крис. Сидни улыбается ему, глаза блестят и увлажнены.       Джеймс глубоко вдыхает через нос.       — За это, — наконец отвечает он. — Просто замедлил ход событий на секунду.       Сидни молча кивает. У Джеймса сильное чувство, что Сидни остановился не только ради него. Он смотрит на впадинку у шеи Сидни, подчеркнутую четкими белыми линиями новой рубашки, которую Джеймс подарил ему на день рождения. За последний год Джеймс понял, что у Сидни есть примерно две целые рубашки, одну из которых Джеймс видел в тот день, когда Сидни появился в доках. Джеймс поставил перед собой задачу постепенно пополнять гардероб Сидни на все возможные праздники в будущем.       — Ты выглядишь потрясающе, — говорит Джеймс.       Сидни краснеет, затем сильно моргает и ухмыляется.       — Разве я не должен выглядеть прекрасно? В конце концов, я жених в белом.       Джеймс издает смешок и стонет, хлопая Сидни по руке.       — Ты такой дурак, — шепчет он.       Сидни улыбается и в ответ медленно проводит руками по груди Джеймса, разглаживая темно-синюю рубашку, которую Сидни сунул ему накануне вечером со словами: «Если ты не наденешь ее, я скажу «нет» у алтаря». Сидни нежно пробегают пальцами по его ключицам, затем проводит кончиками пальцев одной руки по шраму под рубашкой Джеймса, и, наконец, накрывает шрам ладонью - жест, который, как Джеймс понял, означает тысячу невыразимых слов.       — Ты точно в порядке? — Спрашивает Сидни, в то время как сам оглядывается на деревья через плечо Джеймса. — Ты выглядишь... … у тебя что-то на уме.       Джеймс чуть не смеется. Только такой человек, как Сидни, мог спросить, все ли в порядке с Джеймсом, в то время как он сам постоянно следит за тем, чтобы их не было видно с дорожки, или с другой стороны пляжа. Но тогда Джеймс тоже был бы идиотом, если бы думал, что Сидни не чувствует, как он сам идет к обрыву вовсе не беззаботно.       Джеймс еще раз смотрит на океан, накрывает руку Сидни своей собственной. Он ждет, пока ему не покажется, что пульс Сидни начинает отдаваться прямо в венах под его кожей.       — Это немного грустно, правда? — наконец говорит он. — Я имею в виду… это же праздник, которого ты хотел… и мы хотели. Но нас только двое.       Губы Сидни едва заметно дрожат, затем он пожимает одним плечом.        — У нас есть Крис в качестве свидетеля, — предлагает он, и тут же снова оглядывается на деревья.       — Я знаю, — говорит Джеймс. Он не может найти слов, чтобы выразить, как невыносимо душераздирающе осознавать, что Сидни, похоже, хочет, чтобы все так и оставалось — прогнать всех с пляжа, запереть двери. И Джеймс с ним согласен.       Сидни берет лицо Джеймса, его пальцы не дрожат.       — Но на самом деле ты не это имел в виду, — говорит он с грустной улыбкой.       — Нет, не это.       — Мы увидим Роба и Лори в сентябре на Открытом чемпионате США, верно?       — Ты в курсе, что мы приглашены на их свадьбу? Так что мы летим в ЛА не только ради соревнований.       Сидни притворно фыркает и закатывает глаза.       — Отлично, и на свадьбу мы тоже заедем, — вздыхает он.       Джеймс улыбается и в последний раз поправляет складку на воротничке Сидни.       — Ты невозможен, — говорит он.       — Очевидно, возможен, если ты же остался со мной.       — Хорошо, тогда какой ты?       Сидни делает вид, что напряженно думает.       — Я почти невозможен.       Джеймс качает головой и, тихо смеясь, чертыхается себе под нос, затем снова направляется к обрыву.       Он действительно чувствует себя немного увереннее, печаль отступает на второй план. Впервые за три недели он чувствует, что он готов встать лицом к океану и небу и показать всему краю земли, что он любит Сидни Мура. Сказать эти слова вслух и поцеловать его, и, по крайней мере, Крис будет рядом и станет свидетелем всего этого.       Затем Сидни резко втягивает воздух у него за спиной, и он хватает Джеймса за запястье.       — Что, если, — начинает он, — Джеймс, что, если нам не обязательно проходить церемонию только вдвоем? — Джеймс хмурится, поворачиваясь к нему лицом.        — Что? Хэнк? Я думал, он присматривает за магазином.       Сидни прикусывает губу, бросает взгляд на деревья, затем быстро опускает глаза на песок, и внезапно в глубине сознания Джеймса вспыхивает какая-то искра, нерешительная и яркая.       — Подожди, подожди секунду. Какого хрена у тебя сейчас такой подозрительный вид?       Сидни поднимает глаза, теплые и ясные, затем смотрит поверх плеча Джеймса на тропинку среди деревьев, и не отводит взгляд. Сердце Джеймса учащенно бьется, сам он не знает почему, затем он оглядывается.       Солнце слепит, отражаясь от песка. Джеймс щурится и замирает.       У кромки пляжа стоят Роб и Лори. Роб прикрывает глаза рукой. Лори машет Джеймсу.       Джеймс резко поворачивается к Сидни и смотрит на него влажными и горящими глазами. Он едва может говорить.       — Что ты сделал? — шепчет он. — Как ты...?       Сидни долго смотрит на него, словно пытаясь серьезно изучить потрясенное лицо Джеймса, затем улыбается ему так, словно Джеймс только что повесил солнце на небо. Он колеблется мгновение, затем наклоняется и нежно целует Джеймса в щеку, и Джеймс слишком потрясен, чтобы понять, что это первый раз, когда кто-либо видит их поцелуй.       Он даже не вздрагивает. Не отодвигается.       — Иди, — говорит Сидни, мягко подталкивая Джеймса вперед за спину.       Джеймс боится, что, если он обернется, они исчезнут, растворятся, как мираж на горячем песке.       — Ты - нечто особенное, — выдыхает он, и Сидни смеется и говорит:        — Я знаю, — когда он разворачивает Джеймса за плечо и снова подталкивает его вперед, туда, где Роб и Лори все еще нетерпеливо ждут у деревьев.       Джеймс, спотыкаясь, идет вперед на онемевших и трясущихся ногах, затем поднимает взгляд. Они никуда не исчезли. Они все еще там — стоят у входа в его дом, как будто Лос-Анджелес вырвал их из себя и бросил посреди Оаху.       Джеймс хочет побежать к ним, но не может поверить, что его парализованные ноги могут двигаться. Он идет, едва ощущая песок под ногами, и Роб, наконец, выходит из тени и бежит ему навстречу, а Лори следует за ним по пятам.       — У кого тут, черт возьми, свадьба, а он не пригласил своих единственных друзей? — орет Роб.       Джеймс смеется сквозь слезы и качает головой, все еще не веря своим глазам.       — Видимо, у меня, — с трудом произносит он в ответ. Затем Роб протягивает руку и заключает его в крепкие объятия, прижимая к груди.       Они никогда раньше не обнимались — не так, как сейчас. Джеймс задерживает дыхание, когда его тело прижимается к телу Роба, вдыхая аромат, исходящий от изгиба его шеи, который, как внезапно осознает Джеймс, пахнет так же, как песок возле маленького красно-белого дома на колесах у океана.       — Черт, Джимми, — шепчет Роб. — Я скучал по тебе.       Джеймс не может заставить себя что-либо сказать в ответ. Наконец он отстраняется и крепко обнимает Роба за плечи, пристально глядя в карие глаза, которые он не видел больше полугода с тех пор, как они с Сидни соревновались в Сан-Диего. Они были так заняты обустройством магазина, катались на досках в гавайских водах и экономили все до последнего доллара, что у них были, и теперь Джеймсу хочется выругать себя за то, что он позволил этому случиться, после всех обещаний, данных на теплом дворе Роба и Лори.       — Как, черт возьми, вы сюда добрались?       Роб усмехается.       — Ну, понимаешь, у нас теперь есть эти новомодные штуки, называемые самолетами. Большие металлические трубы, которые поднимают тебя высоко в воздух над океаном…       — О, заткнись, придурок...       — А еще есть такие машины, которые называются автомобили с колесами, которые...       — Ты, гребаная задница, почему ты никогда не...       — Джимми!       Лори бросается в его объятия, обхватывая ногами за талию, и Джеймс с удивленным смехом поднимает ее над песком. Лори целует его в щеку. И прыгает на песок.       — Извини, но если бы я не вмешалась, вы бы еще целый час соревновались в оскорблениях, — говорит она. — Отвечая на твой вопрос, — и она многозначительно смотрит на Роба, — Дэнни позвонил нам пару недель назад и каким-то образом достал билеты на самолет, а у Роба оставалось несколько дней отпуска, и я прогуляла пару занятий, и вот мы здесь.       Джеймс оглядывается на Сидни, который стоит у берега и ждет, глядя на океан, засунув руки в карманы и старательно не сморит в их сторону. Грудь Джеймса почти болезненно вздымается, его переполняют эмоции, которым он даже не может дать названия.       — Я даже не знал, что он... ,— он замолкает.       Когда он поворачивается к Робу и Лори, Роб обнимает Лори за талию, и его глаза становятся серьезными.       — Правда, Джимми, ты же знаешь. Ты мог нам сказать, — говорит он немного обиженно. — Ты же знаешь, мы бы все бросили.       Жгучий стыд подкатывает Джеймсу к горлу, и он борется с желанием провести вспотевшей ладонью по лицу.       — Простите, — говорит он. — Я просто не... все произошло так быстро. И это не … ну, на самом деле это не официально, понимаете?       Роб легонько хлопает его по руке.       — Чушь собачья, и ты это знаешь.       Лори, нахмурившись, подталкивает его локтем, упрекая:       — Роб...       — Ты понимаешь, о чем я, — добавляет Роб. Он снова берет Джеймса за руку, его пожатие такое теплое и крепкое.       — Это правда что-то значит, Джимми, — говорит Роб.       Джеймс часто моргает и сглатывает из-за сухости в горле, чувствуя себя выжатой губкой. Он наклоняет голову и кивает, потирая ладонью шею.       — Знаю, — шепчет он.       Момент становится напряженным и тяжелеет, с глухим стуком повисая между ними троими. Лори бросает взгляд через плечо Джеймса на Сидни и натягивает улыбку.       — Ну же, — говорит она. — Пойдем. Он ждет.       Роб идет, не убирая руку с талии Лори, а другой крепко прижимая Джеймса к плечу. Джеймс глубоко вдыхает. Он идет к Сидни, словно к маяку в тумане, как будто каждый его шаг на самом деле происходит по пирсу посреди Хермосы, а не по мягкому песку их дома. Лишь мгновение спустя, что Роб что-то говорит.       — Да, Джимми, — ухмыляется Роб. — Заставь его подождать еще немного, и он начнет писать тебе томительные любовные письма. И будет отправлять их с голубями.       Из груди Джеймса вырывается смех, и он отталкивает от себя Роба.       — Господи, между тобой и им, единственный человек на этом пляже, который мне по-настоящему нравится, это Лори, — стонет он.       — Ну, это потому, что Лори слишком добрая, чтобы издеваться над твоей бородой. У тебя борода, как отшельника из пещеры. Черт возьми, ты что, теперь ешь кузнечиков и моешься только раз в год?       Лори фыркает.       — Роб, клянусь Богом, я выброшу это обручальное кольцо в океан, если ты не заткнешься хотя бы на два часа в самый важный день в жизни Джимми.       — Ну, если это самый важный день в его жизни, он не должен выглядеть так, будто только что выбрался с необитаемого острова, где у него полгода не было бритвы, — парирует Роб.       Как раз в этот момент они подходят к Сидни. Тот медленно поворачивается навстречу им. Руки в карманах, плечи слегка опущены, словно пытается казаться меньше ростом. Когда они останавливаются на песке, Роб становится странно тихим, и Джеймс чувствует, как внутри у него внезапно все сворачивается в горячий комок нервов.       Ему нужно что-то сказать - каким-то образом перекинуть мост через огромную, зияющую пропасть между двумя половинами его жизни, которые внезапно столкнулись. Он открывает рот, руки липкие, и он неловко откашливается. Но Сидни протягивает руку раньше, чем Джеймс успевает что-либо сказать, и Роб молча и крепко пожимает ее. Они обмениваются спокойным взглядом, от которого у Джеймса почему-то болит в груди.       Сидни поворачивается, берет Лори за руку и наклоняется, чтобы поцеловать ее в щеку. Джеймс изумленно смотрит, широко раскрыв рот. Он никогда раньше не видел, чтобы Сидни вообще пожимал кому-нибудь руку, не говоря уже о таком. Джеймс выжигает этот образ в памяти и прячет его глубоко внутри себя.       — Спасибо, что пришли, — официально произносит Сидни.       Роб и Лори тут же одновременно повторяют:       — Спасибо тебе.       У Джеймса внезапно возникает ощущение, что Роб и Лори - его родители, а Сидни - директор школы, пригласивший их на официальный разговор. При этой мысли ему хочется рассмеяться над абсолютной, немыслимой абсурдности, но затем он снова замечает взгляды, которыми обмениваются Роб и Сидни, и чувствует, что вместо этого упускает что-то отчаянно важное.       Роб нарушает молчание и прочищает горло, нацепив на лицо свою обычную ухмылку.       — Ну, кто-то же должен был прийти сюда и убедиться, что ты выходишь замуж за этого старика не только ради его страховки. И уж точно не из-за внешности.       Выходишь за него замуж.       Сердце Джеймса замирает от этих простых слов — взрыв бомбы, пронзающий мирное небо над океаном взрывающимися языками пламени. Но никто даже не вздрагивает.       Вместо этого Лори фыркает и закатывает глаза, а Сидни смеется. Улыбка озаряет все его лицо. Не задумываясь, Джеймс протягивает руку и кладет ее на щеку Сидни, прикасаясь к улыбке, а затем замирает, осознавая, что сделал это прямо на глазах у двух самых дорогих людей в своей жизни.       Какая-то колючая, темная часть его существа ждет, что Сидни отвернется от него, отшутится, и поспешно уйдет к утесу, оставив Джеймса одного на песке.       Он ждет, что Роб и Лори ахнут, быстро отведут взгляды. Скажут, что не ради этого летели через весь океан. Это не наш Джимми.       Но все тихо, и океан поет. Сидни поднимает руку и кладет поверх руки Джеймса. Поворачивает голову, целует центр его ладони. Просто, открыто, без тени сомнения.       Земля уходит из-под ног.       — Пойдем? — тихо спрашивает Сидни, обращаясь только к Джеймсу.       Никогда в жизни Джеймс не знал ответа с такой ясностью и силой. Он проводит большим пальцем по щеке Сидни, с трудом сглатывая, затем шепчет:       — Спасибо.              

***

             На вершине скалистого утеса ветер окутывает кожу Джеймса мягким бархатом.       Джеймс сжимает руки Сидни в своих, не в силах отвести взгляд от Сидни. Ветер отбрасывает его кудри на лоб, на глаза. Джеймсу хочется зарыться лицом в волосы Сидни, вдыхать его тепло прямо в легкие вместе с цветочно-соленым запахом океана.       Но он просто стоит и смотрит только на Сидни, пытаясь сосредоточиться на словах Криса, который стоит рядом, в то время как Роб и Лори наблюдают за происходящим чуть в стороне, держась за руки.       — Небо и океан когда-то были единым целым, — говорит Крис. — Безграничная синева, неразделимая, простирающаяся в вечность. Парящая над поверхностью земли.       Крис говорит очень тихо, его голос едва перекрывает вой ветра и грохот волн внизу. Сидни бросает на Джеймса быстрый взгляд, в глазах тревога, в уголках губ едва заметный намек на улыбку, и Джеймс сжимает его руку в ответ, пытаясь дышать. Пытаясь остаться на месте, а не взлететь в облака.       Крис продолжает.       — Однажды земля поняла, что небо и океан больше не могут оставаться единым целым. Что у каждого из них есть собственные дары и собственные пути. И вот она мягко разделила их посередине, отделяя мокрое от сухого, воду от воздуха, волны от облаков.       Крис указывает на широкую линию горизонта, сверкающую в лучах полуденного солнца.       — Но, видите ли, — говорит он, — они совсем не отделены друг от друга. Они — сплошное небо. И они — сплошной океан. И все же они навсегда соединены линией горизонта. И океан вздымает свои волны к небесам, чтобы поприветствовать небо, а небо посылает свой ветер вниз, чтобы поцеловать поверхность воды. И таким образом, небо и океан по-прежнему едины.       Он несколько раз переводит взгляд с Джеймса на Сидни и обратно с серьезным выражением лица, легкий ветерок треплет пряди его длинных волос. Джеймс вдруг ловит себя на мысли, и от этой мысли что-то колет внутри что, возможно, Лори и Роб находят все это нелепым — что они недоумевают, где, черт возьми, Сидни вообще нашел Криса, или им неловко потому, что они единственные двое гостей на ненастоящей свадьбе, как на плохом спектакле по пьесе неудачника-писателя. Джеймс украдкой бросает на них взгляд краем глаза, а затем внезапно сжимает руку Сидни так сильно, что чувствует, как хрустят кости.       Он никогда раньше не видел, чтобы Роб плакал, но сейчас тот плачет, одна слезинка скатывается по его щеке, в то время как он крепко обнимает Лори за плечи. Его рука дрожит.       Покалывание в глубине души Джеймса исчезло, унесенное ветром за обрыв и волны, и он возвращает взгляд к Сидни, сияющего и прекрасного в лучах солнца.       — Сидни, — говорит Крис, и Джеймс удивляется, откуда он вообще знает это имя, — ты - океан. А Джеймс, ты - небо. Вы встречаетесь на линии горизонта. Она никогда не ломается и не гнется. Она соединяет ваши души по шву отныне и навсегда.       Крис лезет в сумку, достает маленькую коробочку. Джеймс почти забыл о ней — кажется, с тех пор прошли уже годы. Когда Крис вручил каждому из них по грубой деревянной шкатулке и велел положить в нее символы, которые они будут носить. Джеймс нервно сунул под крышку свое совсем-не-перстень для Сидни, он отчаянно боролся с искушением заглянуть в коробку Сидни.       — В моих руках символы вашей любви, каждый из вас выбрал сам, как глубочайший символ вашей сущности, такой же, как небо или океан. — Он протягивает руку и достает жетон, который Джеймс положил туда утром, с выгравированным на обратной стороне полным именем Сидни. 9 июля 1976 года — дата проведения Международного фестиваля серфинга в Хермосе - прямо под ним.       Крис передает цепочку Сидни, который трясущейся рукой берет жетоны, задыхаясь, смотрит на Джеймса с сокрушенным выражением лица.       — Правда? — он шепчет.       Все бессонные страхи Джеймса о том, что Сидни расстроится из-за настоящего обручального кольца, исчезают, когда он замечает блеск в светлых глазах Сидни. Он кивает. Тот не может говорить. Сидни издает смешок и осторожно надевает цепочку себе на шею, и прячет жетон под рубашку.       Джеймс вздрагивает, когда Крис поднимает какой-то предмет прямо перед ним. Глазам требуется некоторое время, затем он берет его онемевшими пальцами.       Это не кольцо.       Это маленький медальон на цепочке, сделанный из отполированного блестящего дерева. Джеймс держит его на ладони и проводит большим пальцем по гладкой поверхности. Что-то в его расцветке кажется ему знакомым. Затем он замечает едва заметный след от распыленной краски по краю. Осознание ударяет его по лицу, и он задыхается.       — Твоя первая доска? — выдыхает он.       Сидни кивает, в глазах сомнение. Джеймс может сказать, что он ждет, поймет ли Джеймс почему. Почему Сидни почувствовал необходимость разрезать первую доску, на которой он поймал свою самую первую волну, и вырезал кусочек в центре, и шлифовал, и шлифовал, и шлифовал ее, пока она не превратилась во что-то красивое и сияющее. Почему оставил едва заметный след старой краски, того самого слова, которое до сих пор ледяным страхом сжимает грудь Джеймса.       О, Сидни …       Джеймс надевает цепочку на шею и поправляет рубашку так, чтобы гладкое дерево свисало прямо над сердцем. Он смотрит на Сидни влажными глазами, прикусывая губу, и все тело Сидни расслабляется, словно он наконец выдохнул.       Джеймс едва заметно кивает. Он знает, что Сидни видит. Он понимает. Это значит больше любых слов.       Джеймс почти забывает, что они не одни на всей земле, и вздрагивает, когда Крис внезапно продолжает с того места, на котором остановился.       — Алоха — это и приветствие, и прощание, — гудит Крис. — Это приветствие нового союза — этого горизонта неба и океана. И это прощание с полностью отдельным «я». Прощание с жизнью, прожитой исключительно по своему собственному пути, со своими собственными дарами.       Он поворачивается к Джеймсу.       — Джеймс, прежде чем ты попрощаешься со своей старой жизнью одного человека и поприветствуешь свою новую жизнь в качестве неба, есть ли что-то, что ты хочешь сказать Сидни?       Мысли Джеймса обрываются. Он не знал, что Крис спросит об этом. Они вообще ничего не знали — ни клятв, ни слов, ничего из этого. Теперь, это кажется невыносимо глупым. Кто приходит на собственную свадьбу, не зная, что он собирается сказать? Но он здесь, а Крис ждет. От него ждут слов, которые изменят жизнь, и внезапно не может вспомнить ни единого слова, кроме имени Сидни.       Ему кажется, что весь океан застыл в ожидании. Затем он видит терпеливые глаза Сидни, маленькие пригоршни чистой океанской воды у безопасного берега. И слова срываются с его губ прежде, чем он успевает их обдумать, спокойно и без усилий.       — Ты спас меня, — говорит он, чувствуя, как у него перехватывает горло. — И я люблю тебя.       Глухая волна неуверенности отдается в ушах Джеймса. Он стискивает зубы, думая, что, возможно, Крис ожидал более длинной и красноречивой клятвы после всех тех великолепных слов, которые сам произнес. Что, может быть, он сейчас нахмурится и скажет Покорителю волн Дэнни Муру, что ему следует, по крайней мере, найти мужчину, который умеет говорить, а не какого-то необразованного, неподготовленного, если он вообще собирается быть с мужчиной.       Но Крис просто кивает с мягкой улыбкой на губах и поворачивается к Сидни, который ошеломлено смотрит на Джеймса. Крис повторяет ему то же самое.       — Сидни, прежде чем ты попрощаешься со своей прежней жизнью одного человека и поприветствуешь новую жизнь в качестве океана, есть ли что-то, что ты хочешь сказать Джеймсу?       Сидни с трудом сглатывает один раз, затем второй. Джеймс снова тянется к рукам Сидни, и пальцы Сидни тут же крепко сжимают его. Джеймс терпеливо ждет, гадая, какую грандиозную речь собирается произнести Сидни, а Сидни смотрит на их соединенные руки и моргает.       Момент затягивается. Дыхание Джеймса начинает учащаться. Он чувствует себя невероятно беспомощным, наблюдая, как Сидни не может найти слова, впервые с того дня, как Джеймс представился ему там, на волнах.       Затем Сидни смотрит ему в глаза и хрипло шепчет:       — Джеймс.       Сидни открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но не произносит ни слова. Он снова смотрит на их руки широко раскрытыми глазами, по щеке медленно стекает слеза, затем прерывисто вздыхает и снова смотрит на Джеймса.       — Джеймс.       Сидни начинает плакать, слезы градом катятся по его лицу, а грудь сжимается от рыданий. Джеймс полностью забывает о церемонии. Забывает о Крисе, Робе и Лори и о том факте, что они даже стоят на утесе и произносят свои клятвы.       Лицо Сидни - единственное, что существует в этом мире, и Джеймс немедленно делает шаг вперед. Обхватывает ладонью его мокрую щеку, большим пальцем стирает слезы. Его собственные глаза наполняются влагой, когда Сидни прижимается к его груди. Джеймс терпеливо ждет. Он бы ждал вечно.       — Эй, — шепчет он, притягивая лицо Сидни ближе к себе.       Он крепче сжимает мокрую щеку Сидни.       — Я здесь, — шепчет он. — Посмотри на меня.       Сидни поднимает взгляд. Потерянный, расстроенный, с оттенком смущения. Джеймс потирает щеку и улыбается, позволяя Сидни увидеть, как дрожат его губы.       — А я-то думал, что это я сорвусь первым.       Сидни смеется, оживая и вытирая щеки и нос тыльной стороной ладони.       — Я тоже так думал, — грубо говорит он, прищурившись. — Но ты же прошел всю эту военную подготовку.       Джеймс качает головой и фыркает.       — Нелепый ты человек, — шепчет он.       В последний раз погладив Сидни по щеке, Джеймс убирает руку, ненадолго задержавшись, чтобы поправить воротник рубашки. Сидни расправляет плечи, еще раз проводит предплечьем по глазам и сильно шмыгает носом.       Когда он готов, он с улыбкой кивает Джеймсу, и они оба смотрят на Криса, жестом приглашают продолжать. Клятвы произнесены; они оба знают, что Сидни только что выразил все, что мог, одним словом. Ему больше ничего не нужно говорить.       Крис оценивающе смотрит на них обоих, его лицо нежное и серьезное, затем он наклоняется и достает из сумки блестящую раковину и осторожно держит в своих больших, грубых руках.       Он откашливается.       — Этим звуком мы призываем небо и океан как свидетелей того, что ты, Джеймс Кэмпбелл, и ты, Сидни Мур, решили объединиться в единое целое, связав себя сердцами, как неразрывная линия горизонта. Пусть ни один человек, ни один закон, ни одна сила природы не смогут сломать и прогнуть линию горизонта. Когда я протрублю в этот рог, небо и океан станут единым целым.       Бросив последний серьезный взгляд на каждого из них, Крис поворачивается к океану и подносит раковину к губам. В наступившей тишине слышен шепот ветра. Затем Крис делает глубокий вдох и издает через раковину глубокую и скорбную ноту, которая эхом разносится по волнам и катится над океаном.       Джеймс поднимает взгляд на Сидни, чьи глаза горят ярко-синим, в обрамлении длинных влажных ресницам. Сидни улыбается и проводит руками по плечам Джеймса. Джеймс закрывает глаза и что-то гудит. Сидни запечатлевает долгий, нежный поцелуй на его лбу, а большими пальцами проводит по подбородку.       Сидни отстраняется и смотрит на него как раз в тот момент, когда Крис заканчивает последний зов. Джеймс отодвигается от Сидни, не зная, что Крис будет делать дальше, как вдруг тишину нарушает неожиданный голос.       — Ну же, поцелуй его по-настоящему! — кричит Лори.       Сидни смеется, когда Джеймс, затаив дыхание, улыбается Лори и Робу, а затем влажные губы Сидни оказываются на его губах.       Он ласкает губы Джеймса, и из его горла вырывается стон. Джеймс улыбается Сидни в губы, обхватывает за шею и притягивает ближе к своим губам, углубляя поцелуй с тихим стоном, не обращая внимания на то, что трое других людей наблюдают, как он прикасается губами к коже другого мужчины. Наблюдают, как он пробует на вкус звук своего имени, все еще дрожащего на языке Сидни, или запускает пальцы в темные кудри, или проводит большим пальцем по острой, угловатой челюсти.       Это ужасно похоже на полет. Словно паришь на гребне волны, когда в лицо бьют только океанские брызги, и ты не можешь перестать улыбаться. Сидни запечатлевает последний поцелуй в уголке рта Джеймса, нежно проводя губами по краю его бороды, затем отступает на шаг.       Джеймс запоздало осознает, что Крис кладет ракушку обратно в сумку и перекидывает ее через плечо, тихо отходя от них. Джеймс быстро встает перед Крисом, прежде чем тот успевает уйти, и пытается придумать, что, черт возьми, он вообще должен сказать, чувствуя одновременно грусть и головокружение в груди.       — Спасибо, — говорит он. — Я не … Я не знаю, что бы мы делали.       Сидни стоит рядом с ним и кивает. Крис отступает на шаг и задумчиво переводит взгляд с одного на другого, слегка улыбается и склоняет голову.       — Для меня это честь, — говорит он. Затем он кивает в сторону Роба и Лори, ожидающих позади них. — Идите и отпразднуйте. И пусть один из вас победит для Оаху в следующем месяце на Хантингтон-Бич. — Затем он еще раз смотрит на океан, спокойно идет обратно к тропинке, ведущей вниз, к пляжу, плавно ступая с высоко поднятой головой и ни разу не оглянувшись назад.       Джеймс смотрит ему вслед, испытывая странное желание протянуть руку и попросить его остаться, чувствуя странную грусть и пустоту с каждым его шагом. Джеймс ждет, пока серебристая голова Криса не скроется за камнями и деревьями, затем вздрагивает, когда кто-то осторожно касается его плеча. Он оборачивается и видит, что Сидни тянет его к Робу и Лори.       — Думаю, Роб упадет в обморок, если ты не подойдешь к нему, — шепчет Сидни ему на ухо, и Джеймс успевает сделать только два шага вперед, когда Роб в три прыжка преодолевает расстояние и сжимает Джеймса в объятиях.       Они ничего не говорят. Грудь Роба прижимает к коже Джеймса гладкий, непривычный вес медальона Сидни. Джеймс дышит ему в плечо, и волосы Роба, выбившиеся из пучка, падают Джеймсу на лицо.       Затем Роб сильно хлопает его по спине, и уступает место Лори. Она обнимает Джеймса за шею, а он зарывается лицом в ее волосы. Сидни подходит к нему сзади, проводит ладонью по пояснице Джеймса, и у Джеймса внезапно возникает ощущение, что до этого момента он никогда не был живым, и в горле у него образуется комок. Что его сердце билось вполсилы с того утра, когда он проснулся сиротой, и до сегодняшнего дня. Что он никогда, по-настоящему никогда, не чувствовал настоящего поцелуя солнца на своей коже, пока не попал под эти особенные лучи. Под это небо и океан.       Но затем Лори отступает от него, выскальзывая из его объятий. Воцаряется звенящая тишина, и все замирают, как вкопанные, и Джеймс боится, что все в его мире вот-вот станет напряженным и неуютным навсегда, что все четверо так и будут стоять на вершине утеса, не зная, что сказать, пока земля не умрет, память о губах Сидни на его губах навсегда останется памяти каждого.       Затем Роб прочищает горло и поворачивается к Сидни.       — Так кто, черт возьми, такой Сидни?       Сидни смеется, и этот звук омывает Джеймса, словно гладкая, теплая вода. Время снова начинает отсчитывать свой ход в ритме волн. Все они переминаются с ноги на ногу, неосознанно отходя на несколько шагов от того места, где только что состоялась церемония.       Роб поворачивается к Джеймсу и лукаво ухмыляется.       — И какого черта он зовет тебя Джеймсом? Кто ты, черт возьми, такой… какой-то пастор средних лет из Канзаса? Я учил тебя большему, дружище. Будь круче.       Джеймс закатывает глаза, когда последние капли напряжения рассеиваются, уступая место чистому, свежему воздуху. Джеймс спускается по тропинке вместе с Лори, а Роб и Сидни идут чуть впереди. Постепенно те отрываются.       Лори идет рядом с ним в легком молчании, одной рукой играя с кончиками своих волос. Когда Роб и Сидни уходят слишком далеко, чтобы их слышать, Джеймс засовывает руки в карманы и вдыхает знакомый запах океана.       — Роб ведь не собирается читать ему лекции в стиле «разобьешь ему сердце и я убью тебя»? — спрашивает он.       Лори тихонько хихикает.       — Нет, он уже сказал ему это по телефону неделю назад. Я сидела в соседней комнату и умирала от ужаса, — смеется она.       Джеймс посмеивается, вглядываясь вдаль, в то время как Сидни и Роб останавливаются на берегу перед домом. Он видит, как Роб наклоняется вперед, кладет руку на плечо Сидни. Они учатся общаться друг с другом, оба говорят вполголоса и время от времени кивают. Что-то подсказывает Джеймсу, что он уже знает суть того, о чем они, должно быть, говоря. Единственные два человека на земле, которым он когда-либо смотрел в глаза и говорил, что когда-то хотел навсегда уйти в океан и никогда не возвращаться.       И он все еще иногда думает об этом. Иногда. После долгих ночей с красной грязью и безжизненными черными глазами. Когда он думает, что, может быть, теплая рука, обнимающая его, на самом деле смертоносная лиана джунглей, тянущая его вниз, в дым.       Джеймс моргает. Он даже не заметил, как остановился, и Лори коснулась его плеча. Вид двух людей, которых Джеймс любит больше всего на свете, которые в данный момент обнимают друг друга на берегу океана, обжигает свежим, острым теплом его грудь.       — Как долго вы, ребята, здесь пробудете? — он спрашивает Лори.       Лори заглатывает наживку и соглашается сменить тему, глубоко вдыхая и откидывая волосы с плеча.       — Только до послезавтра, — говорит она, словно извиняясь. — Ты же знаешь, что Робу трудно вот так взять отгул. И мне тоже.       Джеймс потирает затылок.       — Черт, конечно. Я не думал… мы могли бы пригласить вас куда-нибудь вечером? Найдем что-нибудь в городе? Или… не уверен, что у нас есть что приготовить...       — О, пожалуйста, я уже попросила Роба забронировать нам столик в самом дорогом ресторане Гонолулу на сегодня рядом с нашим отелем, так что ты останешься здесь и будешь наслаждаться жизнью. Не беспокойся о нас.       — Но вы проделали весь этот путь, вы взяли отгул..       — Джимми, мы увидимся завтра, обещаю. Я, вероятно, проснусь завтра утром и обнаружу, что Роб уже улизнул на рассвете и добрался к тебе автостопом, потому что ему не хватит терпения дождаться меня, бедную старую меня.       Джеймс фыркает себе под нос и улыбается, глядя на свои босые ноги, которые погружаются в песок, когда они наконец доходят до Роба и Сидни. Сидни тут же тянется к нему и, притягивает к себе за талию, и без колебаний целует в висок. От этого простого, вопиющего жеста сердце Джеймса учащенно бьется в груди.       Ему хочется воззвать к небесам, чтобы кто-нибудь там, наверху, сфотографировал их всех. Джеймс стоит на пляже своего дома с двумя самыми близкими друзьями, и Сидни Муром, который легко прикасается губами к его волосам. Он дышит легко и открыто, ощущая теплую тяжесть свадебного дара Сидни, висящего у него на груди, защищенного тонкой темно-синей тканью рубашки, и прохладную цепочку, касающуюся края его шрама.       Роб кладет руку на плечо Лори с решительным видом.       — Итак, ребята, увидимся завтра?       Сидни наклоняет голову.       — Думаю, мы можем уделить вам немного времени.       Лори косится на него.       — Не думаю, что когда-нибудь смогу снова называть тебя Дэнни. Не подходит.       — О, ты привыкнешь, поверь мне, — говорит Сидни, в то же время Роб громко шепчет:       — Он убьет тебя и похоронит в океане, если ты не привыкнешь!       Сидни смеется в голос, в группе воцаряется тишина, и Джеймс испытывает непреодолимое желание сказать что-нибудь, что угодно. Он должен еще раз поблагодарить их, или рассказать о том, что только что произошло, или каким-то образом облечь весь хаос в своей голове в слова. Ему нужно, чтобы они навсегда остались вместе на пляже.       — Джимми, все в порядке?       Роб смотрит на него с тем же вопросительным выражением, которое было у него в тот самый момент, когда они впервые встретились.       Джеймс качает головой, напоминая себе, что он на острове Оаху, и что у него есть магазин для серфинга, и что он замужем, и что он больше никогда не будет совсем один. Он виновато улыбается.       — Да, да, извини. Просто задумался.       Роб и Сидни смотрят друг на друга и объясняют одновременно и с одинаковой уверенностью в голосе:       — С ним так бывает.       Лори фыркает.       — О Боже, мир едва может справиться с одним мужчиной, который одержим Джимми Кэмпбеллом. Два уже перебор. — Она хватает Роба за руку и поднимает ладонь, мягко прерывая Сидни. — Мы поедем на автобусе, — отвечает она на его безмолвный вопрос. И затем, обращаясь к оскорбленному Робу: — Ты больше не имеешь прав на него. Передай корону. Оставь их в покое. Это их первая брачная ночь.       Лори оглянулась на них и закатила глаза, а Роб оглянулся, по-щенячьи нахмурился и подмигнул. Они вместе пошли обратно по обсаженной деревьями аллее. Лори обернулась, в последний раз машет рукой, обнимает Роба за талию и кладет голову ему на плечо.       Джеймс остается с Сидни, его щеки все еще горят румянцем от слов Лори.       — Ну, и что теперь? — спрашивает он в тишине.       Сидни улыбается ему, сверкая глазами, а затем он смотрит на океан и делает драматический глубокий вдох, расправляет плечи, когда солнечные лучи падают ему на лицо.       — Теперь мы катаемся, — говорит он и, не сказав больше ни слова, идет к стене дома.       И Джеймс знает, что Сидни знает, что он последует за ним. Готов грести за ним хоть на край света.              

***

             — Почему он выбрал тебя небом, а меня океаном?       Джеймс что-то напевает в ответ позади Сидни. Они держатся чуть в стороне от главного прибоя вдоль пустынного пляжа, легко скользя по воде навстречу медленно заходящему солнцу.       — Наверное, потому, что ты похож на глубокую, черную бездну ужасных тайн, и люди боятся океана.       Сидни фыркает.       — А ты, значит, сплошное солнце, пушистые облака и радуга?       — Очевидно, Крис так и думал.       — Черт возьми, я не хотел считать его идиотом, но теперь вынужден, — бормочет Сидни.       — Эй? Тебе там помочь? Я почти уверен, что ты тонешь под тяжестью своего гигансткого эго.       Сидни смеется и перестает грести, садится верхом на доску. Заводит руки за спину, грудь тяжело вздымается. Джеймс подплывает и садится. Грудь уже кажется непривычно голой без теплого, гладкого дерева; они оставили свои цепочки дома из страха потерять их в волнах. Джеймс машинально проводит пальцами по центру груди.       — Я тоже скучаю по своему, — тихо говорит Сидни.       Джеймс протягивает руку над водой, и Сидни немедленно пожимает ее, опуская их соединенные ладони чуть ниже поверхности волн.       Джеймс вздыхает. Он хочет, чтобы мир за его спиной просто исчез на неделю. Хочет держать Сидни за руку, куда бы они ни пошли, и позволить Сидни вести его на край света, чтобы он мог последовать за ним туда. Хочет повести Сидни в глубины океанов. Хочет видеть только его лицо, вдыхать только запах его кожи, слышать только его голос.       — Хотелось бы сбежать, — говорит Джеймс. — Хотя бы на неделю.       — Да ладно, Джеймс, зачем тебе вообще понадобилось сбегать из рая?       Джеймс закатывает глаза, когда Сидни сжимает его пальцы.       — Ты знаешь, что я имею в виду, придурок. Я знаю, что Хэнк уже несколько дней присматривает за магазином, но … как ты думаешь, мы можем попросить его еще немного?       Сидни пожимает плечами, спокойно глядя на горизонт.       — Учитывая, что ему принадлежит треть, я не понимаю, почему мы не можем спросить.       — Мы могли бы поехать куда-нибудь, — вздыхает Джеймс. — Только мы вдвоем, и никаких соревнований, вообще ничего. Просто выбраться из этого пузыря на неделю. — Он поворачивается к Сидни и произносит слова, которые застревают у него в горле. — Куда-нибудь, где мы могли бы... — Он на мгновение поднимает их соединенные руки из воды и кивает. — Знаешь, куда-нибудь, где мы могли бы ходить вот так. На открытом воздухе. Было бы неплохо.       Сидни понимающе кивает, поглаживая большим пальцем руку Джеймса.       — Знаю одно местечко на Мауи. Думаю, тебе там понравится. Насколько я слышал, оно уединенное. И там можно отправиться в пеший поход. Вулканы и прочее, на которое можно взобраться, чтобы соответствовать твоей бороде и образу отшельника.       — Боже, звучит как гребаный сон.       Сидни хмыкает и еще раз сжимает руку Джеймса, затем отпускает. Зачерпывает ладонями горсть морской воды, опустив голову, поливает волосы, чтобы пригладить кудри на макушке.       Сидни улыбается с закрытыми глазами, подняв лицо к небу.       — Хорошо, что мы уже забронировали то место до конца недели, — говорит он.       Джеймс усиленно моргает, в голове у него все путается.       — Что? А как же...       — И хорошо, что Хэнк уже согласился присмотреть за магазином всю неделю.       Вода щекочет бедра Джеймса, пока он молча сидит с открытым ртом. Он не знает, смеяться ему или плакать, или обнять Сидни и целовать каждый дюйм его лица.       — Ты, мать твою, серьезно?       Сидни смотрит на него блестящими глазами, едва сдерживая улыбку.       — Конечно, я серьезно. Наш рейс послезавтра примерно в то же время, что и у Роба и Лори. Можем поехать с ними в аэропорт. Будет сюрприз и для них тоже.       Джеймс издает недоверчивый смешок и безучастно смотрит на бесконечный горизонт, пытаясь унять бешено колотящееся сердце и тихую дрожь в руках.       — Значит, вот что значит быть быть твоим мужем? Ты удивляешь меня каждые три чертовых часа?       Сидни внезапно замирает рядом с ним, и в животе у Джеймса болезненно тянет, когда думает, что понимает причину.       — Боже, любимый. Ты все это сделал для меня, нашел Криса и спланировал все это, а потом приехали мои друзья. — Он тихо стонет и потирает затылок, чувствуя, как у него горит кожа. — Я ни черта не сделал для тебя. Ничего.       — Это неправда, — немедленно заявляет Сидни.       Джеймс вяло указывает рукой на волны, не зная, что сказать. Ему хочется обхватить ладонями весь океан и преподнести его Сидни. Или вытянуться как можно выше, нацарапать имя Сидни на чертовых звездах. Что-то, что позволит чувствовать себя не таким никчемным.       Сидни крепко хватает его за руку.       — Джеймс, это вообще неправда, — повторяет он.       Джеймс смотрит на него и прикусывает губу.       — Что же я тогда сделал для тебя? — спрашивает он. Вопрос дрожит над мягко катящимися водами, паря в воздухе и ожидая ответа.       Внезапно лицо Сидни расплывается в улыбке, от которой у Джеймса по спине пробегают мурашки благодарности.       — Ты стал моим мужем, идиот, — говорит Сидни, а затем наклоняется через пространство между их досками, обхватывает лицо Джеймса и целует его, влажно и медленно, на самом краю земли.       Джеймс стонет ему в рот, позволяя себе ощутить на вкус каждую частичку губ Сидни.       — Когда я в последний раз говорил тебе, что ты - нечто особенное? шепчет он.       Сидни смеется и снова целует Джеймса чуть ниже рта, губы растягиваются в улыбке.       — Прошло не меньше часа. Лучше напомни.       Джеймс снова целует его, глубоко, с открытым ртом, и стонет, когда кончики пальцев Сидни пробегаются по его шраму.       — Ты - нечто особенное, — шепчет он ему в губы.       Сидни отстраняется и смотрит на Джеймса таким доверчивым, таким открытым, таким довольным взглядом, что у него в груди что-то взрывается, переворачивая мир с ног на голову. Как идеальная волна, несущаяся к берегу в середине заезда, Джеймс вдруг понимает, что он может сделать — что он может сказать, чтобы наконец почувствовать, будто он тоже отдал Сидни что-то ценное.       Джеймс прочищает горло, глядя куда-то вдаль, за горизонт. Сидни как-то сказал ему, что Джеймс из тех людей, которые с головой уходит в риск, когда не занят такими скучными вещами, как работа, деньги и планы.       И это, черт возьми, один из тех рисков.       — Знаешь, я нашел твои записи, — мягко говорит Джеймс.       Глаза Сидни быстро расширяются от шока.       — Да ладно тебе, я же не идиот, — усмехается он. — Ты спрятал их в карман моих собственных долбанных штанов.       — Ну, ты же никогда не надевал эту пару! — кричит Сидни. — Ни разу! Это практически единственная гребаная вещь в нашем доме, к которой ты никогда не прикасался, не считая прототипа новой кофеварки!       — Так вот над чем ты работаешь?       У Сидни отвисает челюсть.       — Что, черт возьми, ты думал все это время? Не говори ничего…       — Не знаю. Бомба?       — Прошел год, а ты все еще думаешь, что я создаю секретную бомбу, как ты вообще мог…       — Ну, у тебя есть все детали! Я не слежу за тобой каждую чертову секунду, когда ты сидишь на крыльце, сгорбившись над своими проводами, как злодей из Бондианы.       — Но, Джеймс, ты спишь со мной.       — И я трахаюсь с тобой.       — Верно, ты спишь со мной и трахаешься со мной, и при этом думаешь, что я создаю опасное самодельное оружие? Ты совсем поехал.       — Может быть, мне нравится опасность.       — Насколько опасным может быть механизм, который будет доставлять по изящной системе рельс горячий утренний кофе к моему прикроватному столику? Скажи, как…       Джеймс воет, перегибаясь через доску.       — Боже мой, — выдыхает он. — Ты - нечто особенное.       Сидни фыркает, скрещивая руки на груди.       — Ты мог бы сказать мне, черт возьми, что просто издеваешься надо мной. И еще, тебе не нужно напоминать мне об этом так часто.       Джеймс одаривает его последней улыбкой, его собственный смех медленно затихает в груди, и, прежде чем он успевает это осознать, момент становится напряженным и трескучим, Сидни застывает на своей доске в ожидании.       Джеймс собирается с мыслями, и когда он все-таки говорит, его голос на удивление спокоен и нежен.       — Как долго ты ищешь ее?       Сидни нерешительно пожимает плечами, глядя на свою доску, словно ему стыдно.       — Не так уж и долго, — говорит он, опустив голову. — Лахела упомянула кое-что в своем письме несколько недель назад - деталь, о которой я не знал, и о которой мой отец, должно быть, упомянул в разговоре с ней. Не думаю, что он знает, что она пишет мне. Это просто навело меня на мысль...       Джеймсу протягивает руку, проводит ладонью по предплечью Сидни, внутренне замирая от счастья, когда Сидни переворачивает ладонь снова переплетает их пальцы.       — Почему ты мне не сказал? — спрашивает Джеймс.       Сидни сжимает его руку и долго дышит медленно и глубоко, а Джеймс терпеливо ждет в тишине, медленно покачиваясь на досках.       Наконец Сидни говорит, его голос тонкий.       — Я не хотел, — говорит он. — Я просто … в самом начале все произошло так быстро. Тогда это не показалось мне чем-то большим. Даже сейчас мне все равно не на что опереться. Но ты был таким... ты был счастлив. И это казалось несправедливым.       Джеймс хмурится.       — Что казалось несправедливым?       Сидни смотрит на него горящими от смущения глазами.       — Все это, — говорит он, махнув рукой в сторону горизонта. — Мне… Мне неловко… Я чувствую себя виноватым, Джеймс. У меня вроде как есть Лахела. В некотором роде. И у меня есть ты. И теперь я пытаюсь найти свою маму. — Он вздыхает, сжимая руку Джеймса, и у Джеймса сжимается грудь при виде эмоций на лице Сидни. — Тебе некого искать, — заканчивает Сидни.       — О, любовь моя...       Джеймс подносит руку Сидни к своим губам и целует ее, прижимая теплую кожу к своему лицу.       — Сидни, мне не нужно никого искать, — говорит он сдавленным голосом. — Ты моя семья. У меня есть ты.       — Не то чтобы мне тебя было недостаточно...       — Я знаю. Боже, я знаю это. Особенно после сегодняшнего.       Сидни вздыхает.       — Мне просто нужно знать, — шепчет он. — Если она все еще там... … Я… она была для меня всем. Тогда. И, возможно, для нее я все еще…Мне просто нужно знать. Мне нужно попробовать.       — Я поеду с тобой, — говорит Джеймс.       — Ты… что?       Джеймс пытается сдержать улыбку, пока Сидни медленно переваривает его слова. Джеймс похлопывает себя по бедру.       — Уверен, что здесь ты все равно мало что сможешь сделать. Так что, если ты отправишься на ее поиск на материк. Я поеду с тобой.       Этот момент окутывает их теплым бархатом. Джеймс задается вопросом, стал ли горизонт Оаху волшебным образом красивее с тех пор, как они произнесли свои клятвы. Действительно ли океан и небо стали их свидетелями.       Сидни с трудом сглатывает и проводит рукой по волосам. Он медленно качает головой.       — Ты чудо, — говорит он.       Джеймс протягивает руку и снова целует руку Сидни. Он смотрит на Сидни и пытается сравнить его с тем человеком, которого он видел в тот день на пляже, в толпе зевак, в гудящем реве соревнований и в непроницаемых черных очках.       Он не может.       Человек перед ним сейчас, - это бескрайний океан, открытый и бесконечный, окружающий Джеймса так плотно, что он не может найти в себе частички, которая не была бы покрыта соленой водой, обласкана и согрета пеной. Держа его.       Сидни Мур.       Сидни кивает за плечо Джеймса на волны.       — Идет отличный сет, — говорит он с блеском в глазах. — Тебе стоит взять его.       — Уверен, что не хочешь первым покрасоваться?       Подсыхающие кудряшки Сидни падают ему на глаза.       — Я лучше посмотрю на тебя.       Джеймс жадно впитывает образ. Сидни в лучах заходящего солнца, сильный, спокойный и красивый на фоне синего бархата воды. Затем он сжимает челюсти, кивает и бросается вниз, начинает грести изо всех сил, чувствуя теплый взгляд Сидни на спине. Вода ласкает его кожу знакомым соленым поцелуем, скользит по мышцам и струится по волосам, а восхитительная боль разливается по рукам и плечам, соревнуясь с шелковистым гулом волн.       Как раз в тот момент, когда Джеймс достигает точки прибоя и выбирает волну, он слышит голос, доносящийся до него с океана вместе с вечерним бризом. Он смешивается с солеными брызгами в воздухе, касается кожи, держит его целым и опускается прямо в кости с тихим, сладким вздохом.       Голос звучит как взбитые сливки, как Сидни, как дом.       Голос зовет:       — Катайся, как дьявол, Джеймс Кэмпбелл.                                   

Конец.