Учебная практика

Прошло около месяца с того дня, как Микаэля поглотила серая, безликая машина колонии. Для Малека эти тридцать дней были не временем, а состоянием. Они растянулись в липкую, бесформенную массу, где не было ни утра, ни вечера, только бесконечный полуденный туман отчаяния. Первые несколько дней он просто пролежал на кровати, уставившись в потолок. Его взгляд был пустым и невидящим, скользя по трещинкам в штукатурке, которые складывались в причудливые, бессмысленные узоры.Он ничего не ел, пища вызывала тошноту, подступающую комом к горлу, не мылся, забывая о собственном теле, как о ненужном, отягощающем грузе. Он просто лежал, погруженный в оцепенение, сквозь которое лишь изредка прорывалась острая, как нож, спазма боли и бессильной ярости. Сегодня, спустя месяц, ему наконец дали разрешение на короткое свидание. Бумажка, принесенная почтальоном, лежала на полу у входной двери, как единственный луч света в кромешной тьме его существования. Малек подошел к зеркалу в прихожей и взглянул на свое отражение.То, что он увидел, заставило его внутренне содрогнуться. Из зеркала на него смотрел незнакомец с запавшими, тусклыми глазами, с неопрятной щетиной на осунувшихся щеках, в мятой, пропахшей потом одежде. Тяжело вздохнув, он сказал сам себе, и голос его прозвучал хрипло и непривычно громко в тишине квартиры: — Да… запустил ты себя. Он заставил себя двигаться. Сходил в душ, где горячая вода сначала обожгла его кожу, а затем смыла слой оцепенения, незащищенную нервность. Он тщательно привел себя в порядок, причесал темные, ставшие безжизненными волосы, оделся в чистую, темную одежду, бессознательно выбирая то, что когда-то нравилось Микаэлю. Надушился его любимыми духами, как будто этот запах мог стать мостом через разделявшую их пропасть, и направился за город. Ключи в замке зажигания дрожали в его пальцах. Дорога прошла быстро, даже слишком. Однообразный пейзаж за окном мелькал, не оставляя в памяти ни следа. Встреча с Микаэлем будоражила нервы, сводила желудок в тугой узел, а левая нога, не участвовавшая в ведении автомобиля, постоянно, нервно подергивалась. Он ловил себя на том, что закусывает губу до крови, и с силой разжимал челюсть. Вот и она — зона. Высокие бетонные стены, колючая проволока, мертвящая аура места, отнимающего свободу.Подъехав к КПП, он опустил стекло. Из будки вышел охранник, его лицо было бесстрастной маской. — Разрешение, — четко скомандовал он, не глядя в лицо приехавшему. Малек, руки его были чуть влажными, достал из внутреннего кармана куртки заветный документ, уже замусоленный по краям, и протянул его. Бумага хрустнула в толстых пальцах охранника. — Мгм, — тот бегло глянул, — проходите. Машину оставьте там. Дальше был лабиринт процедур: еще одна проверка документов, металлоискатель, унизительный обыск, где чужие руки бесцеремонно ощупывали его тело.Малека, наконец, привели в комнату для краткосрочных свиданий. Длинный, слабо освещенный коридор, запах дезинфекции и старой пыли.Он вошел внутрь. Сев на жесткий пластиковый стул, он оглядел помещение. Оно было крошечным, казенным, лишенным каких-либо признаков уюта.Яркий, режущий глаза белый свет люминесцентных ламп, разделенное на две части толстым, непроницаемым стеклом, в котором он видел лишь собственное бледное отражение. Посередине стоял узкий стол, на котором был закреплен старый, потрескавшийся микрофон. По обе стороны — такие же неудобные стулья. В воздухе висела тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь гудением вентиляции. В преддверии встречи его охватила леденящая тревожность. А что если Микаэль не захочет с ним говорить? Что если гнев и обида окажутся сильнее? С чего начать диалог? В голове крутилась карусель из обрывков фраз, вопросов, оправданий. Но больше всего он просто хотел услышать его голос и увидеть его — живого, настоящего, своего. Дверь с той стороны открылась. В комнату завели блондина. Его ввели резко, почти толчком, уткнув лицом к стене. Охранник расцепил наручники с лязгом, заставил его сесть на стул и вышел, громко захлопнув дверь. На мгновение воцарилась тишина, звонкая от напряжения. Сразу, как только он увидел Микаэля, его глаза округлились от шока. То, что он увидел, было пощечиной. Шикарных, мягких, длинных белых локонов, в которые он любил запускать пальцы, больше не было. Голова была обрита наголо, оставляя лишь легкую, колючую щетину. На нем была одета мешковатая серая тюремная форма с безликим номером на груди. Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, как он сидел — сгорбившись, плечи подведены к ушам, как будто пытаясь стать меньше, спрятаться. Микаэль медленно, словно через силу, поднял голову. Его взгляд встретился с взглядом Малека через стекло. Обычный человек бы испугался. В этих голубых, когда-то таких ясных глазах, теперь не было ни огня, ни жизни. Они были пустыми, потухшими, как два осколка мутного льда. И в этой пустоте таилась черная, бездонная злоба — к миру, к себе, ко всему на свете. — Микаэль? — спросил Синнер неуверенно, его голос прозвучал глухо в микрофон. — Да? — коротко, отрывисто ответил блондин. Его голос был негромким, плоским, абсолютно безжизненным, словно лишенным всех оттенков. — Как ты? — выпалил Малек, и тут же почувствовал всю идиотскую банальность этого вопроса здесь и сейчас. Брови мужчины нахмурились, сдвинувшись в резкую, болезненную складку. — А ты как думаешь? — его голос внезапно зазвучал с едкой, язвительной горечью. — Как я могу быть в тюрьме? Прекрасно, просто замечательно. Цвету и пахну. Малек вздохнул, сжав кулаки под столом, и покачав головой, задал главный, мучивший его вопрос: — Зачем? Зачем ты это сделал? — Ради тебя и Наума! — голос Микаэля рванулся вверх, потеряв всю прежнюю плоскость, в нем зазвучала хриплая, срывающаяся ярость. — Я отдал полжизни тебе, чтобы ты жил спокойно! Сказал тебе — езжай, оставь меня! Но ты взял и вернулся! — с каждым словом его тон становился все громче и злее, он почти впивался в микрофон. — Вернулся и сидишь передо мной! Не делай мне и себе больно, уходи, прошу тебя! — последние слова выдались уже тихими, сдавленными, в них послышалось отчаяние. Он опустил голову, оперся локтями в стол и провел ладонями по лицу, пальцы нервно почесали короткую, колючую щетину на голове. — Микаэль, тише, — попытался успокоить его Малек, сам едва сдерживая дрожь. — Я тебе говорил, что люблю, что никогда не брошу. Ты мое все, я не смогу без тебя жить, пойми ты это! Я понимаю, тебе хотелось мести, но ты мог поговорить со мной об этом! Я бы тебе дал советы, помог бы хоть как-нибудь, но ты молчал! — Я… я… — голос Микаэля дрогнул, потеряв всю ярость, обнажив голый страх. — Я боялся, что ты не разрешишь. Что запрешь меня дома и не выпустишь даже на улицу. — Он говорил, не поднимая глаз, уставившись в пятно на столе, боясь увидеть в его взгляде подтверждение своим страхам. Синнер тяжело, с шумом выдохнул. — Я бы никогда так не поступил. Ни-ко-гда. Разве я давал повод усомниться во мне? — Да! — резко выдохнул Микаэль, наконец подняв на него взгляд, и в его глазах снова вспыхнули искры гнева. — Да, когда ты сказал мне ни в коем случае не ехать туда! — Так потому что это была правда! — повысил голос и Малек, его терпение лопалось. — Туда нельзя ездить никогда, ни при каких обстоятельствах! Я же тебе рассказывал, что делал Лорин со мной и с другими людьми! Но нет, ты все равно взял и пошел! Наступила пауза. Микаэль снова опустил глаза, его плечи сжались еще сильнее. — Прости, — его голос был совсем тихим, шепотом, едва долетающим через стекло. Он изо всех сил сдерживался, чтобы не пустить слезу, но нижняя губа предательски дрожала. Малек подпер голову одной рукой, поставив локоть на стол, и закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. — Микаэль, послушай меня, — начал он уже спокойнее, но с непоколебимой твердостью. — Ты выйдешь. И раньше срока. А я буду ждать. Упорно ждать. Я никогда тебе не изменю, запомнил? Я дождусь, и мы вместе съездим в Японию. Хорошо? В ответ на слово «измена» он увидел, как Микаэль буквально помертвел. Все его тело напряглось, взгляд снова ушел в пол, а по лицу пробежала судорога. Он начал мелко дрожать. — Микаэль? — заботливо, тревожно позвал Малек. Он увидел, как по бледной, исхудавшей щеке блондина, прямо из-под опущенных ресниц, скатилась первая, чистая, яркая слеза. Она оставила влажный след на коже. — Микаэль, что произошло? — голос Малека тоже дрогнул, в горле запершило. Тот молчал, сжавшись в комок, слезы текли уже ручьем, беззвучно, но от этого было еще страшнее. Он пытался что-то сказать, но слова застревали в горле, превращаясь в нечленораздельные, душащие звуки. — Я… изменил. Эти два слова заставили сердце Малека остановиться. В груди возникла ледяная пустота, а потом — резкая, жгучая боль. Но почти сразу, через долю секунды, холодный, острый разум аналитика, который он так долго подавлял, вступил в работу. Что-то было не так. Очень не так. — Что. Произошло? — он сглотнул появившуюся горечь в горле, его голос стал низким, почти опасным. — М… меня из… из… из… — он не мог выговорить это слово, оно давило его, рвалось наружу вместе с рыданиями, которые он уже не в силах был сдерживать. — Изнасиловали. Сказали, что я слишком гламурный для мужика и по-бабски пахну. А после взяли и из… — Стоп, — резко, но не грубо прервал его Малек. Его собственные руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. — Посмотри на меня и слушай. Микаэль с трудом, словно поднимая непосильную тяжесть, оторвал руки от лица и заставил себя поднять голову. И тогда Малек увидел все. Не просто следы слез. Красные, воспаленные глаза с огромными синяками под ними, словно от хронического недосыпа или постоянного плача. Впалые, почти провалившиеся щеки, резко очерченные скулы. Лицо, на котором за месяц исчезла вся былая мягкость, остались только острые углы и боль. Это был не его Микаэль. Это была тень, измученная, сломленная тень. — Ты не сделал ничего, что оправдало бы то, что с тобой случилось, — продолжил Малек, и его голос звучал уже не просто мягко, а с какой-то невероятной, пронзительной нежностью, смешанной с железной твердостью. — Ничего. Слышишь меня? Ни-че-го. Это не твоя вина. Ни при каких обстоятельствах. Никогда. Он слегка, почти благоговейно, коснулся кончиками пальцев холодной поверхности стекла — жест, который не мог быть объятием, но был единственным доступным способом прикосновения, попыткой передать хоть каплю тепла. — Если бы я мог перейти эту комнату… если бы это стекло исчезло хоть на секунду… я бы просто сел рядом. И ты бы знал, что не один. Он видел, как на той стороне пальцы Микаэля, лежащие на столе, дрогнули. Потом, медленно, неуверенно, он тоже поднял руку и повторил его жест — коснулся стекла напротив его пальцев. Их ладони разделяли сантиметры бронированного стекла и целые миры боли, но в этот момент они соприкоснулись. — Я не требую, чтобы ты говорил, — тихо, почти шепотом в микрофон, произнес Малек. — Не нужно объяснять. Не нужно оправдываться. Просто… позволь мне быть здесь. Пока ты дышишь — я рядом. Пока ты держишься — я держусь вместе с тобой. Он выдохнул, и в выдохе слышалась вся его усталость, вся его боль, и вся его неизменная любовь. — И я буду рядом. Столько, сколько ты позволишь. Они просидели так в тишине несколько минут. Тишина была уже не гнетущей, а скорее тяжелой, но общей. Микаэль постепенно перестал дрожать, его дыхание выровнялось. Он первым нарушил молчание, вытирая лицо рукавом робы. — Как у тебя дела? — спросил он, и в его голосе, хоть и тихом, уже не было той смертельной пустоты. — Не очень, — честно признался Малек, слабо улыбнувшись. — Провожу весь день дома. В поисках того, что могло бы помочь тебе. Сегодня… сегодня первый раз, когда я вышел из дома. — Малек, не убивайся из-за меня. Просто живи. Хорошо? — в его просьбе слышалась неподдельная забота, та самая, что всегда была его сутью, даже под слоем грязи и страданий. Малек качнул головой в жесте согласия, но это было формально. Он не мог просто «жить», пока тот был здесь. — Может, тебя в другую тюрьму перевести? Я могу написать заявление, ходатайство… — начал он, но Микаэль перебил. — Не надо. Меня… меня уже в другую камеру переселили. После того… — он не договорил, но Малек понял. После того случая. Его сжало от новой волны ярости, но он взял себя в руки. — Хорошо. Может, тебе что-то нужно? Я могу сделать передачку. — Да… принеси чай, пожалуйста. И печенье какое-нибудь. Простое. — Это все? — удивился Малек. — Может, нужно что-то из вещей или для гигиены? — Да… можно что-нибудь, — Микаэль ответил неопределенно, словно отвыкший хотеть что-либо для себя. — Хорошо, тогда я поищу, что тебе передать. Дальше они говорили уже о разном, осторожно, обходя острые углы. О том, как соскучились. Микаэль коротко, без подробностей, рассказал, чем занимаются в колонии — работа в мастерской, «прогулки» в крохотном дворике-колодце. Говорили о каких-то нейтральных, бытовых вещах, и в этом была своя, горькая терапия. — Время вышло, — безэмоционально произнес охранник, открывая дверь с той стороны. Малек встал. Он посмотрел на Микаэля, потом поднес свою ладонь к губам, нежно поцеловал ее и, глядя ему в глаза, отправил воздушный поцелуй сквозь стекло. На лице Микаэля, впервые за весь разговор, дрогнули уголки губ, проступила слабая, но искренняя улыбка. Потом его грубо развернули, и он исчез за дверью, не оглядываясь.

***

Следующий год для Малека выдался черезчур тяжелым. Если первый месяц был шоком и оцепенением, то теперь наступило время медленного, изматывающего осознания. Он осознал всю глубину произошедшего. Одиночество, которое раньше было физическим, теперь заполнило его полностью, проникло в каждую клетку, съедая изнутри остатки надежды и сил. Он опустился в пучину собственного сознания, где вихрем кружились чувства вины, бессилия и яростного желания все исправить. Он еще два раза навещал Микаэля и три раза передавал посылки — не только чай и печенье, но и теплые носки, хорошее мыло, книги (которые, как он узнал, пропускали), тетради и ручки. Их разговоры стали немного легче. Микаэль понемногу возвращался, в его глазах иногда проскальзывал прежний свет, особенно когда они мечтали вслух о Японии или вспоминали смешные моменты из прошлого. Они болтали о разном, обходя молчанием самые темные пятна, выстраивая хрупкий мостик нормальности над пропастью. Но основное время Малек посвящал другому. Он судорожно, с фанатичным упорством, собирал улики. Его квартира превратилась в штаб: стены были завешаны распечатками, схемами, фотографиями. Он пробил всех «астрейцев», вышел на Давида, который, хоть и нехотя, дал некоторые показания. Он нашел и склонил к сотрудничеству нескольких выживших свидетелей той ночи в «Черной вишне», людей, которым было что рассказать о методах Лорина. Он раздобыл записи с камер наружного наблюдения вокруг бара за тот вечер, где было видно, как людей Лорина вывозили на машинах еще до приезда полиции. Он строил дело не в защиту, а в нападение, доказывая, что Микаэль совершил акт самосуда над человеком, который сам был воплощением преступления . И он пошел в суд. С новыми материалами, с ходатайством о пересмотре наказания в связи с вновь открывшимися обстоятельствами и крайней провокацией со стороны жертвы. Борьба была адской, но он, с его упрямством и новообретенной, ледяной решимостью, продавливал ее. В итоге срок Микаэлю снизили до 8 лет. Восемь, а не пятнадцать. Это была победа. Маленькая, горькая, но победа. И она дала ему силы жить дальше.

***

Прошло еще около полугода. Малек снова ехал в колонию, но на этот раз его груз был иным. В кармане его брюк лежала маленькая, бархатная коробочка, от которой исходило почти физическое тепло. Он нервничал сильнее, чем когда-либо. Левая нога снова отбивала нервную дробь. В голове он тысячу раз прокручивал сценарий, и каждый раз он казался ему идиотским, безумным, неподходящим. — Привет, — сказал он, садясь, и постарался улыбнуться как можно естественнее. В этот раз Микаэль улыбался, глядя на него, почти по-старому. Его волосы чуть отросли, легкая, мягкая щетина, глаза были чище, хотя синяки под ними никуда не делись. Но в них была жизнь. — Привет, — Микаэль улыбнулся в ответ и помахал рукой, как школьник. — Как жизнь? Что нового? Он начал расспрашивать Малека обо всем — о делах, о погоде, о новостях в городе. Они завели непринужденный разговор, но Малек чувствовал, как его собственные мышцы зажаты в каменный панцирь, а сознание путается, скачет с мысли на мысль. От нервного напряжения он пару раз резко встряхнул кистями рук и мотал головой, пытаясь сбросить скопившееся электричество страха. Конечно же, его странное поведение не скрылось от пристального взгляда блондина. — Малек, что с тобой? Ты сильно напряжен. Как на иголках. Малек глубоко вдохнул. Время пришло. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно через микрофон. Он решился. Медленно встал со стула. Опустился на одно колено прямо на холодный, грязный пол комнаты для свиданий. И, не отрывая взгляда от широко раскрывшихся глаз Микаэля, достал из заднего кармана брюк ту самую бархатную коробочку. — Микаэль, — его голос прозвучал низко, но четко, без тени дрожи, которую он чувствовал внутри. — Ты стал для меня самым дорогим человеком. Без тебя я уже не вижу своей будущей жизни. И я хотел бы прожить всю оставшуюся ее часть с тобой. Я люблю тебя. Ты… ты выйдешь за меня? Лицо Микаэля поверглось в абсолютный, неподдельный шок. Его губы приоткрылись, глаза стали огромными. Он инстинктивно рванулся было встать, но резко остановил себя, вспомнив, где находится, и что любое резкое движение вызовет реакцию охраны. Он замер, просто глядя на него, и по его щеке, предательски быстрой, скатилась одна-единственная слезинка. Он тут же смахнул ее тыльной стороной ладони. — Да, Малек, — он выдохнул, и в его голосе смешались слезы и смех. — Да. Малек, поднявшись, снова встряхнулся, как бы сбрасывая с плеч тонну груза, и громко, с облегчением выдохнув, расплылся в самой широкой, самой счастливой улыбке за последние годы. — Тогда… тогда через три дня я приеду. И нам проведут свадьбу. Лицо Микаэля на мгновение потухло. Радость сменилась горьковатым сомнением. — Микаэль? — Свадьба… в таких условиях? — он обвел взглядом убогую комнату, толстое стекло, микрофон. — Послушай, — быстро сказал Малек, снова касаясь пальцами стекла. — Как ты выйдешь, я обязательно сотворю нам с тобой свадьбу мечты. Настоящую. А эта… эта будет для нас. Чтобы знать, что мы — семья. Договорились? Микаэль заново улыбнулся, уже без тени грусти, и уверенно качнул головой. — Хорошо. Они еще несколько минут, словно дети, помечтали о той, будущей, японской свадьбе. О сакуре, о кимоно, о море. И потом разошлись, но на этот раз — с новым, обжигающе-ярким чувством в груди.

***

Все эти три дня Малек провел в бешеной активности. Он договаривался с загсом, что само по себе было квестом, с администрацией колонии, пробивая стену бюрократии и равнодушия, подбирал костюм для себя и уговаривал администрацию выдать Микаэлю что-то чистое, пусть и ту же робу, но новую. Он купил два простых, но изящных серебряных обручальных кольца. И вот он стоит в так называемом «зале бракосочетания» колонии. Это была просто еще одна, чуть более просторная комната, выкрашенная в тускло-зеленый цвет, с выгоревшими на солнце шторами. Она была пустой, мрачной и абсолютно ничем не украшенной. Посредине стояла стойка для сотрудника загса, больше — ничего. Малек встал рядом со стойкой, сжимая в потной ладони коробочку с кольцами, и принялся ждать, глядя на дверь. Микаэля завели. Его действительно выдали в чистой, отглаженной робе. Его подвели к Малеку. Самым тяжелым в этот момент было осознание, что кроме мимолетных, под присмотром, прикосновений, им не будет ничего дозволено. Но Малек сразу же, как только их поставили рядом, обхватил его руку выше локтя, крепко, будто боясь, что его сейчас отнимут. И наклонился, чтобы шепнуть ему прямо в ухо, игнорируя присутствующих: — Как только нас распишут, я сразу же подам заявление на длительное свидание. На три дня. По коже Микаэля пробежали сотни мурашек от этого горячего шепота и от обещания, которое он в себе нес. Он лишь едва заметно кивнул, не смея даже повернуть голову. Женщина из загса, пожилая, с усталым, но добрым лицом, начала церемонию. Ее голос звучал негромко, но очень четко, нарушая гнетущую тишину казенного помещения. — Здравствуйте, будущие супруги. Сегодня соединяются ваши судьбы. Малек и Микаэль. Любовь — это выбор. Выбор быть рядом, поддерживать, слушать и слышать друг друга. Выбор доверять, прощать, расти вместе и идти в будущее рука об руку. Она повернулась к Малеку. — Малек, вы готовы взять в супруги Микаэля, уважать его, поддерживать и быть рядом во все дни вашей жизни? Малек выпрямился, глядя прямо в глаза Микаэлю сквозь тонкую нить формальности. — Да, — прозвучало четко, громко, без тени сомнения. — Микаэль, вы готовы взять в супруги Малека, хранить любовь, понимать, вдохновлять и идти рядом в радости и трудностях? Микаэль глубоко вдохнул, и его голос, немного тихий, но твердый, наполнил комнату: — Да. — Раз вы оба выразили своё желание быть вместе и создать семью, я объявляю вас мужем и женой. Можете обменяться кольцами. Они подняли кольца. Их пальцы слегка дрожали, когда они надевали друг другу на пальцы холодный металл. Это было не просто украшение. Это была печать. Обещание. Талисман. — Пусть ваш союз будет крепким, дом — полным света, а сердца — открытыми друг для друга, — закончила женщина. — Можете скрепить свой союз поцелуем. Они синхронно развернулись друг к другу. И забыли обо всем — о стекле, которое всегда было между ними, о охранниках, о камерах, о всей этой мерзости вокруг. Они вцепились в губы друг друга с такой голодной, накопившейся за это время страстью и тоской, что потеряли голову. Поцелуй длился слишком долго, был слишком жарким и отчаянным для этого места. — Кхм, кхм, — раздалось сухое покашливание за их спинами. Они разорвали поцелуй с явной, почти физической неохотой, обернулись. Рядом стоял охранник, его лицо было невозмутимо. Он молча взял Микаэля за локоть, развернул и, надев наручники, повел к выходу. На прощание их взгляды встретились еще на секунду — полные боли от новой, пусть и краткой, разлуки, но и наполненные новым смыслом. Малека выпроводили наружу. У ворот он затормозил. — Подождите! Дайте мне заявление на длительное свидание написать! Сейчас же! Охранник нахмурился, но, видимо, зная о только что состоявшемся событии, не стал пререкаться. Он провел его в канцелярию. — Через неделю приходите, — буркнул он, принимая заполненную бумагу. — Только так свободно будет. Малек лишь кивнул и, развернувшись, почти побежал к своей машине. Теперь у него была цель. Ждать неделю.

***

Эту неделю он проволялся почти все дни дома, кроме одного, когда поехал за грандиозной закупкой. Он закупил не только еды, которая могла храниться, но и маленькие, милые вещи, чтобы скрасить быт: пару картинок для стен, мягкое полотенце, хороший чайник. Теперь, загрузив в багажник своей машины три увесистых пакета, он снова мчался в колонию. На этот раз его пропустили уже по-другому — не как гостя, а как супруга, имеющего право на длительное свидание. Пакеты перевернули вверх дном, тщательно обыскали, но все же впустили. Его провели в комнату для длительных свиданий. Когда открылась дверь, он увидел небольшое, но вполне человеческое помещение. Оно напоминало студию в самом дешевом отеле, но после казенных коридоров казалось почти роскошным. Стояла простая, но широкая кровать, небольшая тумбочка и старенький, еще кинескопный телевизор в углу. Пройдя чуть дальше, он увидел крохотную кухонную зону: маленький столик, два стула, двухконфорочная плитка, раковина и небольшой холодильник. В соседней комнате-нише располагалась душевая кабина и унитаз. Оценив, что не так уж и плохо, он присел на край кровати, положив пакеты рядом. Сердце билось часто-часто. Он принялся ждать. Спустя пару минут дверь щелкнула, и в нее буквально втолкнули Микаэля. Двери с обеих сторон защелкнулись, и они остались одни. Тишина после щелчка замков была оглушительной и сладкой. Синнер встал. И Микаэль, не выдержав, набросился на него. Они схватились в крепких, почти болезненных объятиях, прижимаясь друг к другу так сильно, как только могли, стараясь стереть расстояние, время и всю боль этого времени одним прикосновением. Малек запустил пальцы в его короткие, отросшие волосы, поглаживая голову, чувствуя под ладонью теплую, живую кожу. — Я так соскучился, — прошептал Микаэль, уткнувшись лицом в его шею, и его голос дрожал. — Я тоже, мой любимый, я тоже… Синнер чуть наклонился и поцеловал его в щеку, затем продолжил путь губами по всему лицу — лоб, веки, скулы, как будто заново узнавая каждую черту, смывая следы чужих взглядов и чужих рук. Микаэль облегченно выдохнул всем телом, обмякнув в его объятиях. — Я очень устал. — Я понимаю, Микаэль. Чуть-чуть осталось. И по УДО выйдешь раньше положенного. А там у нас с тобой все хорошо будет. Мгм? — он говорил эти слова, целуя его в макушку, в шею, в плечо, вплетая обещания в прикосновения. Микаэль просто прикрыл глаза, тая в этих объятиях и поцелуях, позволяя себе, наконец, расслабиться. Они переместились на кровать и просто лежали, тесно прижавшись друг к другу, наслаждаясь невероятной роскошью — возможностью просто быть рядом, слышать дыхание, чувствовать тепло. Чуть отстранившись, они продолжили лежать и просто смотреть друг на друга, изучая лица, находя в них новые морщинки, новые тени, и все равно видя за ними того самого, единственного человека. — У нас есть целых три дня, — прервал тишину Малек, проводя пальцем по его скуле. — Не целых, а всего три, — пессимистично, но уже с легкой улыбкой ответил блондин. — Мгм, зато хоть три-четыре раза в год мы сможем быть вместе по три дня, — Малек пытался найти плюсы даже в этом. — Это уже хорошо. Синнер решил перевести тему, схватив его руку и рассматривая простое серебряное кольцо на его пальце. — Супруг мой, как тебе колечко? Сам выбирал, — он заглянул ему в глаза и искренне, по-мальчишечьи ухмыльнулся. Микаэль поднял руку, повертел ее, чтобы лучше рассмотреть. — Красивое. Мне нравится. Простое. — Я рад. Помолчав еще немного, Малек пододвинулся к нему вплотную и, припав губами к самому уху, прошептал так тихо, что это было скорее движение губ, чем звук: — Микаэль… возьми меня. Это предложение повергло Микаэля в небольшой, но заметный шок. Он отодвинулся, чтобы заглянуть ему в глаза, ища подтверждения. Увидев в них лишь желание и полное доверие, переспросил, уже понимая: — Я? Тебя? — Ну да, — улыбнулся Малек. — Если не хочешь, можем наоборот. — Хочу, — послышался краткий, четкий ответ. И Микаэль навис над ним, впиваясь в его губы уже не с нежностью, а с долго сдерживаемой, зрелой страстью. Начиная расстегивать его рубашку, он услышал сдавленный смешок: — Покажешь на практике, преподаватель анатомии? — Конечно, — усмехнулся в ответ Микаэль, и в его глазах блеснул знакомый, острый огонек. Он снял с него рубашку, прильнул носом к груди, глубоко вдохнул запах его кожи — чистый, мужской, родной — и начал целовать, исследовать каждую знакомую мышцу, каждый изгиб, задерживаясь на сосках, заставляя того выгибаться и стонать. Затем на пол упали штаны. Он провел ладонью по всей длине его возбуждения, а потом коснулся языком, очерчивая головку, вызывая резкий, сдавленный вздох. — Смазка где? — тихо, уже хрипло от возбуждения, спросил Микаэль. Малек кивнул головой на один из пакетов. Микаэль достал тюбик, капнул себе на пальцы. — Стой, — остановил его Малек. Он приподнялся и сам начал снимать с него тюремную робу. Сначала улетела рубашка, обнажив бледную, но все еще рельефную грудь, затем штаны. Малек провел языком по его торсу от живота до шеи и, остановившись, оставил сильный, смачный укус прямо на ключице. — Малек, не надо так делать, — прошептал Микаэль, но в его голосе не было протеста, лишь легкая тревога. — Не бойся, за три дня пройдет, — заверил его Синнер, целуя место укуса. Опрокинув его обратно на спину, Микаэль развел ноги Малека. Поняв, что будет неудобно, он взял подушку и подложил ему под ягодицы. Уже растекшаяся по пальцам смазка казалась обжигающе горячей. Он аккуратно ввел один палец, одновременно наклоняясь, чтобы целовать кубики его пресса поочередно. — Ну что ж, смотри, — начал он своим лекторским тоном, который так сводил Малека с ума. — Во-первых, у многих мужчин анальное проникновение может затрагивать простату — очень чувствительную зону, иногда называемую «мужской точкой G». При правильной стимуляции она может дать очень яркие ощущения, иногда даже сильнее, чем обычный оргазм. Во-вторых, при анальном сексе сфинктер сжимает плотнее, чем влагалище. Для получающего удовольствие это может давать чувство усиленного давления и контакта, что увеличивает возбуждение, — закончил он свой научный доклад и ввел второй палец. — Ты же хотел узнать. Вот теперь знаешь. Он еще немного помассировал его изнутри, нащупывая ту самую точку, отчего у Малека по телу проходили разряды сладкого тока, и он невольно постанывал, впиваясь пальцами в простыню. Высунув пальцы, Микаэль закинул его ноги себе на плечи и пододвинулся ближе, упираясь головкой члена в напряженное мышечное кольцо. — Ты готов? — спросил он, глядя ему в глаза. Малек качнул головой, закусив губу. — Готов? — повторил Микаэль, желая услышать слово. — Мгм. — Скажи. Иначе не начну. — Да, — он сделал пару протяжных, глубоких вдохов, пытаясь расслабиться. — Я готов. Получив одобрение, Микаэль начал медленно, очень осторожно погружаться. Он помнил, какими болезненными могли быть первые ощущения, и потому, продвигаясь, наклонился, чтобы поймать его губы в поцелуй, отвлекая, успокаивая. — Все хорошо? — прошептал он ему в губы. — Да… — выдохнул Малек, и в его голосе уже слышалась не боль, а нетерпение. Полностью войдя, Микаэль замер, давая тому привыкнуть, а потом медленно качнул бедрами. С губ Малека вырвался низкий, глубокий стон, больше похожий на рык. Он перехватил его член рукой и начал двигать ладонью в такт его неспешным, но мощным толчкам. — Быстрее… — просипел Малек сквозь стоны. Микаэль ускорил темп. — Еще быстрее… Он ускорился еще, и теперь в тихой комнате зазвучали ритмичные, влажные шлепки кожи о кожу. Малек уже не мог сдерживаться, его ноги дрожали на плечах Микаэля. — Еще… И тогда Микаэль потерял остатки контроля. Он начал вбиваться в него с такой силой и скоростью, что кровать заскрипела, прислонясь к стене. Стоны, рыки, сдавленные крики и бессвязные слова любви летели со всех сторон, отражаясь от голых стен и сливаясь в единую, животную симфонию страсти, которая, казалось, могла быть слышна за пределами этой комнаты. Но им было абсолютно все равно. Они были одни. Они были вместе. Они были мужьями. Микаэль кончил первым, с громким, срывающимся криком, заполняя его изнутри. Через несколько секунд, под его продолжающимися, уже медленными толчками и ловкими движениями его руки, к нему присоединился и Малек, выгибаясь в немом экстазе. Они рухнули на кровать рядом, тяжело дыша, покрытые потом, счастливые и опустошенные одновременно. Просто лежали, не думая ни о чем, наслаждаясь физической близостью и тем фактом, что они есть друг у друга. — Надо бы помыться, — первым прервал блаженное молчание Малек, с трудом вытаскивая себя из пучины наслаждения. — А тут есть душ или ванная? — лениво поинтересовался Микаэль, даже не открывая глаз. — Да, душ есть. Только жаль, мы вдвоем туда не поместимся, — сказал Малек с наигранной, театральной грустью. Оставшиеся дни они провели именно так, как и мечтали, — в обнимку. Вместе готовили на маленькой плитке простую еду, смеясь над своими кулинарными неудачами. Смотрели старые фильмы по телевизору, комментируя и вспоминая. Просто разговаривали. Говорили о прошлом, но без боли, как о далекой, чужой истории. Говорили о будущем — ярком, детальном, насыщенном. Эти три дня стали для них глотком воздуха, маленьким островком нормальной жизни посреди моря неволи. Они знали, что это временно, но это знание лишь делало каждый момент ценнее.

***

Прошло около 5,5 лет с того дня, как Микаэль переступил порог колонии. Годы шли, менялись сезоны за окном его квартиры, а он жил в режиме ожидания, разбивая время на отрезки между свиданиями, передачами и судебными заседаниями по УДО. Был канун Нового года. Город готовился к празднику, громко и ярко, но Малек, как всегда, был вне этой суеты. Он немного прибрался, поел и лежал на кровати, уставившись в экран телефона, где в мессенджере мигали поздравления от немногих знакомых, на которые он лениво отвечал смайликами. И вдруг экран вспыхнул иным светом — не уведомлением, а входящим вызовом. «Неизвестный номер». Сердце, за долгие годы научившееся жить в фоновом режиме тревоги, екнуло. Он не понимал, от кого это. Слегка приподнявшись на кровати, он нажал на зеленую кнопку. — Алло? — Малек, меня выпустили. По УДО. Тишина. Не тишина в трубке — там слышалось шумное дыхание. Тишина внутри него. А потом — обвал. Все тело пронзила мощная, сковывающая дрожь, как от удара током. Онемели пальцы, сжавшие телефон. — Ты где? — его собственный голос прозвучал резко, хрипло, не его голос. — Возле тюрьмы. — Жди меня. Он бросил телефон, не глядя. Действовал на чистом адреналине, движения были резкими, точными. Наспех натянув штаны, накинув первую попавшуюся куртку на голое тело, он вылетел из дома, даже не закрыв дверь. Холодный зимний воздух ударил в лицо, но он его не чувствовал. Он гнал так, что шины визжали на поворотах, протестуя против безумной скорости, а тормозные колодки, от резких, лихорадочных торможений на светофорах, пахли горелым. Мир за окном превратился в размытую полосу огней, его сознание сузилось до одной точки на карте. Остановившись на пустынной парковке около колонии, он выскочил из машины и быстрым, почти беговым шагом направился ко входу. И увидел его.Одинокую фигуру в темной куртке, стоящую под фонарем у ворот. Он побежал. Микаэль тоже увидел его и бросился навстречу. Они вцепились друг в друга в таких крепких, почти болезненных объятиях, что, казалось, сломают друг другу ребра. Они молчали, просто дышали, просто существовали в этом касании. — Теперь у нас будет все хорошо, — прошептал наконец Синнер прямо в его ухо, в его короткие, отросшие волосы, и его голос сорвался. И, не дав тому опомниться, он подхватил его на руки, как невесту, и понес к машине, смеясь сквозь подступающие слезы. — Ма-а-алек! Ну не надо меня носить на руках, грыжу позвоночную заработаешь! — пробубнил Микаэль, но не сопротивлялся, обвивая его шею руками и прижимаясь к нему всем телом. — Ради тебя хоть сто грыж заработаю, лишь бы ты был счастливым, — парировал Малек, усаживая его в пассажирское сидение и пристегивая ремень, как ребенка. — Сейчас мы с тобой празднуем Новый год, а затем летим в Японию. Хорошо? Блондин, уже сидя в салоне, смотрел на него широко раскрытыми, сияющими глазами, в которых отражались уличные фонари и абсолютное, безоговорочное счастье. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Добравшись до дома, они зашли в квартиру. Микаэль, войдя, на мгновение замер на пороге, обводя взглядом знакомое, но таким долгим время забытое пространство. Его взгляд упал на слегка запыленные поверхности и отсутствие праздничного декора. — Малек, ты когда тут последний раз убирался? — спросил он, но в его голосе не было упрека, лишь легкая, живая интонация. — Сегодня, — бодро улыбнулся Малек, снимая куртку. — Что-то не очень видно. А еще и к Новому году ничего не украшено. Как так? Малек развернулся, взял его за руку и, вытаскивая обратно на улицу, бросил: — Поехали! Они бродили по самому большому супермаркету города, залитому светом и оглушительно веселому. Синнер дал Микаэлю полную волю в выборе украшений — мишуры, гирлянд, шаров, всего, что блестело и напоминало о празднике. Он смотрел, как тот, сосредоточенно нахмурив брови, выбирает между двумя почти одинаковыми шарами, и его сердце наполнялось до краев тихим, абсолютным счастьем. Добравшись до дома, они занесли каждый по четыре увесистых пакета и принялись украшать. Микаэль с привычной ему педантичностью и вкусом брал на себя руководство, а Малек с комичной неуклюжестью пытался следовать инструкциям. — Малек, ну ты не так делаешь! — смеясь, поправлял его Микаэль, снимая с дверного косяка криво повешенную гирлянду. — Дай сюда. Пока Микаэль наводил лоск, готовил что-то вкусное на скорую руку и доводил декор до ума, Малек в одиночку вел войну с одной особенно коварной ленточкой, которая упорно не желала завязываться в красивый бант. И вот наступил момент. Бой курантов. Они стояли плечом к плечу перед телевизором, в руках у каждого — бокал с шампанским, которое Микаэль нашел в дальнем шкафу. Малек приобнимал его за плечи, чувствуя, как под его ладонью то напрягаются, то расслабляются мышцы. Куранты пробили двенадцать. Громко, торжественно. Они чокнулись бокалами, выпили. И тогда Синнер наклонился к самому уху Микаэля, и его шепот был слышен даже поверх телевизионного гула: — С Новым годом, малыш. А теперь собирайся. У нас вылет в шесть утра. То есть через три часа нам нужно быть в аэропорту. Микаэль отпрянул, глядя на него с комичным ужасом, а потом рассмеялся — громко, звонко, по-настоящему. И они бросились собирать чемоданы в этой внезапно ставшей такой родной и праздничной квартире.

***

Они посетили множество стран вместе, рука об руку, как и мечтали. От шумных улиц Бангкока до тихих альпийских деревушек, от знойного песка Египта до прохладных фьордов Норвегии. Как у любой настоящей семьи, у них были и ссоры — иногда жаркие, на повышенных тонах, из-за пустяков или серьезных решений. Бывали периоды усталости и взаимного непонимания, когда казалось, что тюремные годы оставили слишком глубокие шрамы. И был жесткий, примиряющий секс после этих ссор, когда слова были уже не нужны, а нужно было только чувствовать. Через год они провели в Японии ту самую, пышную свадьбу мечты. Небольшой, но изысканный храм в Киото, два кимоно — черное с гербом для Микаэля и темно-синее с серебряными журавлями для Малека, лепестки сакуры, кружащиеся в воздухе, хотя сезон уже отходил. Были только они, фотограф и свидетели — Давид с Одри, которые, к удивлению Малека, стали их добрыми друзьями. В тот день Микаэль плакал, но это были слезы, омывающие душу, слезы настоящего, заслуженного счастья. А еще через три года, однажды вечером, когда они сидели на террасе своего теперь уже собственного, небольшого дома на окраине города, глядя на закат, Микаэль, обхватив чашку с чаем, негромко сказал: — Знаешь, я все думаю… Нам в доме не хватает еще одного смеха. Детского. Малек, чинивший в углу старый радиоприемник, замер. Он отложил отвертку, медленно обернулся. Он смотрел на своего мужа — спокойного, умиротворенного, с мягкими лучиками вокруг глаз, которые появились от частых улыбок. Того, кто прошел через ад и вышел из него, не сломавшись, а закалившись. Кто снова мог мечтать и хотеть дарить любовь. Он подошел, взял его лицо в свои, уже не дрожащие, уверенные руки. — Ты прав, — просто сказал он. — Пора. И они оба улыбнулись, зная, что самое большое приключение в их жизни — создание семьи — только начинается.