Идол

Ночной перелёт, в сравнении с много недельным напряжением, показался подобием отпуска — коротким отрезком, где можно было притвориться, что ты не следователь, а просто пассажир в кресле у окна самолета. Домой он вернулся на рассвете. Квартира встретила парня тишиной, пустотой и холодом, не рассеянным за время его отсутствия. Он замер на пороге, впуская внутрь себя этот знакомый, убранный до миллиметра порядок: плотно закрытая дверца шкафа, чашки, выстроенные в безупречную линию по возрастанию. Это был музей его собственной жизни — лишённый сюрпризов. Стабильность. Именно это младший Учиха ценил превыше всего –предсказуемость линий, где любое отклонение было аномалией, требующей немедленного устранение. Саске сбросил куртку на спинку кресла, движением, отточенным до автоматизма, и погрузился в диван. Тело гудело усталостью, но сознание, разбуженное щелчком замка, требовало хоть какой-то симуляции жизни. Он включил телевизор. Слепящий луч света врезался в глаза. На экране бубнили новости. Рука сама потянулась к пульту, чтобы заглушить этот фоновый шум, но замерла в воздухе, отсечённая лезвием фразы, произнесённой безразличным, дикторским голосом: — Пятнадцатого ноября было совершено самоубийство семнадцатилетней школьницы. Родственники обнаружили тело в её комнате. По предварительным данным, на теле покойной зафиксированы многочисленные гематомы и ссадины. Саске не шелохнулся. Вся его усталость, всё оцепенение мгновенно застыло. Взгляд впился в экран, где мелькнула фотография: тёмные волосы, тёмные глаза, обычное лицо из другого, не его мира. Потом — кадры хроники, жёлтая полицейская лента у ничем не примечательного дома. — Только законченный идиот поверит в это самоубийство, — тихо, почти беззвучно прошептал он, и слова повисли в холодном воздухе квартиры, как выдох. «Самоубийство». Слово ударило в висок глухим, издевательским звоном. Его нутро, его профессиональное чутьё, годами взращённое на лжи и притуплённое сейчас усталостью, взбунтовалось, закричало на языке, понятном лишь ему. Девочка в синяках. Асфиксияв собственной спальне. И мгновенный, почти ритуальный ярлык «суицид». Это была не халатность. Халатность — это беспорядок. Это же было слишком аккуратно, слишком… стабильно. Как расставленные по росту чашки в его шкафу. Чья-то воля, наведшая порядок в хаосе смерти. Усталость испарилась, смытая ледяным адреналином. Он набрал номер, не глядя на время, игнорируя условности мира, в котором люди ещё спали. — Итачи? — его собственный голос прозвучал чужим, сжатым, как пружина. На том конце провода — лишь тихий, ровный вздох. Старший брат не спал. Он бодрствовал. Постоянно, как стал главой полиции. — Ты приземлился? — голос Итачи был низким, с лёгкой хрипотцой недавнего молчания. — Включи новости, — отрезал Саске, пропуская мимо ушей формальности. — Пять утра, Саске. В это время новости смотрят либо несчастные, либо одержимые. К какой категории себя относишь? — Дело о школьнице. Ноябрь. Мне нужна вся информация. Неофициальная. Официальная — мусор, — Саске говорил рублеными фразами, его взгляд блуждал по идеальным линиям комнаты, которые вдруг показались ему клеткой. Поняв, что дискуссии не будет, Итачи смирился. Послышались почти неслышные щелчки клавиатуры. — Тентен. Семнадцать лет. Академия «Кото Гакко». Предварительная причина — асфиксия. Вскрытие проводил… Саске инстинктивно сжал телефон так, что треснул пластик. — Кто? — Вскрытие проводил Кабуто Якуши, — Итачи сделал многозначительную паузу, в которой висело всё их общее прошлое. — В отчёте, впрочем, его имя написали с ошибкой. «Какуто». — В его голосе скользнула плотоядная насмешка. — И это всё? — голос Саске сорвался на низкую, яростную ноту. — Саске, тебя это дело никак не касается, ты в отпуске, так что наслаждайся, пока можешь. Холод квартиры внезапно перестал быть просто температурой. Он стал физическим давлением, тяжестью, вдавливающей в пол. Тот самый порядок, та самая стабильность, что он боготворил, рассыпалась в прах, оказавшись театральными кулисами, за которыми ничего не стояло. Книги на полках, ровный ряд чашек — всё это стало бутафорией, декорацией к спектаклю, который уже начался без его ведома. Он подошёл к окну. За стеклом город медленно заливал себя серым, тусклым светом, похожим на грязную воду. Где-то там, в этой спящей каменной громаде, была комната с сорванной полицейской лентой, семья, раздавленная горем, и тайна, которую кто-то очень аккуратно, очень старательно упаковал в ярлык «самоубийство», как упаковывают неудобную вещь в дальний ящик. — Итачи, — голос Саске стал низким и абсолютно плоским, без единой эмоции. Он не отрывал взгляда от города. — Езжай в участок. Я буду через двадцать минут. Нужно разобраться, что за пиздец творится. В ответ послышался лишь ещё один, на этот раз тяжёлый и усталый выдох, и связь прервалась. Телевизор, забытый ими обоими, бубнил что-то о курсах акций и прогнозе погоды. Саске щёлкнул кнопкой, и экран погас, погрузив комнату в абсолютную, звенящую тишину, густую, как смола, и полную вопросов, не имевших ответов. Его отпуск был официально завершён. Не успев начаться. Участок встретил их спёртым воздухом дежурной смены, пахнущим старым кофе, потертым линолеумом и усталостью. В дежурной части, под мерцающими люминесцентными лампами, сидел Сай, его неестественно бесстрастное лицо было обращено к монитору, и ещё пара офицеров, бледных, с потухшими взглядами — ночная смена доживала свои последние минуты. Дверь открылась, и в помещение вошёл сначала Итачи, а следом, отставив на полшага, — Саске. Воздух в комнате мгновенно сгустился. — Доброе утро! — Все присутствующие, будто по команде, разом встали, вытянувшись в струнку. Сай медленно поднял глаза от монитора, его взгляд скользнул по братьям с холодным, аналитическим интересом. Фамилия «Учиха» в этих стенах была не просто именем. Она была титулом, наследием, весом. Фугаку, бывший глава полиции, чья тень до сих пор лежала на коридорах. Итачи, его достойнейший преемник, занявший кресло отца, — воплощение невозмутимой, почти пугающей компетентности. И Саске — его полярная противоположность, восходящая звезда, закончивший Ниигату с лучшими в истории оценками, самый молодой и несгибаемый начальник следственного отдела, чья ярость была так же легендарна, как и его проницательность. Они стояли в дверном проёме. Саске, не удостоив взглядом застывшего в дверях брата, который уже обменивался тихими, церемонными приветствиями с дежурными, прошёл вглубь участка. Его фигура, прямая и напряжённая, рассекала спёртый воздух дежурной части, словно клинок. Он двигался с целеустремлённостью снаряда, нацеленного на одну-единственную точку. — Сай. Черноволосый парень с фарфорово-бледной кожей не поднял головы, продолжая выводить в блокноте сложные узоры. Казалось, он целиком погружён в создание своего симметричного мира, отгороженного от хаоса окружающей действительности. — Сай, — повторил Саске, и в его голосе зазвенела сталь. Художник медленно оторвал взгляд от бумаги. Его глаза, лишённые привычного блеска, встретились с горящим взглядом Учихи. — Дело о недавнем самоубийстве. Что тебе известно? — Ничего существенного, — голос Сая был ровным, монотонным, как гул системного блока. — Обстоятельства туманны. Имеются записи с камер наружного наблюдения, установленных в районе проживания семьи, однако… — Однако? — Саске подался вперёд, всем телом ощущая этот как лазейку, щель в стене, сложенной из фактов. — Однако, используемое оборудование морально устарело, — Сай чуть скривил губы, — Разрешение записи таково, что с равным успехом на ней может быть запечатлен как человек, так и крупная собака. — Скинь эти записи мне. Сейчас же. Кивнув с тем же отстранённым видом, Сай развернулся к монитору. Его пальцы бесшумно и быстро заскользили по клавиатуре, отыскивая нужные файлы в цифровой паутине архива. Через мгновение на рабочем столе компьютера Саске материализовалась папка с видеофайлами. Изображение и впрямь было удручающим: расплывчатые силуэты, пиксельная каша, дрожание картинки. Разобрать что-либо было невозможно. Любая надежда выцепить подозрительную активность разбивалась о техническое несовершенство. Место самоубийства было давно приведено в порядок, стёрто, очищено от следов трагедии. Мысль, тяжёлая и отравленная, закралась в сознание: тупик. Абсолютный. Может, это и впрямь самоубийство? Может, его измотанная психика, привыкшая к насилию, теперь проецирует его туда, где его нет, отказываясь принять банальность смерти? — Что за хрень… — прошептал он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. В дверях, беззвучно возникнув, как тень, стоял Итачи. — Отото, — его голос прозвучал мягко, но в этой мягкости была несгибаемая стальная воля. — Иди домой, дело закрыли, я понимаю, что ты упертый и так далее, но у тебя отпуск слишком много ты работал, я повторю еще раз, отдыхай, пока можешь. Саске медленно поднял на него глаза, полные усталости. — Не думаю. — Ты ничего не добьёшься, если будешь прожигать глаза этим монитором. Улик нет. — Итачи сделал шаг вперёд, его фигура заслонила свет из коридора. — Я это уже понял, — сквозь зубы процедил Саске, отводя взгляд от экрана, который теперь казался ему насмешкой. — Поэтому — поезжай домой. Выспись. А потом мы вернёмся к этому вопросу со свежей головой. — В словах Итачи звучала не братская забота, а холодная, стратегическая логика. Он видел износ, трещины на отточенном клинке брата, и пытался предотвратить его поломку. Но для Саске это была не забота. Это была ещё одна стена, аккуратно воздвигнутая на его пути.