Все мои я

Алекс

      Весна       Обожаю весну! Самое лучшее время года — честно. Воздух пахнет свежестью, в небе то и дело пролетает клин перелётных птиц, которые возвращаются домой из тёплых стран, громко перекликаясь. Дворовые коты устраивают свои вечерние разборки, пчёлы жужжат, перемещаясь с сирени на одуванчик, и всё вокруг живёт какой-то собственной неторопливой жизнью. В такие моменты сидеть на парах — настоящее испытание. Да, мне нравится моя будущая профессия, чёрт, даже люблю её — я же будущий иллюстратор. Но когда за окном так солнечно, совсем не хочется протирать штаны за партой и слушать занудного профессора, который читает лекции так, словно сам засыпает под собственный голос.       Хочется выскочить на улицу, стянуть с себя куртку и, забив на автобус, двинуться пешком через полгорода к гаражам, чувствуя первое весеннее тепло на лице, запах мокрого асфальта и озона. Я тяжело вздыхаю, бросая тоскливый взгляд на треснутый экран телефона: ещё полчаса до конца пары. Скажете — ерунда. А я вот не согласен. Это немного только тогда, когда ты занят чем-то приятным, а не пытаешься притвориться, что тебе действительно интересны принципы иллюстрации в рекламных проектах. Стараясь отвлечься, склоняюсь над своим карманным блокнотом, даря рисунку последние штрихи. Сегодняшний портрет мне нравится особенно сильно. Собственно, как и девушка, которую я нарисовал. Натали — моя одногруппница. Создание, прекрасное душой и телом, и я изобразил её так, как вижу, — заменив глаза сердечками. Почему? Потому что это моя маленькая фишка: я рисую людей не так, как они выглядят, а такими, какими увидел их именно я. Натали, например, умеет смотреть на человека, как никто другой. Вот нашу одногруппницу дразнили за лишний вес, а Натали со всей искренностью спорила: «Она не толстая, она мягонькая!» Другому парню доставалось за веснушки — они такие яркие, и их так много, что в глазах рябит, — так Натали называет его золотым. И ведь говорит это без тени шутки. Удивительный человек.       Снова бросаю тоскливый взгляд в окно. На карнизе воробьи устроили драку — перья летят, как в аниме, — а тополь качает ветвями, будто подбадривает их. До конца пары ещё двадцать семь минут. Двадцать семь. Целая вечность. Горестно вздыхаю и принимаюсь рисовать Микки Мауса с голым задом на полях конспекта. Гундёж профессора постепенно превращается в белый шум, где-то между «линейная перспектива» и «бла-бла эпоха Просвещения», и я уже почти погружаюсь в собственный мир, как вдруг телефон издаёт писк. В нашем чате мотоциклистов в телеграмме новое сообщение: «Через два часа у фонтана».       А почему бы и нет?       Стараясь не шуметь, хватаю рюкзак — весь увешанный нашивками с «Атаки титанов» — и тихонько направляюсь к двери аудитории.       — Новак, куда-то собрался? — слышу голос старосты с первой парты.       Ну ёбаный же ты стукачелло. Человек-будильник, человек-контрольная работа, человек-ни себе ни людям. Что ж ты ко мне прицепился как банный лист?       — Отлучиться в туалет нужно, — вру, не моргнув.       — С рюкзаком и курткой? — староста разворачивается и сверлит меня взглядом из-под своих здоровенных очков, которые он носит чисто ради образа серьёзного парня. Хотя с таким фейсом он скорее напоминает сову-бухгалтера.       — Ну… йогурт несвежий сожрал. Живот крутит так, что я булки расслабить боюсь. Что непонятного? Сейчас засяду на толчке часа на полтора минимум. Где я потом свои шмотки искать буду?       Староста густо краснеет и моментально отворачивается. С задних парт раздаётся хихиканье. Вот он — беспроигрышный вариант. Заговори о естественных потребностях организма, и тебя мгновенно попытаются выпихнуть из поля зрения.       Радуясь собственной гениальности, вылетаю в коридор, лечу вниз по ступенькам и, едва оказавшись на улице, чуть запрокидываю голову, подставляя лицо весеннему солнцу. Хорошо же. Прямо физически ощущаю, как внутри что-то оживает. Прохладный ветер пробирается под мою любимую растянутую, застиранную до дыр футболку с Lady Gaga, и кожа моментально покрывается мурашками. Я улыбаюсь и направляюсь к гаражам. В мутных лужах отражаются облака, машины, застрявшие в пробке, нервно гудят, создавая хаотичный городской саундтрек. Людей вокруг много, все такие важные и серьёзные. Я же лыблюсь каждому встречному и всматриваюсь им прямо в глаза — ну вдруг хоть кто-то улыбнётся в ответ?       Сколько раз мне доводилось слышать: «Я не люблю людей». А я люблю. Всех скопом и каждого по отдельности, с трепетным вниманием. Меня завораживает мысль о том, что таится в глубине каждого человека, какие тайны бережно хранятся за фасадом обыденности. О чём грезит эта бабушка, продающая трогательные букетики тюльпанов? Что придаёт ей силы каждое утро, заставляя подниматься навстречу новому дню? А что вынуждает дрожать кончики пальцев у того мужчины в дорогом костюме, когда он поправляет безупречные часы? Что так рассмешило худощавую девчушку с двумя длинными косичками? Люди — невероятны. И каждый — целая вселенная, со своими планетами и безднами, бурями и туманностями. Люди — чудо. По большей части, конечно… исключения неизбежны.       Шагаю дальше. Кеды насквозь промокли, вода хлюпает под пятками, ледяной холод пробирается к щиколоткам, а солнце, насмешливо пригревая макушку, словно пытается примирить крайности. Контраст настолько острый, что мурашки выстраиваются в шеренги под футболкой. Обожаю это ощущение. Улыбаюсь шире и замечаю двух девчонок на скамейке. Они хихикают, бросая в мою сторону взгляды, недвусмысленно намекающие на их заинтересованность. Что ж. Если сама вселенная посылает улыбку — нужно отвечать тем же. Театрально складываю пальцы, посылаю им воздушный поцелуй и вижу, как одна из них, покраснев, зарывается лицом в плечо подруги. И идеальный день становится ещё лучше.       У гаражей я, как обычно, приветственно машу рукой компании мужиков, которые играют в домино с такой сосредоточенностью, будто ставки там — не пивас, а вопрос чести Вселенной. Они недавно вышли на пенсию и, кажется, коллективно решили, что гаражный кооператив — их новая прописка. Выуживаю из рюкзака недоеденный хот-дог и делюсь им с Шариком — местным псом, которого кормит, балует и лечит весь кооператив. Шарик, к слову, умудрился в прошлом году слегка ошарашить всех, родив троих щенков. Карапузы через два месяца мигом обрели новые дома — мужики едва не дрались за них друг с другом. Шарика хотели забрать тоже, но он (точнее — она) проявила потрясающую самостоятельность: сбежала от нового владельца и вернулась туда, где пахнет шашлыками, жареными семечками и ржавым металлом.       Но что-то я отвлёкся. Такое со мной случается — я парень лёгкий, даже летящий, так что меня иногда нужно аккуратно спустить с небес на землю. Так… о чём я говорил? Ах да! Гараж.       Замок поддаётся со второй попытки. Тяну на себя тяжёлые железные ворота, когда-то покрытые синей краской, теперь облупившейся до состояния «эх, в следующем месяце точно покрашу. Точно-точно! Нет, не как в прошлый раз». На воротах красуется поэтичная, глубоко философская надпись, нацарапанная гвоздём: «Лизка — шлюха». Настоящее народное творчество, что уж там. Запах сырых стен, бензина и машинного масла ударяет в нос так резко, что на секунду кружится голова. Я делаю шаг внутрь, и сердце начинает биться чаще — почти как у влюблённого подростка, когда краш подошёл слишком близко. Элегантные изгибы пластика и металла. Блеск хрома. Линии, от которых даже у людей, далёких от техники, щекочет между лопатками. Вид рядного двигателя, который, кажется, вот-вот мурлыкнет.       Мой байк.       Мой спорт-байк.       Мой Geon.       И нечего там хихикать! Да, произносится «ГЕЙон»! И что смешного, а? На что вы вообще намекаете, извращуги?       Хотя ладно… мне ещё повезло, что зовут меня не Сергей. А то с нами один такой катается — и тоже на таком же китайце. Поверьте, объяснять, почему иначе как СэрГей на ГЕЙоне его никто не называет, мне не приходится.       Говорят, в женской сумочке ничего нельзя найти. Ха! Пусть попробуют хоть раз покопаться в рюкзаке студента — вот где настоящая археологическая экспедиция.       Прежде чем я нащупываю ключи от мотоцикла, мой мозг успевает пройти несколько стадий отчаяния: сначала пальцы натыкаются на недогрызенное яблоко, в котором время, похоже, уже начало запускать собственный биосферный проект. Потом — носки (я клянусь, я не знаю, как они туда попали, они самовольно мигрируют, как перелётные птицы). Дальше — с десяток ручек и безбожно сгрызенный карандаш, несколько рекламок, два брелока, один из которых пищит, если его уронить, три ореха (вопрос «зачем?» закрыт навсегда). И наконец — заветный ключ.       Победа достигнута.       Поворачиваю его в замке — и байк просыпается мгновенно: рычит, кашляет, бухтит своим фирменным «китайским качеством», от которого Шарик отпрыгивает в сторону, как будто я взорвал петарду. Я позволяю себе пару минут просто слушать этот обожаемый грохот, ощущая, как вибрация поднимается по пальцам, проходит через ладонь, которую я держу на ручке газа, запястья и будто встряхивает грудную клетку изнутри.       Потом нащупываю кохлеарный имплант, аккуратно снимаю внешнюю часть. Шлем поверх него надевать страшновато — деталь дорогая и хрупкая.       Вы, наверное, думаете, что погружение в тишину пугает или давит. Совсем наоборот. Мне это нравится. Особенно после дня, который выжимает из меня все эмоции до капли, и хочется просто остаться наедине с собой. Когда звук исчезает — мир становится ярче. Мозг, потеряв слух, поднимает чувствительность остальных каналов на максимум, и я вдруг начинаю видеть больше: дрожание листьев под слабым ветром, как вновь округлились под шерстью бока Шарика, как солнечные блики пляшут на бензобаке. Тишина — это не пустота. Это режим высокой чёткости.

***

      К фонтану — нашему вечному месту сборов — я подкатываю с лёгким опозданием. Все уже на месте. Фонтан, как всегда, окружён плотным кольцом мотиков на любой вкус и кошелёк: от стареньких японцев до блестящих итальянских зверюг, на которых страшно даже сидеть. Ребята, галдя, перекидываются шутками, в руках — бумажные стаканчики с кофе из фургончика, переделанного под кофейню. Кто-то уплетает шаурму, кто-то с гордостью демонстрирует новый шлем или перчатки. Мне становится тепло: родная стихия. Я улыбаюсь во весь рот, здороваясь и обнимая буквально каждого, включая тех, с кем знаком только по паре лайков в чате. Рукопожатия терпеть не могу — будто на собеседование пришёл. А вот обнимашки — наше всё. И тут я спотыкаюсь шагом, заметив Олю. Бывшую. Девушку, разбившую мне сердце. Несколько секунд топчусь, как идиот, проверяя, не болит ли до сих пор. А болит. Конечно, болит. Мы год были вместе. Целый год. А потом, в тот злополучный вечер в клубе, мы перебрали с алкоголем. Она отошла в туалет и исчезла. Обеспокоенный, я бросился на поиски и нашел её… за клубом, среди зловонных мусорных баков, стоящую на коленях перед каким-то типом из местной музыкальной группы.       Мгновенно накатывает желание сорваться с места и умчаться прочь. Но я гоню эту мысль в шею. Не для того я сбежал с пар, чтобы лишать себя удовольствия поболтать с приятелями и прокатиться по ночному городу. Да и Оля теперь с Томом, а с Томом у нас вроде как приятельские отношения. Значит, видеться с ней придётся часто. Что ж теперь, каждый раз сбегать из компании при виде девушки, которая растоптала мою гордость в грязи задворков обшарпанного клуба? Собирая волю в кулак, подхожу к Тому, обнимаю его, как старого друга. Улыбаюсь, видя, как шевелятся его губы. «Как дела?» Ах да… Я опять забыл подключить внешнюю часть импланта.       — Всё в порядке, бро. Как сам? — отвечаю, надеясь, что мой голос не дрожит и я не говорю слишком громко.       К Оле не поворачиваюсь. Зачем? Чтобы увидеть, что она говорит? Вдруг смеётся надо мной. Или рассказывает Тому, что такому, как он, она бы точно не изменила. Вздрагиваю от неожиданных объятий. Ком застревает в горле, и я никак не могу его проглотить. Объятия отпускают, и я невольно поворачиваю голову к девушке.       — Рада тебя видеть, — говорят мне её губы.       — Да. Я тоже.       Пытаюсь выглядеть непринуждённо, но… Спешно отхожу, делая вид, что направляюсь за кофе, и шмыгаю подальше, на скамейку в тени странного дерева с тёмно-бордовыми листьями. Мир перед глазами чуть плывёт. Возвращать слух не хочется. Замечаю, как друзья смеются. Забавно — в моём случае выражение «режет слух» утратило смысл, но из-за этого неприятно щемит в груди уж точно… и мне почему-то кажется, что смеются надо мной. Да, неслабо меня накрыло. А ведь до встречи с Олей я был уверен, что вообще не способен грустить. Ну, может, ещё до встречи с Аней. С той самой, что бросила меня со словами: «Я думала, с глухим будет как-то… иначе». И, возможно, до встречи с Инной, которая изменила мне с моим лучшим другом. Что-то со мной явно не так.       Легко тряхнув головой, пытаюсь прогнать хандру. Какого чёрта! Это же я! Алекс! Я — сама позитивность. Мне и море по колено. Окидываю взглядом ребят и уже тянусь к импланту, чтобы вернуть себе слух, как замечаю новенького. Новые лица в нашей компании не редкость, но этот парень бросается в глаза. Дорогущий BMW прямо из салона, экипировка под стать, а взгляд карих глаз — потухший и устремлён в землю. Вокруг него вьются несколько девушек из тех, кто обычно приходит на наши встречи пешком, а уезжает пассажиркой с кем-то из ребят. Новенький ведёт себя заносчиво и даже хамовато. На первый взгляд. Всматриваюсь в него ещё несколько секунд. Слишком театральный смех, слишком резкие движения руками, слишком прямая спина.       Выуживаю из кармана куртки потёртый, видавший мир и пару луж блокнот и погрызенный карандаш. Пальцы зависают над страницей, чуть дрожа от весенней прохлады. Снова задерживаю взгляд на новеньком. Делю лист на три узкие вертикальные полосы. На первой крупными штрихами набрасываю его лицо: то, как он хочет выглядеть. Сильным. Эффектным. На второй — повторяю, но уже чуть иначе: уводя взгляд в сторону, добавляю глазам ту самую неуверенность, которую он так яростно прячет за позёрством. Челюсть, сжатая слишком сильно.       Снова всматриваюсь в незнакомца.       А он в этот момент оглядывается на нашу компанию слишком быстро и тут же отводит глаза, будто испугался. Никто этого не замечает. Кроме меня. Делаю третий набросок. Страх, прячущийся глубоко в карих глазах; пальцы, теребящие молнию куртки; нижняя губа, невольно прикушенная. И в этот момент новенький делает то, что ломает его образ окончательно: девушки вокруг смеются, одна кладёт ему руку на плечо, а он вздрагивает, как будто прикосновение обожгло, и тут же сбрасывает с себя узкую ладошку. Зависаю, переваривая такую реакцию. Не сразу осознаю, что парень что-то говорит, явно обращаясь ко мне. И, судя по нарастающему раздражению на лице, говорит уже довольно долго.       — Хули палишь? — читаю по его губам. И что на это ответить? Тем временем новенький поднимается и направляется ко мне. Расплываюсь в улыбке, предвкушая новое знакомство. — Ты, блять, что, глухой? — замирает в паре шагов от меня.       — Вообще-то да, — демонстрирую ему чёрную «улитку» внешнего блока импланта.       — По губам читать умеешь? — Даже не удивился. А где же стандартное: «Ой, извини! Ой, мне так жаль»?       — Умею, — улыбаюсь шире. Я всегда рад новым друзьям. Он внимательно сканирует меня взглядом, задерживаясь на блокноте, лежащем у меня на коленях, и его собственных трёх портретах. Челюсть сжимается сильнее.       — Какого хуя? Ты разрешения у меня спрашивал? — в глазах зарождается ярость. Пиздец он нервный!       — Извини. Хочешь, возьми рисунок себе. — А заодно ромашки, что ли, попей. Вон тебя аж колотит. Ещё инсульт ебанёт прям среди улицы.       — Жопу себе им подотри! И что у тебя вообще с голосом? Звучишь как…       — Робот-пылесос, застрявший под диваном? Да, я знаю. А насчёт использования моего рисунка таким образом… ты действительно хочешь, чтобы я это сделал твоим портретом? — Шутка кажется мне смешной ровно до того момента, как новенький, выдав что-то нечленораздельное, со всей дури впечатывает мне правый кулак в челюсть.       Ах ты ж мудила!       Вскакиваю с асфальта, на который слетел благодаря стараниям новенького, и набрасываюсь на него, валя с ног и усаживаясь верхом, раз за разом припечатывая кулак в его симпатичное лицо.