Все мои я

      — Да чтоб тебе хер поперёк глотки встал! — выплёвываю я в адрес мудилы, чувствуя, как цепкие руки Деда скручивают меня, оттаскивая от него.       Не поймите неправильно, полез разнимать драку не в буквальном смысле слова дед. Просто одного из наших так кличут из-за бороды, свисающей чуть не до пупа. А так-то он парень молодой, спортсмен и, прости господи, ходячая ромашка. Грёбаный сверчок по имени Совесть, прямо как в сказке про Пиноккио. Захочется тебе по городу прокатиться, слегка перевалив за сотню, так Дед же тебя до смерти моралями задолбит. Кто-то в чате быканёт — Дед тут как тут, давай всех мирить. Вот и сейчас, пока остальные посмеиваются да фоткают, Дед, стащив меня с Мудилы, втирает что-то возвышенное, благо я ни хрена не слышу.       К слову, не слышать в драке — это огромный минус. Легко можно пропустить опасность из-за спины. Вот как я Деда не заметил. Хорошо хоть, он с исключительно благими намерениями. Вспомнив про имплант, перевожу испуганный взгляд на скамейку и, облегчённо вздохнув (наверняка как-то странно и слишком громко), бросаюсь к нему, тут же возвращая на место.       — Не дёргайся… — долетает до меня спокойный голос Деда. — Обнимитесь и пожмите друг другу руки, — вещает он Мудиле.       В ответ — нечленораздельное шипение и что-то в стиле «Пидор».       — Не пидор, а представитель ЛГБТ-сообщества, гей, ну или на крайний случай — гомосексуал, — поучает Дед.       И да, он действительно по мальчикам. И если вы думаете, что этот бородатый, накачанный шкаф под метр девяносто нашёл себе фембойчика, то вы сильно ошибаетесь. Парень Деда такой же медведь, как и он сам. Только борода чуть короче, зато гуще и рыжая.       — Хули ты, психованное, на людей кидаешься? — задаю животрепещущий вопрос.       — А такое быдло, как ты, по-другому поймёт? — Мудила сплёвывает кровь с разбитой губы.       — Быдло? Быдло просто потому, что я твою морду кривую нарисовал? — Морда у новенького, к слову, вообще не кривая. Очень даже ровная, симпатичная. Хреново. В нашей компании и так девушек негусто, попробуй найди себе кого-то, а теперь ещё и в очередь за ним стань. Вот мудила!       — Ты лицо моё нарисовал без спроса — это раз, — продолжает он, будто реально считает, что я должен был предварительно оформить заявку в письменном виде. — А два — у тебя через слово мат. Слушать противно. — Смотрю на него и думаю: ну всё, святой Франциск Ассизский нашёлся.       — И шо шо мат? — возмущаюсь. — Мат — это, можно сказать, народное культурное достояние! Некоторые авторы свои романы матюком приправляют — и ничё, люди читают, наслаждаются!       — То не авторы.       — А кто? — искренне интересуюсь.       — Днище! — заявляет, будто он какой-то комитет по этике речи.       — А ты, значит, ебучий светило культуры, да? Прям академик словесности, блять? Только вот на людей бросаешься с кулаками.       — Деточки… — Дед делает такой вздох, будто мы не спорим, а жрём его любимые герани. — Хватит. Не хотите обниматься — не спорьте хотя бы. И чтобы я вас больше дерущимися не видел.       Наставление Деда выполнить оказалось несложным. Мудила довольно быстро ретируется, покинув наше общество, а я усиленно делаю вид, что всё ещё в хорошем расположении духа. Солнце медленно опускается за горизонт. Темнеет ещё рано, и в мокрых кедах становится совсем холодно. Накидываю куртку. Ребята потихоньку разъезжаются, собираюсь и я. Левая скула слегка припухла, саднит, когда натягиваю шлем. Дорога обратно к гаражам уже не кажется такой радостной. Не люблю я конфликты. Всегда таким был. Вон другим ребятам дай повод почесать кулаки — они и рады. А я такое терпеть не могу. И нет, я вовсе не из тех овечек, что, получив затрещину, подставят другую щёку. Я вполне могу постоять за себя. Просто насилие мне не по душе. Вот и сейчас, закатывая байк в гараж, я снова прокручиваю в голове нашу стычку с Мудилой. А вот и правда… С хера ли я решил, что имею право его рисовать без разрешения? Может, ему это неприятно? Или он не любит слишком пристального внимания к своей персоне? Да уж… Есть над чем поразмыслить. И я бы, наверняка, неслабо загрузился по этому поводу, если бы изрядная доля похуизма (не похуизма, а лёгкости характера, Алекс! Меньше мата. Ты же не днище! А похуй) не была бы неотъемлемой чертой моего характера.       Защёлкиваю навесной замок, купленный по скидке на алике (не потому что дешёвый, а потому что в строительный мне лень, а лень — это святое). Дёргаю пару раз — проверяю. Убедившись, что неприступная преграда между потенциальными злодеями и моим байком в виде жалкой жестянки за три девяносто девять честно защёлкнулась, обретаю покой в душе и топаю к остановке.       Ещё только восемь вечера, а улица уже вымерла. Понедельник, завтрашняя каторга работы или учёбы уже маячит на горизонте. Люди стремятся как можно быстрее телепортироваться в свои тёплые норы: разогреть что-то подозрительное в микроволновке, укутаться пледом и благополучно провалиться в сериалы, ленту инсты или книжку… кому что больше нравится. А я вот люблю гулять. Баланс вселенной.       У остановки притормаживаю. Автобус только через десять минут. Отлично. Пройдусь до следующей — ноги уже согрелись, и, кажется, даже кеды слегка просохли, что по меркам сегодняшнего вечера почти победа. Задираю голову… звёзд, конечно, не видно. Город стесняется показывать мне свою романтику. Мимо проносится автобус — тот самый. С досадой смотрю ему вслед. Ну и ладно. Домой всего минут двадцать пешком. Зачем он мне вообще нужен? Можно сократить дорогу, но почему-то не хочется. Тянет к набережной. Старые кирпичные дома, изрисованные граффити, неоновые вывески барбершопов, пивных и продуктовых ларьков. Порывы ветра периодически подхватывают выпавшие из урны обёртки, кружат ими и снова кидают мне под ноги — привет, муниципальные службы.       Останавливаюсь у перехода. Машин нет. Бегу на красный. Зачем жать кнопку, ждать зелёного? И так никого. Нет свидетелей — нет преступления! Или нет тела — нет дела?.. Ну вы поняли. Набережная почти пустая — только парочки, гуляющие за ручку, будто сошли с открытки ко Дню святого Валентина. От воды тянет холодом, видимо, под вечер температура всё ещё стремится к нулю. Сворачиваю ближе к морю. Кеды всё ещё не до конца высохли, к ним липнет песок, свет фонарей дрожит отражениями на чёрной воде, прибой тихо играет галькой. Хорошо. Даже как-то слишком спокойно для меня.       У самой кромки замечаю одинокую фигуру, которая умудрилась усесться задницей прямо на мокрый ледяной песок. Рядом — куча баров, так что логика подсказывает: либо кто-то перебрал, либо кто-то драматично проживает свою новую личную трагедию уровня «она ушла с другим». Вздыхаю и решаю подойти — мало ли человеку плохо. Делаю пару шагов в его сторону и тут же замираю. Нет, мне не кажется. Мудила собственной персоной, прохлаждается у воды, будто сидеть в холодину задницей на песке — это нормальная практика. По-хорошему, нужно развернуться и пойти домой, практика показывает, что человек он необщительный. Но если мне холодно, пока я иду, то ему — сидящему на месте — должно быть вообще хреново. А вдруг ему реально плохо? Голова закружилась? Давление? И нечего мне тут глаза закатывать! Давление, между прочим, бывает и у молодых. И вот если я уйду, а он тут тихо и драматично замёрзнет, как Джек из «Титаника», и завтра его фото появится в новостях… Я же себя буду винить до конца жизни за его преждевременную кончинушку. Отлично. Именно этого мне и не хватало.       Ну почему в моей жизни хоть изредка не может появляться какой-нибудь умудрённый опытом старец с серебристой бородищей до пояса? Такой себе Гэндальф, который возникает ровно в ответственные моменты, когда я вот-вот совершу очередную глупость, и говорит: «Стой, сынок, давай без этого цирка». Вот был бы он сейчас рядом — подошёл бы ко мне, положил свою морщинистую ладонь на плечо, посохом слегка постучал по моей тупой головушке и предостерёг от дальнейших идиотских действий. Я прям слышу, как он вещает: «Ни шагу дальше, Алекс. Ни шагу. Эта встреча — далеко не последняя, но если ты сейчас полезешь спасать психованного незнакомца, твоя собственная жизнь превратится в одно бесконечное мозгоёбство, устроенное этим же незнакомцем».       Но, как вы, наверное, догадались, волшебник-вразумитель вновь проигнорировал вызов. И поэтому — угадайте что? — я всё же иду в сторону Мудилы.       — Привет. Тебе помощь не нужна? — выдавливаю максимально миролюбиво.       Мудила дёргается, будто я выстрелил ему над ухом, и медленно поворачивается. Лицо серое от холода, губа разбита (моих рук дело), а взгляд стеклянный, расфокусированный, как будто он смотрит сквозь меня и мимо всего мира. Рядом — рюкзак, перекособоченный, в песке и… несколько упаковок таблеток.       — Какого… — я наклоняюсь, и в этот момент он неожиданно шлёпает меня по руке. — Ай! — ладонь у него ледяная, шлепок бьёт, как хлыстом. — Ты что, притрушенный, травиться решил? — Сердце падает в желудок. Я в панике хватаю телефон — пальцы холодные, деревянные, экран не реагирует. — Ты только держись! Держись, не умирай! Я уже скорую набираю…       — Ты долбоёб? — шипит раздражённо, но голос слабый, будто сил ругаться нет.       — Всё будет хорошо! Ты только не засыпай! — пытаюсь разблокировать телефон, но он вырывает его у меня так резко, что тот летит в песок. Хорошо ещё — не в воду. — Да что ж ты меня пиздишь постоянно?! Я ж помочь хочу! И даже если ты не хочешь — я всё равно помогу!       — Скажи, тебя в детстве роняли?       — Наверное, — морщусь. — А тебя что, подкидывали и не ловили? На хрена ты самоубиться решил?       — Пиздец ты паникёр. Не травился я. Ясно?       — Но… таблетки?..       — Ну да. Принял. Две. От такого умирают? — он смотрит на меня так, будто я сумасшедший, а выглядит — словно его только что подняли из могилы.       — Эм… нет. Наверное. — Я оседаю рядом, чувствуя, как холод песка проникает под джинсы, ледяными иглами протыкая кожу. Меня пробирает дрожь. — Просто… выглядит всё это так себе.       — И с чего ты вообще решил, что я травиться собрался? — хмурит брови.       — Эм… ну не знаю. Вайб у тебя такой.       — Какой? — он устало трёт глаза, а пальцы дрожат. Это пугает сильнее таблеток.       — Потерянный.       — Сам ты, блять, потерянный! — огрызается. Ну до чего же психованный!       — Ты спросил — я ответил. И вообще, не сидел бы ты на холодном. Потом по врачам бегать будешь жопу лечить.       — Тебе какое дело до моей жопы?       — Может, она мне нравится! — автоматически съезжаю в шутку, как принято в нашей мотокомпашке.       И сразу кусаю язык, потому что глаза Мудилы округляются так, будто я сейчас сделал ему предложение руки и сердца на похоронах. Он резко поднимается, хватает рюкзак и пятится от меня, словно я — призрак его покойного деда. (Хотя с хера я решил, что дед покойный? Может, он бодрее нас двоих вместе.) Но хотя бы с холодного встал — уже плюс. Цель частично достигнута. Какими методами — не так важно. Мудила почти бежит к дороге, шурша мокрым песком. Я провожаю его взглядом и только потом вспоминаю про телефон. Где-то тут… ага. Блестит экраном в сером песке, как последняя надежда идиота. Наклоняюсь, и взгляд цепляется за упаковку, вывалившуюся из его рюкзака. Таблетки. И что же ты принимаешь?