Все мои я

Мудила

      От воды тянет свежестью. Солнце ещё высоко, чайки галдят так, что в висках начинает неприятно пульсировать. Пахнет морем и нагретым камнем. И только сейчас до меня доходит, что с этой горы, куда мы пёрлись добрых полчаса на мотоциклах, открывается чертовски красивый вид на побережье и раскинувшийся у воды город. Белые дома — будто игрушечные. Море — невероятно синее, словно нарисованное. Делаю глубокий вдох. Воздух холодный. По коже пробегает волна мурашек. Спокойно. Тихо. А значит — плохо. В тишине собственные мысли заглушить куда сложнее. Бросаю взгляд на Убогого. Стоит у самого обрыва: глаза закрыты, голова откинута назад. Лыбится, подставляя солнцу счастливую моську. Из-под его уродских кед то и дело осыпаются мелкие камешки. Я машинально смотрю вниз — и тут же ловлю резкое головокружение.       — Отойди. Упадёшь — убьёшься, — бросаю раздражённо. И зачем я вообще потащился за ним? Наверное, из-за дурацкого чувства вины за то, что вчера ему ввалил.       — Не. Не упаду, — поворачивается ко мне вполоборота.       Из-под его ног сыплется ещё больше камней. Несколько весьма крупных летят вниз, исчезая из вида. У меня сводит живот. Ладони становятся влажными. Надо валить отсюда. Срочно. Но сначала неплохо бы оттащить Убогого от края. Он же реально сейчас сорвётся. А я не хочу, чтобы на моей совести была его смерть. Лихорадочно перебираю в голове аргументы, которые могли бы до него достучаться, но он меня опережает. Глубоко вдохнув, раскидывает руки в стороны. Вашу ж мать! Если вас, господа бесстрашные, не пугает вполне реальная перспектива сдохнуть, подумайте хотя бы о тех, у кого чувство самосохранения ещё не атрофировалось. Тревога противно сжимает грудь, подбирается к горлу. Перестаю думать. Просто действую. Хватаю Убогого и дёргаю на себя, резко оттаскивая от края. Карие глаза распахиваются от удивления. Миловидное лицо, не обезображенное интеллектом, всё ещё улыбается. В последний момент он теряет равновесие и, чтобы не грохнуться, вцепляется ладонями мне в плечи. Меня прошивает короткий разряд. Я вздрагиваю всем телом, будто от удара током. Кожа под его пальцами горит. А он начинает смеяться.       Идиот!       Ладони исчезают, и я только тогда понимаю, что всё это время не дышал. Выдыхаю резко, сквозь зубы. Сердце всё ещё колотится, отдаваясь где-то в горле. Расслабляться ещё рано. А рядом с этим — вообще не стоит. Хитро покосившись на меня, он плюхается на задницу, свешивает ноги с обрыва и, обернувшись, приглашающе хлопает ладонью рядом, будто мы не над пропастью, а на скамейке в парке. Я колеблюсь секунду. И всё-таки сажусь, но на достаточном расстоянии — чтобы ни плечами, ни руками случайно не соприкоснуться. Страх высоты сжимает горло тисками. Я сцепляю зубы, повторяю за ним и тоже свешиваю ноги со скалы. В животе тянет. Интересно: если сорвусь, умру сразу или всё-таки какое-то время буду корчиться в агонии, весь переломанный?       — У тебя что, вроде гаптофобии или как? — голос Убогого возвращает в реальность.       — Или как. — Мнусь, какое-то время бросая на его вечно улыбающуюся моську косые взгляды. Всегда было интересно, что в головах у таких вот людей-фейерверков. Честное слово, будто не с этой планеты. Вас что, жизнь дерьмом не кормила? Потому что меня — прям закармливала. Хотя… почему же в прошедшем времени? В настоящем тоже. И, скорее всего, в будущем. Снова смотрю вниз. — Таблетки мои верни, пожалуйста.       — Эм… — он зависает, прикусывая нижнюю губу. Так красиво. — Я их не взял.       — С хрена ли? — чувствую, как внутри что-то вскипает, поднимается от солнечного сплетения к горлу. Отрешённости как и не было. Её место занимает плохо контролируемая агрессия. — Мы же договорились встретиться, чтобы ты мне их отдал.       — Да отдам я. Просто… — он ёрзает, камешки снова срываются вниз. — Они у тебя по рецепту или ты левые нарешал?       — Тебе какое, нахуй, блять, дело? — шиплю сквозь зубы. Чувствую, как челюсть сводит, как пульс отдаётся где-то в висках. Мысленно уже смыкаю пальцы на его шее. Чуть ниже нервно дёрнувшегося кадыка. Я даже почти ощущаю подушечками пальцев его кожу.       — И кто ж теперь днище? — он нагло игнорирует мой вопрос. — Мне замечание делал, а сам материшься не через слово, а вместо слов.       Смеётся — звонко, открыто, даже не думая прикрывать рот. Так заразительно. На языке что-то блеснуло, и я непроизвольно цепляюсь за это взглядом.       — У тебя что?.. — я машинально касаюсь своих губ.       — Ум? Пирса? Ага.       Пирсинг. В. Языке. Твою. Мать.       Он высовывает его, демонстрируя серебристую штангочку. В моих фантазиях пальцы сжимаются на его шее чуть сильнее.       — Слушай… мне правда нужны мои таблетки, — возвращаюсь к главному. Голос подводит, и это бесит сильнее всего.       — Я… я ещё не начал их пить, но мне надо. Потому что… — Рука судорожно дёргается вверх. Пальцы сквозь ткань футболки находят холодный тонкий металл и сжимают его до боли. Я не смотрю вниз — боюсь, что если посмотрю, меня просто вывернет. Этот жест обычно держит меня на плаву. Но сейчас едва ли. — Я не вывожу, — говорю тише. — Понимаешь? Верни. Пожалуйста.       Он молчит. Просто смотрит. Чувствую себя так, как будто меня раздели и оставили стоять посреди комнаты. Какого хрена я это сказал? Зачем вообще открыл рот? У него же мозгов — как у воробья. Такта — и того меньше. Сейчас будет очередная тупая бодрая хрень. Шутка в духе «я жизнерадостная погремушка».       — Окей, бро. Понимаю. Жизнь не всегда сахар. — Стоп. Это он сказал?! Убогий, в тебя что, инопланетянин вселился? Почему ты не ржёшь? Почему ты такой понимающий? Бесишь! — Но я правда не брал их с собой. Хотел сначала с тобой поговорить.       — Поговорил? Теперь верни.       — Глухой вроде как я, а тугой на ухо ты. Я же сказал: дома они. Ты завтра с ребятами катаешься? Я привезу.       — Мне сегодня нужно…       — Ну хочешь, ко мне поехали?       К тебе? Домой… Взгляд сам собой падает на губы. Эта пирса…       — Нет!       — Пиздец ты напряжный. А на костёр сегодня идёшь?       В голове всплывают обрывки ежегодной весенней традиции: ночь у костра, лес за городом. Идиотизм.       Но всё же лучше, чем ехать к нему домой.       Подскочу на пять минут. Заберу таблетки и свалю. Заодно, может, вернусь достаточно поздно, чтобы не пересекаться с родителями.

Алекс

      Лес пахнет восхитительно! Зеленью и сырой землёй, свежестью и дымом костра. От переизбытка кислорода (или уже второго пива) слегка кружится голова. Запрокидываю лицо. Как много звёзд. Скажите честно, когда в последний раз вы смотрели на звёзды? Вчера? Позавчера? Или уже даже не помните, так давно это было? Зря, очень зря! Закинув руки за голову, ложусь на спину и рассматриваю небо. Вы ещё помните это чувство — когда лежишь спиной прямо на земле, ощущая, как холод пробирается под толстовку, и слушаешь стрекотание сверчков, любуясь звёздами? Ну вот именно!       Шуточная перепалка ребят у костра заставляет улыбнуться. Кто-то жарит сосиски и хлеб, кто-то раздаёт указания по обустройству мини-лагеря. Дед играет на гитаре, а его парень, которого мы дружно зовём Лисом из-за рыжей бороды, подпевает. Как же хорошо.       — Чего разлёгся? Болел давно? — Этот голос ни с каким другим не спутать. Ну здравствуй, ходячая депрессия. Давно не виделись.       — Приехал всё же! — радуюсь Мудиле (да-да, пора бы уже узнать его имя). Радуюсь, потому что нутром чую: парню наши посиделки у костра лишними не будут. Вон какой дёрганый и хмурый. Будто с похорон любимой собаки только что.       — А у меня был выбор? — пожимает плечами. Весь в чёрном, будто работник крематория. Под мотоциклетной курткой — классическая рубашка. Ты куда так вырядился, заёбушек?       — Пивас будешь? — пытаюсь расшевелить ходячую трагедию, попутно сканируя его взглядом. Всё как обычно. Ничего не изменилось… Чёрные брови сведены к переносице, карие глаза потухшие, тонкие губы сжаты в сплошную линию. Ты ж моя печалюшка…       — Нет, мне домой надо, — выдыхает резко, поправляет почти чёрные волосы. Но сидит, не уходит. А значит — что?! Правильно! Никуда он уходить и не хочет. — Да ладно тебе… скажи родителям, что у друганов на ночь остался.       — У меня нет друзей, у которых я бы мог остаться на ночь. А кроме того, родители всё равно подобное не одобрят, поэтому…       — Вы только гляньте, кто явился — не запылился!       Захмелевшие ребята замечают Мудилу не сразу, но стоит им его увидеть — тут же обступают, приветствуют, хлопают по плечам. О его комфорте никто особо не парится. Близкий контакт — явно не его стихия, но кого это волнует. Ребята лезут обниматься по очереди, раскачивая его внутреннее равновесие, а я, пользуясь моментом, бесстыже вкладываю ему в ладонь светлое нефильтрованное.       Выпей, приятель. Расслабь булки, немного. А то у тебя сейчас очком арматуру гнуть можно. Ухмыляюсь. А я пока инструмент отожму.

Мудила

      Ебучий лес. Комары, сырость, болотная вонь. Убогий же, похоже, ловит кайф от этого дискомфорта. Хотя чему я удивляюсь — отправь его на гильотину, он всё равно будет лыбиться и твердить, что это «охуенный аттракцион». Попытка просто прийти, забрать своё и свалить накрывается медным тазом. Воняющие бухлом, мало знакомые мне типы лезут обниматься. С трудом сдерживаясь, судорожно делаю глоток из внезапно оказавшейся в руке бутылки. Пиво. Ну всё, приехали. Не без усилий и угроз вырываюсь из толпы — людей, которые меня бесят уже одним своим существованием, — взглядом ищу Убогого. И замечаю его у костра с гитарой. Длинные пальцы скользят по струнам, рождая звук. Зависаю. Движение повторяется — парень играет весьма неплохо, надо признать.       — Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна       И не вижу ни одной знакомой звезды.       Я ходил по всем дорогам и туда, и сюда,       Обернулся и не смог разглядеть следы.       Поёт он так себе… в ноты попадает через раз, и этот его голос… невольно улыбаюсь.       — Но если есть в кармане пачка сигарет,       Значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день.       И билет на самолёт с серебристым крылом,       Что, взлетая, оставляет земле лишь тень…       Глаза прикрыты, лицо — живая палитра эмоций. Кажется, он кожей чувствует каждое слово, пропускает сквозь душу, смакует. Как же я тебе завидую, Алекс…       — И никто не хотел быть виноватым без вина,       И никто не хотел руками жар загребать…       А без музыки на миру смерть не красна,       А без музыки не хочется пропадать…       Пропадать не хочется и с музыкой. Странно, ещё утром я был уверен в обратном. Словно в тумане, бреду к нему и плюхаюсь на замшелое бревно рядом. Он, кажется, вообще не видит меня, поглощённый музыкой. Сбивается, но с каким-то мальчишеским упрямством продолжает играть, собирая вокруг случайных слушателей. Кто-то подхватывает мотив, и голос у него куда более приятный, чистый… но я хочу слышать механическую хрипотцу Алекса, эту надрывную искренность.       — Но если есть в кармане пачка сигарет,       Значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день.       И билет на самолёт с серебристым крылом,       Что, взлетая, оставляет земле лишь тень…       Допиваю пиво, понимая, что сегодня я пешеход. Да и чёрт с ним. Проведу ночь у костра. А там будь что будет. Алекс заканчивает петь и откладывает гитару. Жаль. Я бы ещё послушал. И вдруг он улыбается мне так искренне, что я невольно отвечаю тем же.       — Ещё по одной? — тянется за пивом.       — Угу… — Почему бы и нет? Если завтра наступит конец света или конец моей бессмысленной жизни из-за того, что я ночью не дома, из-за короткого смс: «Я у друзей» и выключенного телефона, — пусть хотя бы сегодняшняя ночь будет хорошей.       — А ты палатку взял? — отпивает из своей бутылки и протягивает мне мою.       — Нет.       — Недальновидно, — язык уже слегка заплетается.       — Я собирался вернуться домой.       — Неувязочка вышла! — снова улыбается. Эти чёртовы ямочки на щеках… — Но не парься. Я тебя в беде не брошу. Мы же друзья! Со мной в палатке спать будешь.       С тобой? В палатке? В одной палатке с тобой? Спать?! Ночью. Вдвоём. В одной, блять, палатке! Дайте мне верёвку и мыло…