Все мои я

      — Он меня поцеловал! — выдохнула Анна, от восторга сорвавшись на нереально высокую ноту.       Алекс, будучи младше подруги на три года, слушал её с замиранием сердца, словно боясь вдохнуть и нарушить чудо. Рассказы Анны о её первой, по её собственным словам, единственной и вечной любви кружили ему голову не меньше, чем самой Анне.       — И как?.. Как это было? — прошептал он, почти не осознавая, как непроизвольно подался вперёд, пальцами нервно коснувшись своих губ.       Анна звонко рассмеялась, и этот смех окатил Алекса лёгкой растерянностью. Её глаза сияли так, будто внутри неё зажглась сотня крошечных звёзд, отражавшихся в радужках. Она прикрыла ладошкой рот, пытаясь утихомирить бурю эмоций, бушевавшую внутри.       — Ой, ну как тебе сказать… Это было… волшебно! — прошептала она, закатывая глаза с мечтательной улыбкой. — Он прижал меня к стене… так нежно, но вместе с тем уверенно. А потом… потом его губы коснулись моих. Сначала легко, как пёрышко, а потом… сильнее.       Алекс сидел, как заколдованный, ловя каждое её слово. Он видел перед собой картину ясно и живо, но вместо Анны у стены — представлял себя. Чужое дыхание, губы… и в животе вдруг вспорхнули сотни бабочек, щекочущих изнутри.       — И что дальше? — почти шёпотом, боясь разрушить магию момента, спросил он. Сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот выскочит наружу.       — А дальше… — Анна снова улыбнулась мечтательно. — А дальше… мир исчез. Остались только мы… Я никогда ничего подобного не чувствовала… Это как будто тебя окутывает тепло, как будто ты паришь в облаках, как будто… — она замерла, подбирая слова. — Пока сам не попробуешь, не поймёшь.       Тот разговор с подругой вскружил мальчишке голову, превратив обычное любопытство не просто в желание пережить что-то новое, а в настоящую мечту, о которой он грезил ночами. Перед сном он снова и снова прокручивал рассказ в голове, в воображении рисуя его с собственным участием и впервые в жизни исследуя своё тело. Утром, после тех мыслей, он ещё какое-то время лежал в кровати, стараясь успокоить разгулявшиеся гормоны и надеясь, что мама не войдёт в комнату. Когда же он впервые испытал симпатию к однокласснице и они начали встречаться, первого поцелуя Алекс ждал с тем же неистовым трепетом, что знаком каждому подростку. И когда это наконец случилось, парень ощутил… не разочарование, но то странное чувство, будто реальность совсем не дотягивает до ожиданий. Их губы соприкоснулись и… ни бабочек в животе, ни удивительного тепла не возникло. Сам поцелуй оказался неловким и чертовски смущающим. Последующие, конечно, были лучше. Но тот первый, о котором все говорили, о котором Алекс мечтал, оказался… никаким. И тогда он снова и снова возвращался к своим мечтам, вспоминая тяжесть внизу живота, мурашки и бабочек, лёгкость и головокружение… всё то, что существовало лишь в его воображении.

***

      А.Х.У.Е.Т.Ь.       Алекс, ну ёбтвоюмать! Меньше мата! Ага, сейчас! Только язык Мудилы из своего рта вытолкну — и сразу начну мыслить, как монахиня в день причастия. А пока что…       А.Х.У.Е.Т.Ь!       Нет, я всё понимаю. Мы подрались. Пообщались. Прибухнули (вчера). Переночевали в одной палатке (и что в этом такого?). В какой момент нашего знакомства всё повернуло не туда?! Стараясь прийти в себя и абстрагироваться от ситуации (нихуясебе ситуёвины!), невольно отмечаю, что целуется Макс хорошо. (Хорошо? Алекс, не ври хоть самому себе! Целуется Макс просто дико как хорошо.) И напора в нём на десятерых! И хоть опыт для меня абсолютно новый, даже если забыть, что я никогда не целовался с парнем (ага, забудешь такое, конечно), то я никогда не целовался так! Как так? Хм… ну как бы вам объяснить, да ещё и в процессе, не подавившись языком Макса, который тот пихает мне в глотку с завидным упорством? Начнём с того, что я всегда целовал первым. Ну и поцелуй обычно получался нежным и несколько лишённым страсти. Я не то чтобы мачо и вот так вот, как Макс меня сейчас, никого и никогда не зажимал. Кстати, об этом! Если он ещё хотя бы чуточку ко мне прижмётся, я же с деревом срастусь! Всё, что происходит сейчас… это не слюнявые пьяные поцелуи на вписке со случайной знакомой. Не сухие с девушкой, когда вы по-быстрому перепехнулись у неё на хате и тебе пора валить. И не нежные робкие, когда кто-то тебе дико нравится.       Впервые в жизни целую не я — целуют меня! Целуют ТАК! Вылизывают рот, кусают губы, сжимают в хватке, лишая любого контроля. И это… хм… заводит. Возбуждает. Колени подгибаются…       А.Х.У.Е.Т.Ь!       А я был уверен, что знаю себя. И да, я никогда ничего не имел против однополых отношений и даже уверял, что, понравься мне парень, я долго бы не думал. Но говорить — это одно, а оказаться в такой ситуации — другое. А посему прошу прощения за то, что так дико туплю. Но меня, знаете ли, не каждый день малознакомый парень буквально трахает в рот языком. И это ТОЖЕ заводит! Пу-пу-пу! День открытий у нас сегодня, да? Если откинуть тот факт, что ещё чуть-чуть — и я либо умру от асфиксии, либо срастусь с деревом, то… Мне нравится. Хм… да, нравится. Губы у Макса тонкие и горячие, а язык длинный, даже слишком, и ладони горячие. И он настойчиво заталкивает их мне под одежду. Надо его оттолкнуть. Надо оттолкнуть. Надо… Надо? Конечно же, надо! Сейчас ещё секунда — и точно оттолкну! Или две… Максимум три!

Макс

      Интересно, что чувствует пилот, потерявший управление? Совершивший критическую ошибку, которая уничтожит его жизнь. Думаю — то же, что и я. Он понимает: остался лишь миг. Одно короткое мгновение до абсолютного краха, до неизбежности. И он впитывает этот миг целиком. Застревает между привычным, стабильным и бездной. Цепляется за него так же отчаянно, как я сейчас цепляюсь за Алекса.       Нужно остановиться.       Но я почему-то лишь сильнее прижимаюсь к нему. Запускаю ладонь в его светлые кудрявые волосы, сжимаю на затылке. Сопротивляйся. Оттолкни. Укуси хотя бы. Но он, как назло, ничего не делает. Хотя нет — ещё как делает. Стоит покорно, весь такой податливый, и губы даже не думает сомкнуть.       Нужно остановиться.       Правая ладонь скользит под застиранную, затасканную футболку. Он вздрагивает. Твою ж мать! А в постели ты тоже будешь вот так вот вздрагивать от моих прикосновений?!       Нужно остановиться. Остановись!       Вылизываю нёбо, касаюсь его языка, ощущая твёрдый шарик пирсинга. Ладонь движется выше — по горячей, чуть влажной коже. Пальцы скользят по напряжённым мышцам пресса. Мало. Я не знаю, что со мной. Словно всё, что я годами в себе подавлял, внезапно прорвалось. Пластырь, которым я заклеивал саму свою сущность, оказался нагло сорван Убогим, и всё, что копилось под ним, хлынуло наружу. Он возненавидит меня. Точно возненавидит. Возненавидит — и будет прав. Я уже вижу это лицо. Отведённый взгляд. Молчание. Но это «потом» почему-то пугает меня меньше, чем мысль оторваться от него сейчас. Мне нет оправданий. Но жалеть я буду потом. Как только смогу прекратить это. Ведь я же смогу прекратить это? Оторваться от него? Задеваю пирсинг в пупке и тихо стону ему в рот. Зачем ты, блять, это сделал?       Зачем спрашиваю? Чтобы мне окончательно сорвало крышу. Внезапно холодная ладонь ложится мне на плечо. Не трогать. Хватаю его за запястья, прекрасно осознавая свои действия, и на какой-то дикой волне адреналина, без усилий, задираю их вверх, фиксируя над головой.       Нужно остановиться.       Мне показалось?.. Тихий то ли стон, то ли всхлип срывается с искусанных мной до крови губ. За что ты так со мной, Алекс? Зачем ты мне это позволяешь?

Алекс

      Я человек простой, знаете ли. Нравится? Так почему бы и нет. А мне нравится. Мне пиздец как нравится! Нравится терять контроль. Нравится чувствовать такую страсть. Нравится плавиться под чужими руками. Нравится, впервые в жизни, быть абсолютно ведомым. И у меня… (Алекс, ты же гетеро. Правда? Сто процентов?) …вот прямо сейчас у меня стоит. Но я даже не успеваю на этом зациклиться, потому что Макс, к моему счастью, внезапно перестаёт теребить пирсу в пупке (если кто не знал — пирсинг адски увеличивает чувствительность, к моему нынешнему несчастью) и опускает руку ниже, сжимая мой член сквозь джинсы в своей пятерне. Лучше бы ты дальше живот мой наглаживал! Стону, запрокидываю голову и с размаху впечатываюсь затылком в дерево. Больно… Но процессу не мешает. Макс тем временем смещается к моей шее, целует, кусает, а я… я сам толкаюсь ему бёдрами в ладонь. Шея горит, кожу саднит от укусов и засосов. Его правая рука на моих запястьях расслабилась — и я, на чистом инстинкте, вырываю их, хватаю Макса за бёдра и дёргаю к себе. Толчок мне в грудь выходит такой силы, что я, застонав, на секунду прикрываю глаза.       — Руки, блять, убрал… — шипит он и отскакивает от меня на добрых два шага.       Интересненько. Значит, ты меня лапать можешь где угодно, а я к тебе прикоснуться уже не имею права?       И вообще — это что сейчас было, а? Я тебя, блять, спрашиваю: что это было? Правда, озвучить вопрос я не успеваю. Как и подколоть Макса по поводу его абсолютно растерянной, очумевшей моськи. Шорох в палатке рядом. Мы синхронно поворачиваем головы. Я глупо лыблюсь. Макс бледнеет — как не совсем свежий труп в морге. Его плечи опускаются, словно на них водрузили мешок с цементом. Из палатки на нас смотрит Лис. Смотрит, хитро улыбается и подмигивает. Я улыбаюсь в ответ и поднимаю руку в приветственном жесте.       Макс же издаёт нечленораздельные звуки, пятится назад, спотыкается о ветки, путается в собственных ногах и отступает к мотоциклу.       — Это что щас было? — бросаю ему вслед.       Мудила одной рукой пытается натянуть шлем, другой — завести мотоцикл. Ага. То есть засосать меня у дерева мы можем, а два слова связать — уже нет! Поматросил и бросил, получается?!

Макс

      Пиздец. Пиздец. П-И-З-Д-Е-Ц.       На хрена? На хрена я к нему полез?!       Совсем крышу снесло от пожизненного недотраха? Зачем я вообще с ним оказался в одной чёртовой палатке? Спал? Смешно! Я же до самого рассвета пялился на его смазливую морду. На хрена пил? На хрена попёрся в этот лес? Макс, ты полный дебил! Мало тебе проблем? Мало душевной мясорубки? Что делать? Что мне теперь, блять, делать?! Выкручиваю газ до упора. Заднее колесо ведёт на мокрой траве, мотоцикл кидает из стороны в сторону. Ветки хлещут по визору, царапают. Я, потеряв управление, почти лечу в канаву и на долю секунды думаю, что закончить в ней было бы не так уж плохо. В последний момент глушу байк и отскакиваю от него, как ужаленный. Рывком срываю шлем. Воздуха нет. Задыхаюсь, вцепившись в собственную шею. Царапая кожу. Голова кружится, темнеет в глазах. На губах всё ещё вкус Алекса и его отвратительного чая. Сердце колотится так, будто сейчас проломит рёбра и вывалится наружу. Лес шумит, живёт своей жизнью, и вдруг всё это обрывается. Тишина. Вакуум. Только писк в ушах и тяжёлый, вязкий ком в горле. Что мне теперь делать? Что теперь делать?       Домой добираюсь только через несколько часов, по дороге раз за разом ловя приступы паники. К липкому, неконтролируемому ужасу примешивается злость на себя, на собственную тупость. Как можно было так облажаться? И что же теперь будет? Эта вечно счастливая погремушка растрезвонит всё и всем на каждом углу? А если вдруг и нет — язык за зубами не удержит тот рыжий, который нас видел. Сто процентов. И среди всей этой дикой, рвущей башку какофонии мыслей самым диким образом пробивается другое — нереальное, постыдное, до боли сильное желание снова встретиться с Алексом где-нибудь в тихой, предоставленной только нам квартире, и сорваться окончательно. Выебать его так, чтобы он потом ещё неделю с кровати встать не мог и лишь просил воды! И от этого становится ещё страшнее. Я такой же?! Такой же, как он? Бросаю взгляд на календарь — пять чёртовых дней.       Эта мысль перебивает всё: и прежние попытки самооправдания, и страх за репутацию, и за неизбежное возмущение со стороны Убогого. Остаётся только тихий, липкий ужас перед тем, что уже не остановить. Где-то рядом кто-то жалобно застонал. Это я? Рука непроизвольно дёргается, взмывает вверх — пальцы смыкаются на плоском, нагретом моим телом кусочке металла. Прикрываю глаза.       Ты сможешь.       Ты справишься.       Ты выдержишь.       Или нет…       Судорожно выдавливаю на ладонь сразу две таблетки, больше, чем нужно. Меньше — страшно. Закидываю их в рот, бесполезно пытаясь проглотить, не запив ни каплей воды. Во рту — пустыня, а на губах всё ещё его вкус.       Утро понедельника почти не отличается от воскресного вечера. Меня всё ещё дико трясёт. Лекарства немного притупляют бурю, к счастью, иначе я бы просто не выдержал. Но один приём — это ещё не лечение. У двери универа паника вновь накрывает. В компании мотоциклистов полно ребят с моего курса. А если Алекс уже всё им растрепал? Если они поделились «подробностями» со своими знакомыми, а те — со своими? Если эта и без того мерзкая ситуация уже обросла новыми пикантными слухами, сплетнями, домыслами? Если всё это дошло до деканата? Меня выгонят? Сообщат родителям? Как же так… Чтобы построить хоть сколько-нибудь нормальную жизнь, нужно завязаться в узел. А чтобы всё это просрать — достаточно один раз оступиться. Один раз дать волю собственному желанию. Инстинкту. Если бы была возможность отмотать время назад, я бы сбежал на другой конец города ещё тогда, в первый раз, когда увидел Убогого. Как же я его ненавижу!       В универе, на удивление, косых взглядов мне не прилетает. На лекциях, как обычно, стараюсь сосредоточиться по максимуму, и, как обычно, выходит хреново. И это тоже только моя вина: мало мне было проблем, нужно было обязательно добавить ещё! Кое-как отсидев все четыре пары, плетусь по ступенькам вниз, стараясь побыстрее добраться домой и закинуться следующей дозой такой дорогой ценой доставшихся мне таблеток. На последней ступеньке спотыкаюсь, запутавшись в собственных ногах, тело подаётся вперёд, и я едва не лечу головой вниз — потому что у двери стоит Убогий.

Алекс

      Ну и неловко же вышло, если честно.       Макс, судя по всему, человек к алкоголю не приученный вообще. От слова «совсем». Вот он, не успев толком протрезветь, в отличие от меня, да ещё и спросонья полез меня засасывать. Пара часов сна в палатке ясности его голове явно не добавила. Я, если честно, не особо удивился. На вписках со студентами я такого насмотрелся, что поцелуй не по адресу — вообще детский сад. Бывает, что люди под алкоголем женщину от мужчины отличить не могут. Хотя, справедливости ради, есть и такие, кому после пары бокалов это в принципе уже неважно. Но Макс, думаю, не из этих. И… сунь он руку чуть выше моего живота и не нащупай там мягкую грудь — охренел бы, конечно, знатно. Хотя стоящий колом член его вроде не смутил… Совсем не в себе парень был, получается. И вот тут начинается самое интересное. Ведь получается, у нас что? Я его состоянием воспользовался? Потому что я-то был трезв. Абсолютно. Трезв и, чего уж там, возбуждён. Я прекрасно понимал, что происходит, и происходящее мне… нравилось. Очень даже. И вместо того чтобы привести не совсем адекватного бро в чувство, я ещё и масла в огонь подливал. Не по-пацански как-то выходит. Надо бы извиниться. Надо бы что-то сказать.       Например: «Прости меня, пожалуйста, за то, что ты меня засосал. За то, что облапал. За то, что едва не подрочил мне в том лесу. За то, что мне это понравилось. И за то, что я тебя не остановил».       Да, определённо, извиниться надо.       А раз уж добиться ответа от Макса в инстаграме я не смог, то через общих знакомых узнаю, где он учится, и заявляюсь прямо в его альма-матер. Прихожу, правда, не совсем вовремя и кручусь у входной двери добрых четверть часа. Но ожидание себя оправдывает: коридоры университета вскоре заполняются гомонящими студентами, и на ступеньках появляется он — весь в чёрном, будто только что с похорон. Мой же ты Мистер-депрессия… Давай поговорим, что ли? Пока ты опять не сбежал.