Все мои я

Макс

      — Прости…       Ну он серьёзно?! Убогий… Ты что, совсем тупой, а? Хотя нет — вопрос риторический. И вообще, прозвище «Убогий» ему не подходит. Вот «Дебилушка» — идеально. В яблочко. Как вообще можно быть настолько наивным? Он правда думает, что это я жертва?       Меня аж передёргивает. Алекс ведь, если честно, нормальный парень. Даже хороший. Душа нараспашку. Идиот? Да. Но из хороших. С вечным синдромом спасателя, конечно, но всё равно. И вот этот хороший парень сейчас мнётся у двери туалета и… извиняется.       За что, мать его? Вообще-то извиняться должен я. Хотя… если быть честным, в тот момент я был уверен, что ему даже нравилось то, что я делал.       Воспоминания об ощущениях, о которых раньше я мог только мечтать, смешиваются с чувством вины и неловкостью из-за его извинений. Всё это давит на грудь, скручивается в раздражение и в привычную, ядовитую ненависть к себе. (Надо было выпить таблетки. И в обед тоже.) Мне сейчас нужно только одно: чтобы он свалил к чертям собачьим и не маячил тут передо мной, лишний раз напоминая о том, чего у меня никогда не будет. И за что я себя ненавижу. А ещё хочется свариться в собственном соку. Или просто провалиться под землю. Потому что злиться на Алекса мне особо и не за что. А я злюсь. Злюсь так, будто это единственное чувство, которое ещё доказывает, что я жив.       — Будь так добр, на хуй пойди! — рычу сквозь стиснутые зубы, ощущая, как потихоньку начинает накрывать.       Сердце разгоняет барабанную дробь в груди до невозможной скорости — будто сейчас выломает рёбра изнутри. В висках стучит, в ушах звенит, мир сужается до этого тупого, яростного грохота. Горячая, обжигающая волна злости накрывает с головой. Не понимаю, откуда она взялась. Она просто есть — липкая, слепая. И она растёт, пожирает меня изнутри, раздувается, давит. Хочется разнести всё вокруг, крушить, ломать, орать до хрипа. Дыхания не хватает. Грудь сдавливает, будто на неё навалились всем весом. Пытаюсь вдохнуть глубже — не выходит. Только чаще, только мельче, рваными глотками воздуха. Паника накрывает целиком. Кажется, что сейчас задохнусь. Прямо здесь. В этом вонючем сортире для студентов. В горле пересохло, язык прилипает к нёбу, слюны совсем нет. А перепуганная мина Алекса даёт понять, насколько явственно всё это расползлось по моему лицу — как трещины по мнимому самоконтролю.       Неизвестно откуда взявшаяся паника заставляет отступить на шаг. Потом ещё. И ещё. Уперевшись спиной в дверцу кабинки, толкаю её и, протиснувшись внутрь, тут же захлопываю. Прикрываю глаза в надежде справиться с этим вихрем отчаяния в голове и, зажмурившись, оседаю на немытый пол у унитаза. В кабинке грязно, разит, валяются ошмётки туалетной бумаги, но сейчас меня это мало волнует. Внутри всё горит и дрожит. Я должен был давно привыкнуть к паническим атакам. И к волнам неконтролируемой агрессии. И к тому, что они по очереди сменяют друг друга, как по расписанию. Но почему-то не могу.       Каждый раз кажется, что приступ не пройдёт. Каждый раз — что я не выдержу. В голову лезут мысли: если бы я сдох на полу этого сортира — это бы неслабо повеселило студентов. Им ведь только повод дай — поржать. А родители?.. Пожалуй, они бы испытали облегчение. Минус головная боль и вечное разочарование.       — Эй, ты жив там? — доносится из-за двери кабинки, и я не сразу понимаю, что говорит не какой-нибудь робот, а Алекс…       — Сделай… уже… что-то… со своим… голосом… — дыхание сбитое, слова приходится буквально выталкивать из груди. По одному.       — А ты со своей жизнью! — вот сучёныш. — Выходи.       — Свали… пожалуйста… — голова кружится сильнее, пол будто плывёт.       — Дратуте!       От неожиданного резкого механического звука у моих ног я, заорав, подпрыгиваю и как умалишённый пялюсь на Дебилушку. Этот мамкин гений лёг спиной прямо на оплёванный, обоссанный пол и, ухватившись руками за дверцу, протиснулся между ней и полом. Благо расстояние позволяет ему это сделать почти без труда. Пока я хлопаю глазами, он костерит меня за отказ впустить его традиционным способом и, извиваясь, как уж, всё-таки пролезает в кабинку. Слегка обтрусившись, умащивается на пол рядом со мной.       — И шо мы тут сидим, психуем?.. — лыба до ушей. Придурочная.       А я ведь просил оставить меня в покое. Вот только ему всё нипочём. Увязался за мной, как бродяжка за крошкой хлеба, и тащится по пятам. И всё же… как бы он меня ни бесил, надо признать, что благодаря его выходке паника моя почти сошла на нет. Но раздражение? Оно только растёт. Ну что ж… сам напросился. Открываю рот и отпускаю тормоза. Меня несёт — кричу в лицо Убогому всё, что меня в нём бесит, всё, что бесит меня в себе. И поверьте, сказать мне есть что. Правда, нормально выговориться мне не удаётся: слова спотыкаются, перескакивают друг через друга, обжигают язык и глотку. Я задыхаюсь. Путаюсь в чувствах и ощущениях. Запинаюсь. Но продолжаю орать.       Внезапно, нагло усмехнувшись, Алекс подносит пальцы к уху и ловким движением отсоединяет кохлеарный имплант.       — Ты продолжай, продолжай. Ори на здоровье, — расплывается в самодовольной улыбке, глаза блестят, будто он только что выиграл какую-то награду.       Я застываю, охренев. Сердце колотится, как сумасшедшее, адреналин превращает кровь в лаву. Дико хочется сделать так, чтобы он реально меня слышал… и услышал. И тут вспоминаю, что он умеет читать по губам. Злорадство растёт в груди. Хочется раздавить им это самодовольное лицо, а вместе с ним — всю его способность быть беззаботным и непробиваемо-счастливым. Я продолжаю орать, махать руками, выталкивая из себя всё, что копилось месяцами. Годами! Всю грязь, всю ненависть к этому миру и самому себе. Лицо горит, глаза щиплет, в горле першит, а руки дёргаются, как у безумного дирижёра.       — СЛЫШИШЬ МЕНЯ, СУЧЁНОК?! — воплю, срываясь то на хрип, то на визг. — ПОЧЕМУ ТЫ ТУТ, ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ ОТ МЕНЯ, БЛЯТЬ?! ЧТО ТЕБЕ НАДО?       Глухой щелчок. Свет гаснет. Ну конечно! Старый корпус. Перегруз и пробки к чёрту. Полумрак размывает всё, словно холодный чай, пролитый на картину. Я моргаю, глаза хватаются за очертания Алекса, а его контур растворяется в тени.       — Блять… — шиплю, глотая смрадный воздух. — В полумраке ты ничего не разберёшь!       Всё внутри скручивается в один тугой узел — стыд, злость, отчаянье, и единственное желание: чтобы он, чёрт возьми, понял. Полумрак делает меня глупым и одновременно ещё более отчаянным. Слова продолжают срываться с губ, только теперь тихие, словно стоны, растворяются в темноте, а руки продолжают будоражить воздух. И только теперь внезапно понимаю, насколько это всё было жалко — надеяться, что кто-то услышит. Плечи опускаются вниз. Воздух вырывается из груди длинным, протяжным хрипом.       Я один.       Никому не нужный.       Выброшенный за борт нормальной человеческой жизни.       — That you are not alone       For I am here with you… — Этот фейерверк на похоронах начинает петь. Без вступления. Без смущения. Просто поёт. Голос некрасивый, механический. Но я почему-то задерживаю дыхание.       — Though you're far away,       I am here to stay.       You're always in my heart             You are not alone — Моргаю и борюсь с ощущением, что я уснул и всё это мне просто снится. Иначе как объяснить эту индийскую мелодраму?       — 'Lone, 'lone,       Why 'lone?       Just the other night       I thought I heard you cry. — Так фальшивить — это талант.       Внезапно начинаю смеяться и одновременно ощущаю слёзы на лице. Запахи будто усилились. Спёртый воздух кабинки давит на грудь, вонь хлорки режет нос, плитка, когда-то белая, теперь покрыта слоем грязи и едва различимых в полумраке граффити. Алекс замолкает и… внезапно обнимает меня. Внутри всё переворачивается, ломается. Это странно. Не отвратительно. Не больно. Но… сложно. Тепло проникает сквозь толстый свитер, обжигает кожу. Меня трясёт. Борюсь с собой, не желая отстраняться, и не в силах отпустить ощущение, что это — кто-то, кому можно довериться. Минута растягивается в бесконечность. Его дыхание щекочет шею, чувствую биение его сердца. Его присутствие одновременно давит и утешает. И тянусь к нему. Безумно, отчаянно тянусь. Борюсь с собой. И всё же… осторожно, чтобы не задеть, не обидеть… отстраняюсь. Медленно, почти робко убираю его руки со своих плеч. Он не сопротивляется.       — Я… ты позволишь? — шепчет, заглянув мне в глаза. — Просто хочу кое-что проверить…

Алекс

      — Ай! — обиженно зыркаю на мамку, шутливо огревшую меня кухонным полотенцем.       — Ты вздремнуть над супом решил? — Ставит руки в боки и всем своим видом демонстрирует, что я, видимо, уже умер от ментального отсутствия в физическом теле.       — Задумался просто… — вылавливаю лук из тарелки. (Любопытно, что любая прямая просьба «не крошить лук» в мамкиной логике автоматически конвертируется в «добавить ещё больше». Парадоксальный алгоритм бытовой психологии, прямо как в одной из тех ваших дорогих психологических книжек.)       — О ком? — Хм. Серьёзно? В базовую комплектацию моей мамки встроен рентген моих душевных метаний? Почему она не спросила «о чём», а именно «о ком»? Опасно умная, хитрая и коварная женщина!       — Да так… — пожимаю плечами и, победив лук, переключаюсь на морковь. (Вот я своему ребёнку вообще зажарку в суп класть не буду. Или «ложить»? «Добавлять»? Серьёзно, кто придумал этот язык? Пока разберёшься, что куда кладётся и зачем, можно потерять половину жизни.)       — И эту «Датак» моего сына зовут?.. — Мать, ну серьёзно! Ты должна допрашивать врагов государства. Никто не улизнёт от ответа.       — Ма, может, сядешь? — Родительница бледнеет и пошатывается, садясь на стул. Так, без паники! Разговор предстоит тяжёлый, но я верю в тебя. — Я просто… ну знаешь… мне кажется. Помнишь, у бабули куры были?       — Что?..       — Ну куры! Птицы! Разноцветные такие! И яйца с них делают!       — Александр! Господи, куры яйца несут! А не яйца из них делают!       — Та знаю я. Перепутал просто. Куры яйца делают. Ну и петух, само собой! Куры же не гермафродиты! Хотя… а петух тоже курица?       — Алекс, мать твою!       — То есть тебя?       — Не доводи до греха! При чём тут куры?!       — А! Ну так вот! Помнишь того старого петуха, что соседка бабуле отдала? Красивый ещё, хвост почти как у павлина! Его хотели на холодец пустить, потому что он куриц не топтал. А потом от другой соседки к бабуле пробрался ещё один петушок, и тот старый… того нового… ну как курицу! Вот…       — Алекс! — мать стонет, пытаясь сдержать смех.       — Короче… я, наверное, как тот бабушкин петух.       — Что?       — Гей, говорю, я. Или нет. Мне вообще-то и девушки тоже нравятся. Наверное, я полугей.       — Полугей?       — Ага.       — Би, то есть.       — О! Забыл это слово!       — И понял ты это?..       — Сегодня.       — Пока твою шею превращали в сплошной синяк?..       — Не только шею… — невольно касаюсь рукой саднящей кожи, сплошь покрытой засосами от Макса.       — Сын, молю, побереги мою психику! Я же старая, больная женщина! — Ну вы только посмотрите на неё! Прибедняется и не краснеет ни на йоту.       Да моей мамке всего тридцать девять, Карл! И нечего ехидничать! Видите ли, родила в восемнадцать. Да, так получилось! И что такого? В восемнадцать вы все, значит, были праведниками? Зато она в восемнадцать лет нашла в себе силы быть хорошей матерью. Самой лучшей, между прочим! Папаши-то у меня нет, и они вдвоём с бабулей меня на ноги поставили. И буквально залюбили! Я вот иногда смотрю на семьи, у которых вроде бы есть всё, и даже с избытком, а родители только и делают, что твердят: «Я на тебя лучшие годы потратила! Ты мне всю юность отнял! Ночи бессонные!» И так далее, по списку. А я слышал от своей только: «Люблю тебя. Я счастлива, что ты есть!»       — Сын, знаешь, всё равно мне, кто тебе нравится. Счастлив лишь бы был. Знаешь, я вот в студенчестве…       — Нет! Пощады! — решительно вскакиваю из-за стола, балансируя между бегством и стратегическим отходом, пятясь к своей комнате.       — Значит, как мамку не жалеть и засосы свои демонстрировать — так это можно. А как мамка что скажет — всё, конец света!       Фыркаю, желая оставить последнее слово за собой, высовываю язык и задираю футболку, являя пред светлые очи родительницы покрытую засосами кожу.