Все мои я

Макс

      Асфальт после дождя блестит чёрным стеклом, в котором тонет мертвенный свет единственного уличного фонаря. Полчетвёртого утра. Самое глухое время, когда даже город будто вымер или отвернулся, делая вид, что происходящее его не касается. Бетонный остов заброшенного здания нависает над нами тяжёлой, безмолвной глыбой, готовой раздавить в любой момент. Я стою на коленях. Язык сам собой нервно скользит по разбитым губам — на них ещё живёт вкус Алекса. Последнее хорошее, что у меня осталось в этой проклятой ночи. Из разбитого носа тянется тонкая горячая струйка крови. Она заливает верхнюю губу, проникает в рот, смывая его вкус горечью металла, и тяжёлыми рубиновыми каплями срывается на мокрый асфальт. Каждая капля падает с тихим, но каким-то слишком отчётливым звуком. Глухой удар. Тело Алекса безвольно рушится лицом вверх и распластывается на чёрном зеркале лужи. Руки нелепо раскидываются в стороны. Дождь размывает кровь на его лице, превращая её в бледно-розовые разводы.       Инстинкт самосохранения орёт внутри, раздирая череп на части. Глаза лихорадочно мечутся по разбитым, уже опухающим мордам троих ублюдков, которых мы с Алексом успели неплохо разукрасить, по мокрому асфальту, по осколкам стекла, по ржавой арматуре у стены. Хоть что-то. Хоть какое-то оружие. Хоть призрачный шанс в ситуации, где шанса нет. Я пытаюсь оценить, сколько сил ещё осталось в избитом, неестественно тяжёлом теле, насколько мёртвой хваткой держит меня один из ублюдков за плечо и смогу ли я хотя бы оттолкнуть его, вскочить и вырубить кого-то из них, прежде чем остальные меня затопчут.       — Слышь… — спокойно тянет тот, что стоит за спиной. — Раз хуи так любишь, может, и нам пососёшь, а?       Двое, что до этого пинали Алекса, медленно оборачиваются. Их лица, мокрые от дождя и чужой крови, расплываются в мерзких, голодных ухмылках.              — Ха-а-а, бля, заебись! — нервно и слишком громко ржёт рыжий. Смех у него словно на грани истерики. — Гвоздь, ты слышал? Он сказал — пососёшь! Череп, ты реально мозг. А этого, — тычет пальцем в неподвижного Алекса, — а этого выебем.       — Ты чё, бля, Рыжий, серьёзно? — Череп сильнее сжимает моё плечо. Пальцы впиваются в мышцу так, что зубы сводит.       — Да не хуем же, — Гвоздь делает шумный глоток пива и торжественно поднимает пустую бутылку. — Этим.       Мир поплыл. Время густеет, превращаясь в вязкую, удушающую смолу. Каждый вдох даётся с трудом, каждый звук бьёт по нервам. За что? Что мы им сделали? Просто целовались? За это теперь убивают? Насилуют? Не верится, что ещё полчаса назад я ощущал его тёплые губы, слышал его тихий смех у моего уха, его рука лежала у меня на талии и мир казался почти безопасным. А теперь от этого воспоминания становится только хуже — будто кто-то взял самое светлое, что у нас было, и плюнул в него.       Череп грубо дёргает меня за волосы, выворачивая шею и заставляя смотреть вверх. Обходит спереди, одной рукой расстёгивая ширинку. Его тяжёлый, полный презрения и животной похоти взгляд медленно ползёт по моему телу. Тем временем двое других склоняются над Алексом. Тот балансирует на грани сознания и, думая, что ему хотят помочь, пытается подняться, опираясь на покрытые кровью руки. Он упирается, теряет опору, снова упирается — и встаёт на четвереньки. Голова бессильно мотается, из разбитого рта вырывается бессвязное мычание. Вряд ли он осознаёт происходящее. Кровь тянется с приоткрытых в болезненной гримасе губ тёмной струйкой, смешиваясь с дождевой водой. Один из них резко хватает его за пояс и рывком стягивает мокрые джинсы вместе с трусами до колен. Обнажённая кожа Алекса мгновенно покрывается мурашками под ледяными струями. Он слабо дёргается, пытаясь уползти, но сил почти не осталось — только жалкий, придушенный стон вырывается из разбитого рта. Рыжий хватает его за поясницу.       — Стопэ, стопэ, красавчик! Сейчас будет весело!       Гвоздь стоит рядом, нервно хихикает, переминается с ноги на ногу, ему самому не терпится поучаствовать.       — Смотри, какая гладкая кожа… — почти благоговейно шепчет Гвоздь дрожащим голосом. В нём слышится голод и возбуждение.       Алекс тихо скулит сквозь зубы, уткнувшись лбом в мокрый асфальт. И почему-то именно этот звук ломает меня окончательно.       Череп проводит грязным пальцем по моей щеке, спускается ниже, оставляя горящий след. Пальцы смердят сигаретами, кислым пивом и засохшей кровью. Мои губы дрожат. Челюсть сводит. Внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок — страх, стыд и отвращение смешиваются так густо, что ими можно захлебнуться.       — Давай, открывай пасть, — шепчет Гвоздь, ухмыляясь. Голос низкий, спокойный, уверенный.       В ужасе отворачиваю голову и вижу Алекса. Один из отморозков уже стоит позади него на коленях, одной рукой крепко держа за бедро, а второй медленно водит горлышком бутылки по обнажённой коже. Стекло скользит между ягодиц. Алекс вздрагивает всем телом, пытается ползти вперёд, но его жёстко удерживают. Его дыхание — прерывистое, паническое, с хриплым свистом. Не могу отвести взгляд. Не могу пошевелиться. Только чувствую, как внутри меня что-то ломается навсегда.       Череп хватает меня за волосы сильнее, почти выдирая клок, и грубо прижимает моё лицо к своему паху. Запах бьёт в нос — пот, моча, давно не мытое тело. Его член уже твёрдый. Он медленно водит им по моей щеке, оставляя влажную дорожку.       — Открывай рот, сука. Сейчас будешь сосать, как последняя шлюха. Глубоко бери. И без зубов, понял? Выбью нахуй.       Горло сжимается спазмом. Слёзы текут по лицу, смешиваясь с дождём и кровью. Тело дрожит крупной, неконтролируемой дрожью. Ноги подкашиваются. В голове только обрывки: «За что… мы ничего не сделали… просто любили… почему они так наслаждаются нашим унижением…». Череп проводит головкой члена по моим плотно сжатым губам, размазывая омерзительную влагу. Я задыхаюсь. А позади Алекса второй ублюдок уже широко разводит ему ягодицы грубыми руками, полностью открывая его. Тот, что на коленях, — направляет бутылку. Время остановилось.       Только дождь. Только тяжёлое, возбуждённое дыхание этих троих. Только тихие, болезненные стоны Алекса, который уже почти не сопротивляется. В этот момент мы перестали быть людьми. Теперь мы просто куски мяса под холодным дождём, которое ещё дышит.       Странный звук пробивается сквозь густой туман боли и страха — где-то за углом медленно оживает старый, изношенный двигатель. Череп замирает первым. Пальцы в моих волосах резко дёргаются, а потом ослабляют хватку. Он и сам, похоже, не до конца понимает, что происходит.       — Тсс… — шикает он через плечо.       — Да забей, тут никого нет в такое время, — нервно хихикает Рыжий, но в голосе уже сквозит неуверенность. — Мы ж ещё даже не всунули. Не ломай кайф, бля…       Звук приближается. Глухое, неровное тарахтение мотора. Шорох шин по мокрому асфальту. А следом в глубине двора вспыхивает жёлтый мигающий свет — размытый дождём, но до боли яркий в этой мертвенной темноте. Гвоздь резко оборачивается. Отпускает Алекса, и тот безвольно валится на асфальт, словно из тела разом вынули все кости.       — Бля… Это ещё что за хуйня? — выдыхает он.       Резкий удар в висок бросает меня на бок. Мир проваливается в вязкую, гулкую черноту. Когда зрение возвращается, они уже перестраиваются — встают полукругом, инстинктивно отрезая нас от приближающегося света. Тела напряжены, движения дёрганые, хищные. Пытаюсь подняться. Руки дрожат, локти подламываются. Вместо этого просто падаю на четвереньки. Холодный мокрый асфальт колет ладони. Кое-как, на одних инстинктах, подползаю к Алексу. Он в каком-то странном промежуточном состоянии: глаза открыты, но взгляд пустой, отсутствующий. Будто сознание его унесло куда-то далеко, прочь от этого ужаса. Хватаю его за руку, сжимаю пальцы так сильно, что костяшки белеют. Набираю воздух в лёгкие и пытаюсь закричать. Получается только хриплый, надорванный выдох, почти без звука. Машина останавливается в нескольких метрах от них. Старый жёлтый коммунальный фургон с потёртым, погнутым бампером. Дверь со стороны водителя открывается с противным металлическим скрипом. Из кабины выбирается невысокий, плотный мужчина лет пятидесяти пяти. Седые волосы прилипли ко лбу, усы мокрые от дождя, заметное брюшко натягивает оранжевую куртку. Он моргает, явно не веря своим глазам. На пассажирском сиденье — второй, помоложе, с круглым лицом и длинными волосами, собранными в пучок. В руке уже зажат телефон.       — Что за херня тут происходит, мужики?.. — голос у водителя сбивчивый, растерянный. В нём явно слышится страх.       — Помогите… — хриплю, едва поднявшись на колени.       — Звони в полицию! — громко кричит пассажир, высовываясь из окна. Голос у него дрожит. — Быстро!       Череп делает резкое движение в сторону машины. Водитель мгновенно запрыгивает обратно в кабину и захлопывает дверь. Но вместо того чтобы уехать, грузовик вдруг начинает яростно сигналить. Высокий, пронзительный вопль клаксона разрывает ночь. Фары мигают хаотично, заливая двор белым неоновым светом, который отражается в лужах и осколках стекла.       — Я уже звоню! Слышите?! Полиция едет! — кричит пассажир, явно пребывая на грани паники, но стараясь держать голос твёрже. — Сейчас вся улица проснётся, уроды! Валите отсюда нахуй, пока вас не повязали!       Гвоздь делает шаг назад. Рыжий нервно оглядывается по сторонам. Даже Череп, который только что казался самым опасным, колеблется. Он сплёвывает на асфальт, пятится. Рыжий убегает первым.       — Пошли нахуй! Валим! — кричит он через плечо, голос срывается на визг.       Гвоздь стоит ещё мгновение, тяжело дыша, переводя взгляд с фургона на нас. Потом тоже начинает отступать — уже без прежней наглости. Череп уходит последним. Его взгляд, полный неутолённой злобы, медленно ползёт по мне, по Алексу, будто он пытается запомнить каждую деталь, впечатать в память наши лица, чтобы вернуться, найти. Наконец он сплёвывает ещё раз и, демонстративно развернувшись, уходит. Шаги троих быстро растворяются в шуме дождя.       И наступает тишина.       Я всё ещё жду подвоха. Кажется, что это просто пауза, что сейчас они вернутся и всё начнётся заново. Но ничего не происходит. Только дождь стучит по асфальту да продолжают нервно мигать жёлтые фары. Коммунальщики вываливаются из кабины. Пожилой водитель бежит к нам, второй остаётся у машины, крича что-то в телефон. Я пытаюсь глубоко вдохнуть, но горло будто сжато железной рукой. Бросаю взгляд на Алекса. Он лежит на боку, глаза полуприкрыты, грудь слабо поднимается. Живой. И только тогда меня накрывает. Слёзы застилают глаза резко, внезапно, а у меня нет сил их сдерживать. Прячу лицо в ладони, сгибаюсь пополам и плачу — тяжело, хрипло, задыхаясь и ощущая, как судорога сковывает затёкшие икры и скрюченные пальцы. Всё тело трясётся крупной, неконтролируемой дрожью. Слёзы смешиваются с кровью, вместе с дождём рисуют алые узоры на моём лице. Пожилой коммунальщик подходит ближе, осторожно опускается на корточки и кладёт тяжёлую, тёплую ладонь мне на плечо.       — Всё хорошо, сынок… — тихо бормочет он. — Всё уже. Держись. Всё кончилось. — Киваю, хотя на самом деле почти ничего не понимаю. В голове до сих пор крутятся их голоса, их смех, запах пота и пива. Мне кажется, что даже если я выживу, эта ночь всё равно останется глубоко внутри — маленькой чёрной дырой, которая будет постоянно напоминать о себе.       Второй, помоложе, снимает с себя светоотражающий жилет и аккуратно накрывает им полуобнажённого Алекса — от пояса и ниже.       — Уроды! — шипит сквозь зубы. — Держитесь, парни.       Я то и дело оглядываюсь, не веря, что они ушли. Пытаюсь вдохнуть, только сейчас осознав, насколько всё болит. Через несколько минут во дворе вспыхивают синие проблесковые маячки. Приезжает скорая. Два медика быстро подходят к нам. Один сразу опускается к Алексу, проверяет пульс, светит фонариком в глаза.       — Ты слышишь меня? — громко спрашивает он. — Парень, ты меня слышишь? — Алекс не отвечает. — Эй, ты слышишь? — повторяет медик громче.       Поднимаю голову, всё ещё дрожа. Взгляд падает на асфальт в паре метров от Алекса. В луже, среди осколков стекла и крови, лежит его раздавленный кохлеарный имплант — треснувший пластик и оборванные провода.       — Н-нет, — стучу зубами. Внезапно стало невыносимо холодно. — Он не слышит… Он глухой.       Медик на секунду замирает, потом кивает и продолжает работать. А я снова прячу лицо в ладони. Дождь стучит по спине, и в этот момент это единственное, что кажется настоящим.