Все мои я

Алекс

      Знаете, с какой скоростью человеческий мозг думает? Примерно сто бит в секунду. Мой же сейчас разгоняется до скорости взрыва сверхновой и перегретого процессора i9 одновременно.       — Макс — гей, — выдаёт Оля таким тоном, будто сообщает, что Бен Ладен всё ещё жив и на свободе. Сердце пропускает удар, а потом срывается в бешеный галоп. Щёки мгновенно загораются, уши пылают. Я пытаюсь сохранить максимально скучающее лицо, но, судя по ощущениям, выгляжу как человек, которого только что ткнули вилкой в задницу и попросили улыбнуться.       — Оля, ты путаешь слова. Это называется «гомофоб». Не «гей».       — Ой, да ладно! Я прекрасно знаю, о чём говорю! — Откуда? Откуда, мать твою? В лесу нас видел только Лис. Он бы не сдал. Или Макс уже сам решил «выйти из шкафа»? И пока я тут разгребаю ошибки почти сорокалетней давности, он, оказывается, уже радужный флаг на аватарку вешает. Прекрасно. Просто идеально. — Хочешь, у Деда спроси. Или лучше у Лиса, с которым Дед их и застукал.       — Что?..       — Мы сидели в «Романтике». Обычный вечер: пацаны убивали время в мастерской — кто-то музыку гонял, кто-то кино смотрел на проекторе, скукота, короче. Ну, я хотела у ребят кое-что спросить, пошла искать… — Оля делает паузу, явно смакуя момент. — Вдруг слышу сверху, из дома над мастерской (кстати, сделать мастерскую в доме — гениальная идея), орут друг на друга. Ну я, естественно, решила проверить, всё ли в порядке. — Ага. «Проверить». Читать это нужно голосом заядлой сплетницы: «пошла собрать свежих слухов, так как моя жизнь слишком скучная». — Ну и случайно…       — Конечно, совершенно случайно, — киваю я с максимально фальшивой улыбкой.       — …услышала их ссору. Ой, такая была пара! Жалко даже. Хотя… все и так знают, что вот это вот всё — полная противоестественность.       — «Вот это вот всё» — это что именно? — Кровь резко отхлёстывает от лица. Перед глазами появляются чёрные мушки. Земля под ногами мягко качается. Я быстро присаживаюсь на байк. Стоять становится физически трудно.       — Ну эта… гейщина всякая. Как вообще двух мужиков может тянуть друг к другу? Это же мода чистой воды. Или просто любопытство. Попробовал разок — и понеслась.       — Любопытство? — У меня начинает дёргаться глаз. — Дед с Лисом вместе уже лет десять, Оля. Десять. Лет. Это уже не «попробовал разок», это полноценный абонемент во «вместе и навсегда».       — Значит, крепкая пропаганда! — Она даже пальцем грозит, будто я лично раздаю радужные флаги. — Насмотрится человек в интернете всяких видео, где эти под ручку ходят, обнимаются, целуются, счастливые такие, влюблённые, — и всё! Мозги промыты. Хочет теперь тоже «быть как они». Всё просто! — Меня будто трёхфазным током прошибает. Такой концентрации рафинированной бредятины я давно не слышал. Макс, приятель, прости, но ты только что официально сдал первое место в рейтинге гомофобного зашквара этой ходячей катастрофе. Браво, Оля. Браво.       — Правда? — Я растягиваю улыбку, которая, надеюсь, выглядит максимально ядовито. — То есть если показать ЛГБТ-персонам видео со счастливыми гетеро-парами, проблема решена? Волшебное исцеление? Два поцелуя в миссионерской позе под закат — и привет, традиционные ценности? Гениально. Просто гениально. Сообщи всем о своём великом открытии! Тебе Нобелевку вручат!       — Ты передёргиваешь! — возмущается она.       — Я?! — даже смеюсь, хотя смех выходит больше похожим на хрип больной собаки. — Оля, ты сейчас серьёзно обвиняешь меня в передёргивании? Это после фразы про «крепкую пропаганду»?       — Честно говоря, мне вообще пофиг, кто там кого трахает. Макс Лиса, Лис Макса, они там втроём с Дедом… — В ушах резко включается высоковольтный гул. Кровь делает боевой разворот и с размаху врезается в мозг.       — Трахает?.. — повторяю я медленно, чувствуя, как голос опускается до опасно низкой, вибрирующей октавы.       — Ну эм… — Оля наконец-то слегка стушёвывается, но, как и следовало ожидать, ненадолго. — Ну а что? — Закрываю глаза. Кажется, сегодня я реально умру. И не от инфаркта, а от острой передозировки чужой тупости. Кто-нибудь, вызовите скорую. Или хотя бы заткните эту женщину. — Хотя по факту это омерзительно, — продолжает она с брезгливой гримасой. — Как можно кого-то трахать в дырку, из которой срут!       Держи себя в руках, Алекс. Ты сможешь. Ты…       — А тебя не смущало, изменяя мне, отсасывать хуй, из которого ссут?!       Звонкая пощёчина заставляет меня резко вскочить с байка. Но рот мой уже не заткнуть. Внутри всё смешалось в один тугой, ядовитый клубок — боль, ярость, обида, стыд. Я уже не понимаю, что чувствую.       — Будешь обвинять меня в измене?! Да ты на себя посмотри, пугало гороховое! Люди на тебя глянут и думают…       — То, что они думают, уже хорошо! — рявкаю я.       — Александр…       — Оля, солнышко ты наше пиздливое, а знаешь что? Твоя «новость» для меня вообще не новость. И знаешь почему? Потому что не только Макс гей. Я тоже. Насмотрелись пропаганды — и ебёмся как кролики! — Слова вылетают раньше, чем мозг успевает их осмыслить. Поступок уровня «тупее не придумаешь». Но вся моя мозговая активность сейчас уходит на то, чтобы не думать о том, что мне снова наставили рога. Рождённый быть оленем — оленем и сдохнет. Хотя мы вроде как не вместе, но в данный момент это почти ничего не значит. Оля бледнеет, прижимает изящные пальцы к груди. Почти искренне.       — Боже… это из-за меня?.. — голос дрожит. — Тебя так травмировало, что я тебя бросила, что ты… перешёл на мужиков?       Смотрю на неё и думаю только об одном: ну нахуя мне поставили этот ебучий имплант? Не слышать было не так уж плохо.

Макс

      Мало того что мысли о завтрашней встрече с Дмитрием грызут меня изнутри, как голодные крысы, так ещё и яростный стук в дверь вырывает из постели. Вскакиваю, на ходу натягивая штаны, и иду открывать. На пороге — Алекс. Моё лицо вытягивается. Он выглядит странно. Даже для себя. Исчезла привычная маска жизнерадостной ебанашки. Вместо неё — острые скулы, тёмные, горящие глаза и мокрые от дождя волосы, прилипшие ко лбу. По виску медленно стекает капля воды, исчезая где-то под воротом толстовки.       — Ты в грозу прятался под деревом, и тебя шибануло молнией…       — Обязательно было?.. — весьма ощутимо толкает меня в грудь.       — Обязательно было что? — закрываю за ним дверь, не отводя взгляда. Научись заканчивать предложения, Дебилушка. Он проходит мимо, даже не думая разуться. Грязные кеды оставляют мокрые следы на моём идеально чистом полу. Это должно бесить. Но вместо раздражения внутри разливается странное, болезненно тёплое: «наконец-то».       Его здесь быть не должно.       Он абсолютно не вписывается в эту квартиру. В пустую, холодную, замкнутую коробку, которую я зачем-то продолжаю называть домом. В стерильность, пропахшую одиночеством, кофе и недосыпом. Его толстовка, как всегда, с небрежно закатанным только одним рукавом вызывает почти физическое желание немедленно одёрнуть ткань ради чёртовой симметрии, о которой сам Дебилушка, похоже, никогда не слышал. Растрёпанные волосы хочется понюхать. Сгрести эту ошибку природы в охапку и уткнуться носом в макушку. Они наверняка пахнут солнцем, дождём и свежескошенной травой.       — Обязательно было лезть к Лису? — бросает он, резко разворачиваясь ко мне. Глаза горят. Щёки раскраснелись то ли от ветра, то ли от злости. И, чёрт возьми, ему это идёт. Зло сверкая глазами и даже не подумав разуться, он шагает к матрасу на полу и, не спросив разрешения, усаживается, на секунду прикрыв глаза. А он и вправду злится.       Или ревнует?       Впрочем, сидеть спокойно у Алекса не получается никогда. Уже через секунду он вскакивает как ужаленный и, грозно хмурясь, идёт обратно ко мне. И выглядит при этом до неприличия привлекательно.       — Какое твоё дело? — спрашиваю тихо. Мне однозначно нравится его дразнить. Хотя если речь о Дебилушке, то слово «нравится» вообще применимо ко всему, что с ним связано. Глупо. И как бы там ни было, этот мир не сулит ничего хорошего для «голубых», а я дерьма уже хлебнул достаточно. Значит, мне в другую сторону от этого парня.       — Потому что я имею право знать! — останавливается напротив, чуть опустив лицо, хотя мы практически одного роста. Я даже немного выше. И этот его взгляд исподлобья — господи. Нельзя быть таким очаровательным!       — Я так не считаю. — Хочется схватить его за ворот толстовки, притянуть к себе и заткнуть этот дерзкий рот поцелуем. Вместо этого просто стою и улыбаюсь той самой спокойной, раздражающей улыбкой, которую он терпеть не может.       — Мудила, — выдыхает Алекс мне прямо в лицо. — Придурок. Редкостный.       — Не ори. Соседей разбудишь. — Он делает ещё полшага. Между нами почти не остаётся пространства. Я вижу, как бьётся жилка на его шее. Как тяжело поднимается и опускается грудь. Как он сжимает и разжимает кулаки, будто пытается удержать себя на месте. Или решает: ударить меня или поцеловать.       — Давай пройдёмся, — внезапно предлагает он уже совсем спокойно. — Чтобы не мешать твоим соседям.       Разумнее было бы отказаться. Но я молча тянусь за курткой. Если он собирается орать, то пусть лучше делает это подальше от ушей обитателей этого дома. Хотя где-то в глубине уже понимаю: я просто ищу повод продолжить эту опасную игру. На часах почти одиннадцать ночи. На улице холодно. Я открываю дверь, не глядя на него, и знаю, что он пойдёт следом.       Как всегда.       Это чистой воды самовредительство. Я делаю именно то, чего делать нельзя. То, что потом будет жрать меня по ночам — невозможными желаниями, стыдом, сладкими воспоминаниями и ядовитым раскаянием. В подъезде густо пахнет крепкими сигаретами и сыростью. Стены, давно забывшие, что такое краска, покрыты примитивными каракулями — почти такими же, как те, что красуются на кедах у Алекса. Ступеньки стёрты поколениями ног; в местах, куда наступают чаще всего, появились маленькие ложбинки. Лампочки горят через одну, и каждая вторая отбрасывает на стены наши рваные искорёженные тени. Спускаюсь вниз, стараясь не споткнуться и борясь с желанием оглянуться через плечо. Не смотрю на него, когда выхожу из подъезда. Не смотрю на него, когда обхожу дом по наполовину заросшей травой тропинке и направляюсь к заброшенной пятиэтажке. Её бросили строители несколько лет назад, и теперь она чёрным силуэтом возвышается на фоне ночного неба — идеальное место, чтобы вывалить друг другу всё накопившееся, не боясь чужих ушей. На всякий случай останавливаюсь в нескольких метрах от входа. Не хватало ещё наткнуться на какого-нибудь обитателя местных подвалов. Только теперь оборачиваюсь. Он стоит слишком близко. Взгляд прожигает насквозь.       — Нахрена ты полез к Лису? — спрашивает тихо, но в голосе звенит сталь. Замечаю, как подрагивают его ресницы. Как обида и разочарование смешиваются в глазах с надеждой. И вместо привычной ехидной отмазки я вдруг говорю правду.       — Я не лез. С чего ты вообще это взял?       — Оля сказала…       — Оля — дура, — выдыхаю раздражённо.       — Факт. И всё же?       — Мы обсуждали подарок Деду на день рождения. — Провожу ладонью по лицу. — Дед застукал нас за шушуканьем и в шутку закатил сцену ревности. Мы подыграли. Было смешно. Просто шутка. Понимаешь? А Оля, видимо, решила, что стала свидетелем чего-то… жаркого.       Молчит раздражающе долго.       — И теперь всем рассказывает, что ты гей.       Меня прошибает холодным потом. Худший вариант. Единственная надежда — что такой сплетнице, как Оля, никто не поверит. Хотя Дебилушка всё же поверил. И от этого становится совсем дурно. Нужно было думать головой. Но я уже давно перестал это делать. Теперь просто пожинаю плоды собственных идиотских решений. Я давно подумывал свалить из этого города к чёртовой матери. Пока моя репутация окончательно не превратилась в лохмотья. Уехать туда, где нет Алекса, где ничто не будет о нём напоминать. Начать хоть подобие нормальной жизни. Только возможности такой пока нет. Поэтому я просто заклеиваю пробоины подорожником и продолжаю тонуть. Мысли давят так, что я не выдерживаю и роняю лицо в ладони.       Почему нельзя было просто родиться нормальным?..       Горячие руки ложатся мне на плечи. По привычке почти отталкиваю его, но мысль о том, что мы одни и нас никто не увидит, парализует. Я сдаюсь. Позволяю себе этот крошечный, отравленный стыдом глоток близости. Убираю руки от лица и отвечаю на его объятие. Утыкаюсь носом ему в шею и жадно вдыхаю запах — гель для душа, лёгкая соль пота и что-то неуловимо его. Кожу хочется лизнуть. Прикусить. Почувствовать на языке. Пытаюсь отстраниться. Должен отстраниться. Но вместо этого замираю в сантиметре от его лица. Наше дыхание смешивается. Тело прошивают слабые разряды просыпающегося возбуждения. Я могу сколько угодно хамить ему, отталкивать, делать вид, что он мне безразличен. Но сейчас я сам тянусь к его губам первым. Сам глухо стону ему в рот, едва они соприкасаются. Сам притягиваю его ближе, сильнее. И где-то на краю сознания радуюсь, что мы не в моей квартире, не рядом с постелью. Потому что тогда я бы уже не остановился. Целую жадно, грубо, насыщая поцелуй разрывающими меня эмоциями. Когда он отвечает, проталкиваю язык глубже, вылизываю его рот, требуя ещё…       — Сатри! Пидары!       Резкий, хриплый окрик разрывает ночь.       Я отшатываюсь от Алекса, будто на меня вылили ушат ледяной воды, и упираюсь взглядом в троих с бутылками пива в руках. Маргинальные рожи, тяжёлые, совсем не доброжелательные взгляды. Посмеиваясь словно гиены и подбадривая друг друга, они вышагивают в нашу сторону.       Кажется, пришла пора платить по счетам.