Шаурма

Воздух в шаурмечной был густым и исповедальным, как чад кадильный в церкви для отчаявшихся. Он состоял из испарений жареного мяса, пота и легкой, едкой унылости, что пропитывала всё здесь, от липких пластиковых столов до потолка, с которого свисали ленты пыли, словно старые боевые знамёна. Честер Беннингтон стоял за стойкой, этой невысокой преградой между ним и миром, и чувствовал себя тюремным надзирателем в собственном аду. Ад, впрочем, был сносный. Непыльный. Работа у отца своего друга, Роба, была не карьерой, не призванием, а просто точкой в пространстве, где он убивал время, пока время не убило бы его. Платят – смешно сказать, гроши, звонкие и стыдливые. Но Честеру, чья душа была изъедена странными, неясными трещинами, как старый фасад, и этого хватало. Хватало на пачку сигарет, дешёвой «Явы», что пахла жжёной пластмассой и тоской. Хватало на немного травы, чтобы по вечерам размазывать этот серый, липкий мир в акварельную размытость, где не было ни боли, ни этого вечного, необъяснимого беспокойства, клокотавшего у него внутри, будто зверь в клетке. И вот, в один из таких дней, когда солнце, как навязчивый продавец, тыкало лучами в замызганное окно, случилось оно. Дверь отворилась с лёгким звоном-вздохом, и в это царство жирных ароматов вошёл он. Парень. Может, на год младше. Стройный, почти хрупкий. Полуазиат с иссиня-чёрными волосами, падавшими на лоб неестественно идеальной чёлкой, будто их только что зализал ветер из иного, более упорядоченного мира. Но главное – глаза. О, эти чёртовы глаза! Они были невероятны. Тёмные, как бездонные колодцы, но в них горел какой-то странный, внутренний огонь – не яростный, как у Честера, а скорее сосредоточенный, глубокий, словно он видел не просто интерьер забегаловки и замызганного парня за стойкой, а некую сложную математическую формулу, скрытую за завесой бытия. Честер, этот юный философ шаурмы и сигарет, запреметил его сразу. Внутри что-то ёкнуло – не то голод, не то забытое воспоминание. Покупатель подошёл к стойке, и его взгляд скользнул по Честеру, по его татуировкам, выбивавшимся из-под манжет футболки, и в этом взгляде не было ни брезгливости, ни страха. Был лишь спокойный, изучающий интерес. – Шаурма с курицей, одна, – сказал парень. Голос был тихим, но не робким, а каким-то… плотным. Словно шёлк, натянутый на сталь. – С… с соусом? – выдавил из себя Честер, чувствуя себя идиотом. Его собственный голос, обычно хриплый и насмешливый, прозвучал неуверенно. – С любым. Кроме острого, – парировал незнакомец, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. И тут Честер, движимый импульсом, рождённым в самых потаённых закоулках его одинокой души, решился на авантюру. На диалог. –Видок у тебя… уставший, – брякнул он, сгребая мясо на гриле. – Учёба, что ли, заебала? Парень с иссиня-чёрными волосами посмотрел на него с лёгким удивлением, и в его глазах промелькнула искорка того самого внутреннего огня. –Что-то вроде того, – ответил он. – Музыка. Целый день репетировали, голова гудит. Музыка. Словно ключ, повёрнутый в замке ржавой двери. В груди Честера что-то вспыхнуло. –Серьёзно? А мы с корешами тоже… – начал он, но парень, его Музыкант, уже нервно посмотрел на часы – дешёвые, пластиковые, но для него, видимо, значившие нечто большее. – Извини, мне правда надо бежать, – сказал он, и в его голосе послышались нотки искреннего сожаления. Он взял свёрток шаурмы, его пальцы на миг коснулись пальцев Честера – быстрый, электрический разряд в мире жира и одиночества. – Как тебя, кстати? – Чез… Честер. –Майк, – кивнул парень. – Увидимся, Чез. И он ушёл. Ушёл, унося с собой в кармане свой бутерброд с мясом и в голове – свои музыкальные формулы. А Честер остался. Остался в своём царстве, один на один с гудящим вентилятором, который гонял по кругу один и тот же спёртый воздух, и с чувством, будто он только что прочёл первую страницу увлекательнейшей книги, которую тут же у него вырвали из рук. Последующие дни превратились в томительное ожидание. Каждый звонок двери заставлял его вздрагивать. Он стал настоящим художником шаурмы, творцом лавашей и соусов, вкладывая в каждый свёрток для незнакомых ему людей ту надежду, что следующий, вот этот, будет для Него. Для Майка. Он представлял их диалоги, эти несостоявшиеся беседы двух вселенных – одной, горящей яростным, хаотичным огнём, и другой, холодной и ровной, как луч лазера. Он мысленно говорил ему: «Слушай, Майк, этот мир – говно. Он как эта шаурма – с виду сытно, а развернёшь, одно месиво. Но иногда в это месиво попадается что-то острое, что-то, от чего слезятся глаза. Вот ты для меня и есть это острое, чёрт побери». Но Майк не приходил. Дни сливались в одно серое пятно. Честер курил на заднем дворе, глядя на ржавый забор, и думал. Думал о том, что они все – просто мясо. Мясо на гриле жизни, которое медленно подрумянивается под лучами безразличной судьбы. Одни становятся жёсткими и сухими, другие – слишком жирными. И лишь избранным удаётся сохранить внутри сок, тот самый внутренний огонь, что не даёт им превратиться в безвкусный фастфуд. И вот, спустя неделю, может, две – время здесь текло иначе, как сироп, – дверь снова вздохнула. И он вошёл. Тот самый. Майк. Выглядел он так же, только, может, ещё чуть более уставшим. Тени под глазами были гуще. Он подошёл к стойке. Честер почувствовал, как у него перехватило дыхание. –С курицей? – выдавил он, пытаясь придать своему голосу небрежности. Майк улыбнулся. На этот раз улыбка была шире, доходила до глаз. –Ты помнишь. – Запоминаю всех, кто смотрит на меня, как на экспонат в музее современного искусства, – парировал Честер, начиная заворачивать заветный лаваш. Руки дрожали, чёрт побери. Майк рассмеялся. Звук был тихим, но настоящим. –Извини за прошлый раз. Группа… мы на грани развала. Вокалист у нас – кретин, который считает, что кричать громко – значит играть хорошо. – А я думал, вы классическую музыку играете, – усмехнулся Честер, щедро поливая соусом. – По виду-то. – По виду я, скорее, на аспиранта по ядерной физике похож, да? – парировал Майк. – А на деле – пытаюсь скрестить гитарный рок с электроникой. Получается пока что дерьмо, прости за выражение. – Да всем похуй, как это получится, – философски изрёк Честер, протягивая свёрток. – Главное – чтоб горело. А у тебя… оно горит. Он сказал это и тут же пожалел. Прозвучало глупо, пафосно. Но Майк не засмеялся. Он посмотрел на Честера серьёзно, изучающе, тем самым своим бездонным взглядом. – А у тебя – во всём, – тихо сказал он. – Ты тут стоишь, в этом… – он жестом очертил пространство забегаловки, – а кажется, будто ты на сцене, и сейчас сорвёшься в какой-нибудь ебнутый хардкор. Честер ошалело смотрел на него. Никто никогда такого не говорил. Его либо боялись, либо жалели, либо просто не замечали. –Можно… как-нибудь, послушать? Твою музыку? – рискуя всем, спросил он, глядя на пятно соуса на столешнице. Майк взял шаурму, и снова их пальцы едва коснулись. –Знаешь что? – сказал он. – Мы репетируем в гараже у того ссамого вокалиста. Завтра. Место – дыра, пахнет бензином. Но, если хочешь… Держи. Он достал из кармана смятый клочок бумаги – чек, на обороте которого было что-то написано. Адрес. –Только не пугайся. Там правда пиздец как стремно. – Я уже здесь работаю, – усмехнулся Честер, принимая бумажку, как священную реликвию. – Меня ничем не напугаешь. Майк кивнул и направился к выходу. На пороге он обернулся. –А ты сам играешь? – крикнул он через зал. – Кричать умею, – ответил Честер, не думая. – Так, что стёкла дрожат. Майк снова улыбнулся, и его лицо озарилось тем самым внутренним светом. –Это тоже ценно. До завтра, Чез. Дверь закрылась. Честер посмотрел на бумажку в своей руке. На клочке, пахнущем жиром и надеждой. Он сжал его в кулаке. Вентилятор по-прежнему гонял тот же спёртый воздух, мясо на гриле по-прежнему шипело, но что-то изменилось. Всё та же серая комната, но в неё через трещину ворвался луч света. И Честер понял, что, возможно, он нашёл не просто интересного парня. Возможно, он нашёл того, кто сможет написать музыку для его немого крика.