Мир, где тебя не было

      Максин Колфилд, преподаватель фотографии в престижном университете Каледон, была человеком, чья жизнь казалась выверенной, как идеальный кадр. В ней сочетались природный талант и неугасимое стремление к своему делу. Диплом престижной Академии Блэквелл послужил трамплином для реализации потенциала: окончание престижного учебного заведения, курсы для будущих педагогов и, наконец, работа мечты — должность профессора-резидента. Однако, стоило Макс остаться наедине со своими мыслями, как идеальная картинка начинала меркнуть, словно неверно проявленная пленка.       

Но это ли она действительно хотела?

      Пожертвовать своей самой первой подругой, а быть может, и любовью, ради окончания этой проклятой, коррумпированной школы? Нет. Искренне, глубоко, она желала обойтись без жертв. Но в любом из бесчисленных вариантов будущего, которые ей довелось увидеть, Макс неизменно проливала кровь: где-то — целого города, который бушевал под натиском безумного шторма, а где-то — лишь одной синевласой неформалки, чей бунт и сияние были погашены. Груз этого выбора, словно въедливый проявитель, навсегда отпечатался в глубине её души.       — Мисс Колфилд! Можно выйти? — тонкий, но настойчивый голос, словно лопасти пропеллера, прервал её раздумья, возвращая из мрачных глубин памяти в светлый класс.       — Конечно, Джейн, — Макс слегка откашлялась, восстанавливая привычный, ровный ритм дыхания. Она поднялась со своего кресла, подошла к интерактивному экрану и одним касанием оживила презентацию. — У нас осталось сорок минут до конца лекции, поэтому давайте приступим к рассмотрению следующей темы: двойная экспозиция. Итак, кто из вас может сказать, что это такое?       Аудитория, до того гудевшая, как разогретая лампа, сразу смолкла. Лишь одна студентка, Амелия, неуверенно подняла руку. Макс одобрительно кивнула:       — Пожалуйста, Амелия.       — Двойная экспозиция — это когда одно изображение накладывается на другое?       — Хороший ответ. Двойная экспозиция — это фотографический приём, при котором на одном кадре совмещаются два или более отдельных изображения, — Макс позволила себе тонкую, едва заметную улыбку. — Я приведу вам пример из жизни. Когда ваши родители пользовались плёночными фотоаппаратами, они могли порой забыть перемотать плёнку. Из-за этой маленькой ошибки и возникала та самая, невольная, двойная экспозиция.       Преподавательница переключила слайд, являя на экране завораживающие, почти сюрреалистические примеры приёма. Лекция продолжилась. Макс, наконец, погрузилась в то, что любила больше всего — в процесс объяснения, в диалог с заинтересованными умами. Она любила эту группу: здесь учились самые увлеченные студенты, способные попросить подробнее рассказать о той или иной технике, зажечь в ней самой искорку. Минуты текли, как проявитель по фотобумаге. Макс настолько увлеклась темой, что её слова прервал только резкий, привычный звонок, возвестивший об окончании занятия.       — Наша лекция подошла к концу, поэтому вот ваше задание: к концу недели вам нужно принести мне два кадра, где будет применена двойная экспозиция, — Макс, выключив проектор, почувствовала мгновенное облегчение, смешанное с привычной усталостью.       — Мисс Колфилд! Можно спросить? — высокий студент по имени Уильям, всегда спокойный и рассудительный, задержался у кафедры. — Обязательно плёнка? Я привык работать в цифре.       Макс мягко улыбнулась:       — Уильям, ты знаешь моё правило: учись чувствовать процесс. Плёнка — это основа, это магия. Попробуй. Я уверена, ты получишь неожиданный, но стоящий результат.       — Ладно, — кивнул он, уже более охотно. — До пятницы.       Макс быстро собрала свои вещи: ноутбук, несколько толстых учебников по истории фотографии, и свой «Полароид», который всегда носила с собой как талисман. Она быстро покинула опустевший класс.       Её путь лежал в рабочую студию, чтобы сдать ключи и оставить учебные материалы. По пути она улыбнулась нескольким студентам, которые ещё толпились в коридорах, обсуждая задание.       Затем — неизбежный, рутинный поход в Учебную Часть. Её преподавательский перфекционизм требовал порядка. В душном кабинете, пахнущем старой бумагой и растворимым кофе, она быстро заполнила форму отчетности, сдав список присутствующих и краткий план следующей лекции.       — Удачного вечера, мисс Колфилд, — сухо пожелала ей секретарша, не отрываясь от тусклого монитора.       — И вам, — ответила Макс, поспешно покидая помещение. Обыденность этого места словно душила. Ей нужно было солнце, или хотя бы ощущение свободы.       После того как Макс покинула душную, формализованную Учебную Часть, она вышла на улицу. Воздух был резким и колким, по-настоящему зимним, и она ощутила его очищающее действие.       Её путь домой был коротким. Студенческие кварталы Каледона были спроектированы для пеших прогулок, и Макс, обмотав шею шарфом, старалась идти быстро.       И вот, за углом, она увидела «Черепаху». Из окон бара, сквозь плотные шторы, пробивался теплый, желтый свет, и доносился глухой, обещающий гул голосов. Она видела, как мимо входа прошёл студент, втягивая голову в воротник куртки, и остановилась.       Аманда сейчас за стойкой, — промелькнуло в мыслях. Свет, пиво, простое человеческое общение.       Она остановилась, чувствуя, как её тянет к этому источнику тепла и простоты. Но тут же пришло отторжение. Ей придется притворяться. Ей не хотелось отвечать на простые вопросы о планах на вечер. Сегодня, когда снег под ногами скрипел особенно громко, ей хотелось тишины.       — Нет, — прошептала Макс, и, не оглядываясь, решительно свернула в сторону своего дома. Это было её убежище, её личная тёмная комната.              

***

             Через несколько минут она уже открывала дверь. Это было не арендованное жилье, а нечто более основательное, что-то, что давало иллюзию постоянства и безопасности. Она бросила сумку на диван. В гостиной, сквозь чистые окна, открывался идеальный вид. Небо, окрашенное в тревожные и прекрасные цвета, казалось, ждало именно её. Макс почувствовала прилив творческой энергии, который всегда был сильнее усталости.       — Вот он, — прошептала она самой себе. — Свет, который нельзя упустить.       Она поспешно достала свой любимый зеркальный фотоаппарат. Настроив диафрагму и выдержку, Макс прислонила объектив к стеклу. Ей хотелось поймать этот мимолетный, почти апокалиптический свет — сочетание оранжевого жара и холодной синевы приближающихся сумерек.       Её палец лег на кнопку спуска затвора.       

Щелк.

      В тот самый момент, когда она сделала кадр, поймав идеальный свет, в ее голове раздался резкий, пронзительный звон. Головокружение, знакомое и ужасное, обрушилось на нее, будто ей в мозг ударила волна. Это было не просто недомогание — это был признак. Признак того, что что-то снова было не так.       Она опустила камеру. Взгляд её упал на ладонь, которой она только что прикрыла лицо. На коже медленно, но, верно, растекалась алая, теплая влага.       — Какого хуя... — выдохнула Макс.       Она поспешно выскочила в ванную и взяла с полки несколько салфеток, чтобы приложить их к носу.              Ничего не вечно, верно, Макс? Сколько бы ты ни отматывала время, сколько бы ни пыталась переместиться в альтернативные миры, тебе не удастся скрыться от неизбежного.       Её взгляд был прикован к очередной белой салфетке, пропитанной кровью. Несколько алых капель сорвались с кончика носа и с тихим плеском упали в раковину, медленно, зловеще растекаясь по белоснежной керамике.       — Какого чёрта... Всё же закончилось. Больше никаких сил, Макс. Ты не можешь больше мотать время или перемещаться в прошлое. — Она сжала губы, пытаясь остановить поток. — Тогда почему кровь не останавливается?       Она поспешно вышла из ванной, прижимая салфетку к носу. Сквозь шторы в гостиной пробивались последние, кроваво-красные лучи заката.       Кровь остановилась, оставив на губах противный металлический привкус и липкий след на подбородке. Макс сидела на краю дивана, сжимая в дрожащих пальцах смартфон. Экран мигнул, высвечивая сообщение, которое не могло существовать. ​Хлоя: «Привет, Макс. Буду у тебя через 10 минут».       ​— Этого не может быть... — прошептала Макс. Голос был чужим, сиплым. — Хлоя мертва. Я похоронила её в Аркадии. Я слышала выстрел. Я видела гроб. ​      Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Десять минут. Всего шестьсот секунд до того, как её идеальный мир в Каледоне рассыплется в прах. Макс лихорадочно открыла браузер. Пальцы соскальзывали с экрана, оставляя мазки крови на стекле.       ​Запрос: «Аркадия-Бэй шторм 2013». ​      Результаты высыпались мгновенно. Макс прищурилась, вглядываясь в заголовки, и почувствовала, как в животе завязывается ледяной узел. ​«Годовщина трагедии: десять лет со дня разрушения Аркадии-Бэй». «Забытый город: как живет побережье после великого шторма». «Список погибших: почему стихия пощадила лишь немногих?»       ​Макс отбросила телефон на подушки, словно он обжег её. В её мире город стоял невредимым. В её мире она пожертвовала Хлоей, чтобы спасти каждый кирпич, каждое дерево Аркадии. Но здесь... здесь всё было наоборот.       ​Она бросилась к зеркалу в прихожей. На неё смотрела женщина в дорогом кашемировом свитере, с аккуратной стрижкой и значком «Профессор-резидент» на рабочем пиджаке, брошенном на стул. Это была Максин Колфилд — успешный фотограф, лицо университета Каледон. Но в отражении Макс видела не себя. Она видела воровку, занявшую чужое место.       ​— Значит, я здесь... — она коснулась холодного стекла. — Я выбрала город. Она мертва. Но где тогда «я»? Где та Макс, которая жила в этом доме последние пять лет?       ​Она заметалась по гостиной. На полке стояла фотография в рамке: Макс на фоне моста Золотые Ворота в Сан-Франциско. Одна. С серьезным, почти суровым лицом. Никакой Хлои рядом.       ​В памяти всплыл обрывок чужого, навязанного воспоминания: душная комната в калифорнийском общежитии, стопки учебников по истории искусств и звук захлопывающейся двери. «Удачи со своими дипломами, Максвелл. Напиши, когда вспомнишь, что жизнь — это не только экспозиция».       ​— Мы разошлись... — осознание ударило под дых. — В этой реальности мы выжили в шторме, но я потеряла её в Калифорнии. Я променяла её на это. На карьеру. На этот пустой, красивый дом.       ​Макс посмотрела на часы. Осталось две минуты. ​      Она начала лихорадочно вытирать кровь с лица, смывая следы недавнего перемещения. Ей хотелось спрятаться, запереться, отмотать время назад, к тому чертовому закату, но рука не тянулась к камере. Сила, которая привела её сюда, теперь затаилась, оставив Макс один на один с последствиями.       ​Она встала посреди прихожей, глядя на дубовую дверь. Снаружи выл зимний ветер, бросая горсти снега в окна. Десять лет тишины. Десять лет жизни, которую она не проживала, но за которую ей теперь придется отвечать. ​      — Пожалуйста, пусть это будет сон, — зажмурилась Макс.       Три коротких, наглых стука в дверь. Хлёстких, как пощечина. Макс вздрогнула. В ушах всё еще стоял звон после того рокового щелчка затвора. Она подошла к двери, чувствуя, как пол под ногами кажется непривычно холодным. ​      За порогом стояла Хлоя Прайс. ​Макс замерла. Это была она, но время и чужая жизнь переписали её черты. Хлоя стала старше: лицо осунулось, взгляд стал тяжелее, в уголках глаз залегли тени. Тёмно-зеленые волосы выцвели, открывая натуральные корни. На ней была поношенная куртка, пахнущая дождем и старой кожей пикапа.       ​— Хлоя... — выдохнула Макс. Голос прозвучал как шелест сухой листвы.       ​Хлоя не бросилась обниматься. Она стояла, засунув руки в карманы, и смотрела на Макс с такой смесью горечи и усталости, что той захотелось закрыть дверь.       ​— Пять лет, Максвелл, — голос Хлои был низким, надтреснутым. — Пять лет тишины с того дня, как я оставила тебя в твоем калифорнийском кампусе. Ты даже не сменила выражение лица. Всё та же «олень в свете фар».       ​Она вошла в дом, не дожидаясь приглашения. Каждое её движение было резким, протестующим против идеального порядка этого дома. Хлоя швырнула свой рюкзак на пол у дорогого дивана.       ​— Аркадия-Бэй... — Макс обернулась к ней, всё еще сжимая салфетку. — Она... что с ней?       ​— Она превратилась в гребаное кладбище, Макс! — Хлоя резко развернулась. — Ты сама смотрела на этот шторм. Ты сама держала меня за руку в пикапе, когда мы уезжали. Мы выбрали друг друга, помнишь? Но в Калифорнии тебе этого стало мало. Тебе захотелось «будущего», лекций, чистых простыней и оценок. Ты выбрала университет, а я... я просто не вписалась в твой новый график. ​      Хлоя подошла вплотную. От неё пахло табаком и чем-то резким, дорожным.       ​— Ты выбрала этот путь пять лет назад, Макс. И вот ты здесь — профессор Колфилд в своем идеальном Каледоне. Довольна результатом?       ​— Я не... я не та Макс, — прошептала та, пятясь к окну.       ​— О, я знаю, кто ты! — Хлоя сорвалась на крик. — Ты та, кто променяла меня на карьеру фотографа!       ​— Хлоя, остановись! — крикнула Макс, и слезы брызнули из глаз. — Посмотри на меня! Я не та Макс, которая отпустила тебя в Калифорнии! Десять минут назад я жила в мире, где тебя застрелили в том туалете Блэквелла! Где я выбрала город, а не тебя! Я десять лет жила с осознанием того, что я твой убийца!       ​Хлоя замерла. Её кулаки, сжатые до белизны, медленно разжались. Она прищурилась, вглядываясь в лицо Макс — в этот дикий, первобытный ужас в её глазах.       ​— Что ты несешь?.. — выдохнула Хлоя. ​      — Тот кадр... закат... Моя сила переместила меня. Я пробила дыру между мирами. Я выпала из своей жизни и оказалась здесь! В мире, где ты жива, но где «я» оказалась трусихой и карьеристкой. Хлоя, клянусь... для меня ты была прахом под мемориальной плитой все эти годы. Я бы никогда не променяла тебя на этот университет. Никогда!       ​Макс сорвалась на рыдания, закрывая лицо руками. Тишина в комнате стала густой, как проявитель. Хлоя медленно подняла руку и коснулась плеча Макс — осторожно, словно проверяя, не иллюзия ли это.       ​— Ты хочешь сказать... что «моя» Макс, которая предпочла мне диплом, исчезла? А вместо неё здесь ты?       ​— В моем мире город цел, но ты — мертва, — всхлипнула Макс. — И я не знаю, как здесь выжить.       ​Хлоя потянула её на себя, грубо, но отчаянно прижимая к груди. Макс почувствовала жесткую кожу её куртки и то, как сильно колотится сердце Хлои.       ​— Черт возьми, Максвелл... Значит, мы обе потеряли друг друга. Просто по-разному и в разное время.       Хлоя отстранилась первой, тяжело дыша. Она обвела взглядом просторную гостиную — минимализм, дорогие текстуры, приглушенный свет скрытых ламп.       ​— Твоя хата? — Хлоя криво усмехнулась, проводя пальцем по полированной поверхности комода. — Выглядит как страница из каталога «Как стать успешной и одинокой за пять шагов». Ни одного гребаного пятна от кофе. Ни одной лишней бумажки. Ты что, наняла армию уборщиц или просто перестала жить в свободное от работы время?       ​Макс обхватила себя руками, чувствуя, как её бьет мелкая дрожь. ​      — Я не знаю, Хлоя. В моем мире я жила в этом же доме, но там повсюду были проявители, старые полароиды и... твои фотографии. Сотни твоих фотографий, которые я не решалась сжечь.       ​Хлоя замерла у стеллажа. Она протянула руку и вытащила одну из книг — тяжелый фолиант по цифровой обработке.       ​— А здесь — только теория, — Хлоя пролистала страницы и с глухим стуком вернула книгу на место. — Знаешь, когда мы разошлись в Калифорнии, она — ну, «местная» ты — швырнула мне вслед мой синий блокнот. Сказала, что детство закончилось, и ей нужно место для «серьезных вещей». Я тогда подумала, что она просто перегрелась на солнце. А оказывается, она просто планомерно вырезала из себя всё, что напоминало о пикапе. О шторме. Обо мне.       ​Она подошла к Макс вплотную, заглядывая ей в глаза — теперь уже без ярости, но с пугающей проницательностью.       ​— Ты пахнешь как она. Тот же чертов цитрусовый парфюм, от которого у меня пять лет назад начиналась мигрень. Но глаза... глаза у тебя как у того олененка из Блэквелла. Испуганные. Живые. ​      Хлоя развернулась и направилась к кухне, её тяжелые ботинки гулко стучали по паркету. ​      — У тебя есть что-нибудь покрепче чая? — крикнула она уже из коридора. — Мне нужно залить это дерьмо чем-то, что не напоминает о высшем обществе. ​Макс пошла следом. Она открыла один из шкафчиков над плитой и обнаружила там стройные ряды бутылок — коллекционное вино, дорогой виски. Всё идеально выровнено по этикеткам.       ​— Вот, — Макс достала бутылку бурбона, которая выглядела наименее пафосно. — Кажется, «она» любила хороший алкоголь. ​      — О, она любила всё «хорошее», — Хлоя ловко свинтила пробку и сделала глоток прямо из горлышка. Сморщилась, но удовлетворенно выдохнула. — Только хорошее обычно очень скучное.       ​Они сели за кухонный остров. Между ними лежала пропасть, которую невозможно было перепрыгнуть за один вечер.       ​— Расскажи мне, — тихо попросила Макс, глядя на свои руки. — Что произошло в Калифорнии? Почему всё... так закончилось? ​Хлоя долго молчала, крутя бутылку в руках. ​      — Сначала всё было круто. Мы ехали, жгли бензин, спали под звездами. Ты снимала меня, я чинила пикап. А потом мы приехали в Сан-Франциско. Тебе пришло письмо о зачислении. И ты... ты как будто переключила тумблер. Ты начала вставать в шесть утра, чтобы идти в библиотеку. Ты начала злиться, когда я включала музыку громче, чем шепот. Ты начала говорить, что Аркадия — это «травмирующий опыт», о котором не стоит вспоминать.       ​Хлоя сделала еще один глоток, её голос стал тише.       ​— Однажды я проснулась и увидела, что ты удалила из телефона наше общее фото на фоне маяка. Сказала, что горизонт завален. Тогда я поняла, что «горизонт» завален у нас, Макс. Я уехала ночью. Ты даже не вышла на крыльцо.       ​Макс почувствовала, как слезы снова подступают к горлу. Она видела эту картину — другую версию себя, холодную, амбициозную, испуганную собственной силой и прошлым.       ​— Я бы никогда не удалила это фото, — прошептала Макс. — В моем мире это было единственное, что доказывало: ты была реальной. ​Хлоя посмотрела на неё, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на надежду, смешанную с болью.       ​— Значит, ты — мой шанс на реванш, Максвелл? — Хлоя горько усмехнулась. — Пришелец из мира, где любовь важнее диплома?       ​— Я просто хочу, чтобы ты была рядом, — ответила Макс. — Даже если я не знаю, где в этом доме лежат мои собственные носки.       ​Хлоя замерла с бутылкой в руке. Её взгляд стал колючим, недоверчивым. Она медленно поставила бурбон на столешницу и вытащила из кармана джинсов свой потрёпанный телефон. ​      — Звучит мило, Максвелл. Но ты ведь понимаешь, что я приехала сюда не потому, что соскучилась по твоему заваленному горизонту? ​      Она развернула экран к Макс. В списке сообщений, над кучей безответных вызовов из прошлого, висело одно единственное, отправленное вчера утром. ​Макс Колфилд: ​«Хлоя. Я совершила ошибку. Каледон — это клетка. Приезжай, мне нужно сказать тебе что-то важное. Пожалуйста».       ​Макс вглядывалась в эти буквы, чувствуя, как внутри всё холодеет. Это был её почерк — сухой, лаконичный, но в нём сквозило отчаяние.       ​— Она прислала это... «местная» я? — прошептала Макс.       ​— Да. Твоя копия, которая пять лет не поздравляла меня даже с днём рождения, вдруг решила поиграть в «пожалуйста», — Хлоя горько усмехнулась и убрала телефон. — Я ехала сюда всю ночь. Думала, что увижу ту же ледяную леди в пиджаке, которая соизволила снизойти до извинений. Хотела плюнуть ей в лицо и уехать обратно в Неваду. А встретила... тебя. ​      Хлоя подошла ближе, опираясь руками о край кухонного острова.       ​— Теперь понимаешь, почему мне так трудно в это поверить? Это слишком вовремя, Макс. Она зовет меня, а через день на её месте оказываешься ты — вся такая «живая» и «искупленная». Ты уверена, что это не очередной её проект? Что ты не просто решила сменить имидж, чтобы вернуть свою ручную бунтарку? ​      — Клянусь, Хлоя, я не знала об этом сообщении, — Макс закрыла лицо руками. — Но если она его написала... значит, она чувствовала. Она знала, что её время здесь заканчивается. Может, она сама открыла эту дверь между мирами, потому что больше не могла здесь дышать? ​      Хлоя долго молчала, изучая лицо Макс, словно пыталась найти на нём следы лжи. Наконец, она тяжело выдохнула. ​      — Ладно. Допустим. Но если она позвала меня, чтобы сказать что-то важное, то теперь это «важное» должна сказать мне ты. И я надеюсь, это не лекция по истории искусств.