О правдоцветках

— Юэ Цинъюань, меч Сюаньсу, — звучит как гром среди ясного неба, среди глухой тишины леса, сожравшего мохнатыми ветками крики и стоны. Цзю будто окатывает ушатом ледяной воды, и глаза больше не застилает пелена усталости, грязи и пота. В небе с грохотом взрывается сигнальный огонь. Он весь в крови, в каких-то ошметках, взмокший и на миг растерянный. Форма Юэ Ци — Юэ Цинъюаня — белоснежная и непорочная, и руки у него чистые, как всегда. Как всегда, он воплощение святости, а у Цзю в руках погнутый ржавый кинжал, наполовину воткнутый в еще теплое тело. Ци-гэ. Шэнь Цзю царапает горло от нужды кликнуть, позвать, сказать: «Я здесь! Это я!». Но он молчит, сжимая зубы. Потому что Юэ Ци не вернулся. Юэ Ци и не собирался возвращаться. Юэ Ци теперь — Юэ Цинъюань. Осознание выбивает почву из-под ног, такое неожиданно ясное и даже почти облегчающее. Ци-гэ соврал, Ци-гэ не вернулся, с Ци-гэ ничего не случилось. Значит, Шэнь Цзю никому ничего не должен, и ничто его не связывает. Но его все равно тянет навстречу. Он разжимает кулак ученика, скорчившегося под ногами, и забирает меч. Он приятно лежит в ладони, надежный, как продолжение руки. Шэнь Цзю делает один ровный, точный удар со спины, и лезвие с треском входит У Янцзы под ребра. На щеки брызгает горячая кровь, и пахнет железом до головокружения. Меч с оборванной связью рассыпается на осколки. Шэнь Цзю не оборачивается, поняв, что за спиной теперь свежий труп. Он хватает Юэ Ци за руку и дергает за собой без нужды резко: тот следует сам, как овца на привязи, за застарелым инстинктом, въевшимся на голодных улицах. По лодыжкам хлещут трава и корни, по лицу — прутья веток, и они бегут изо всех сил, спотыкаясь и не останавливаясь, пока легкие не сгорают от недостатка воздуха, а ноги не предают, роняя на землю. Шэнь Цзю падает первым — конечно, он падает первым — и утягивает за собой Юэ Ци. Он тяжело дышит. Теперь, когда они остановились всего на мгновение, пошевелиться кажется невозможным. Над ними огромное черное небо, и мириады звезд, и вспышки сигнальных огней вдалеке. Они достаточно далеко, их не найдут. Не сразу. До Шэнь Цзю только теперь доходит, что стоило использовать духовный меч Юэ Цинъюаня: лететь было бы быстрее. Но это должен был сделать Юэ Ци, а Юэ Ци бы с собой Шэнь Цзю не взял, сбежал бы один. Опять. Хотя сбежать стоило Шэнь Цзю. Хотя бы из разумных причин, ведь он преступник, темный заклинатель, сообщник У Янцзы. Когда узнают, что тот, за чью голову назначен страшный ценник, — не кто иной, как он собственной персоной, ему несдобровать. Ему нельзя попадаться на глаза крупным заклинателям, а их здесь полно. Соберутся на сигнал, как мухи, к трупу мальчонки, которого Шэнь Цзю убил. Они узнают его грязный стиль, найдут тело У Янцзы, и ему конец. Лес прошерстят, в Ущелье не укрыться — нужно бежать, прочь, куда-нибудь. Скрыться в бедном районе приграничного городишки, где никто никого не знает и всем друг на друга плевать, а там уже соображать, что делать. Но Юэ Ци лежит на нем мертвым пластом и горячо дышит ртом в шею. И Шэнь Цзю понимает, что не сможет отплатить ему той же монетой, не сможет бросить его первым. — Сяо Цзю, — выдыхает Юэ Ци, как будто для него это так легко — позвать его, как раньше, как будто между ними по-прежнему что-то есть, будто не он разорвал связь между ними. Будто для него это не стоит того же, что для Шэнь Цзю «Ци-гэ». И когда плотина прорвана, слова льются рекой, жарким, спешным шепотом о кожу: — Ты жив, ты жив… Как ты жив? Шэнь Цзю садится, с силой скинув Юэ Ци с себя. Тот переворачивается на спину и потерянно хлопает глазами, и не пытаясь подняться. — Сяо Цзю? — зовет он и тянется ближе. Шэнь Цзю шлепает его по руке. С Юэ Ци что-то не так. Гуй его раздери. Он весь горит. — Ты с ума сошел? — шипит Шэнь Цзю, вдавливая чужие ладони в землю. Он еще не знает, что это, не знает нового Ци-гэ, Юэ Цинъюаня, чтобы быть уверенным, куда эти руки потянутся. Богатым ублюдкам ни в чем нельзя доверять, а Юэ Ци одной ногой стоит в их кружке. — Кажется, еще давно, — Юэ Ци глупо хлопает глазами, будто не понял вопроса. — Во что ты вляпался, спрашиваю? — перефразирует Шэнь Цзю, и тот снова моргает, на этот раз чуть осознаннее. Задумывается, удивленно выдает: — Правдоцветка, — неудивительно, распространенная дрянь, обыкновенный сорняк в мире афродизиаков. Шэнь Цзю чертыхается под нос. Сама по себе правдоцветка не страшна. Проблема в том, что выросла она в перенасыщенной ци среде и недавно было осеннее равноденствие. Что все вместе означает, что они в заднице. — Сяо Цзю, все хорошо, — Юэ Ци улыбается и, дернув рукой, замирает, вглядываясь над собой, будто забыл, что Шэнь Цзю его держит, чтобы не двигался. Но, похоже, двигаться и касаться придется. — Все не хорошо, если у тебя вдруг нет при себе противоядия, — сквозь зубы выдавливает Шэнь Цзю. Юэ Ци, конечно же, как последний идиот, при себе такого не носит. У них, видите ли, медики есть. Подумать только, в тот единственный раз, когда Шэнь Цзю оказался без противоядия, потому что влез в правдоцветку сам с неделю назад и не смог обновить в городе, полном заклинателей! Один гуев раз! — Если двинешься, глаза выковыряю, — ругается Шэнь Цзю и, усевшись Юэ Ци бедра, стягивает с него пояс и связывает руки, затягивая до скрипа. Юэ Ци послушно замирает, боясь вдохнуть. Шэнь Цзю против воли усмехается. — Дышать и разговаривать можно. Юэ Ци лежит под ним, красный как рак, уязвимый и беспомощный, и это вытягивает по ниточке что-то темное из недр Шэнь Цзю. — Сяо Цзю такой красивый… так вырос, — сообщает, не соображая под правдоцветкой, Юэ Ци, только ему разрешают говорить, и Шэнь Цзю вспыхивает тоже. — Не благодаря тебе, — огрызается он. Собирает мысли в кучку. — Нам нужно парное совершенствование, чтобы вывести из тебя эту дрянь. Срочно, а то тебя скоро совсем размажет. Тебе нужно к этим твоим медикам — или я… — он делает дрожащий вдох, — я могу. Юэ Ци нельзя к медикам, он идиот — все обо всем растреплет, и плакала его новая жизнь. Это было бы сладко — утащить его на дно к себе. Вот только Юэ Ци ведь и про Шэнь Цзю с У Янцзы растреплет, и тогда ему крышка. — Сяо Цзю правда хочет? — спрашивает Юэ Ци с каким-то странным благоговением. — Сяо Цзю правда… Сяо Цзю может делать с Ци-гэ, что хочет. Шэнь Цзю не хочет ничего, но выбора нет. Он хотел бы жить в мире, где половина всех цветов не будут ядовиты и не потребуют парного совершенствования. Это не что-то особенное, Шэнь Цзю удавалось избегать его только потому, что он носил с собой полный цянькунь всяких трав на все случаи жизни. Поэтому он кивает и развязывает собственный пояс. Юэ Ци следит за каждым его движением, но, как обещал, не двигается. Еще бы он другое обещание так старался сдержать. Шэнь Цзю убивает драгоценное время на подготовку, просто потому что… потому что, несмотря ни на что, все еще не хочет причинить Юэ Ци боль. Тем более не так. Шэнь Цзю настучит ему по пустой голове потом, влепит по пощечине на каждую щеку, вытрясет за грудки всю правду, но с Этим нельзя торопиться. Юэ Ци как будто совсем не против, что так получилось. Он кусает губы и стонет, как певичка из квартала красных фонарей, но это просто говорит в нем правдоцветка. По крайней мере ему, значит, не больно. Оттого, как Юэ Ци зовет его, когда Шэнь Цзю входит внутрь, он чуть не захлебывается слюной. — Сяо Цзю, сяо Цзю, мне так хорошо, — выдыхает Юэ Ци между неприличными, громкими стонами, которые и не пытается сдержать, как и свой слишком длинный язык. — Тебе хорошо? Тебе должно быть хорошо, все теперь будет хорошо, Ци-гэ не допустит, чтобы сяо Цзю когда-либо было плохо снова. Шэнь Цзю, не сдержавшись, входит особенно резко и глубоко, и Юэ Ци вскрикивает от удовольствия и снова, смытый объединенной ци, скатывается в бессмысленное бормотание, не ожидая ответа. — Но Сяо Цзю настоящий? Как сяо Цзю может быть жив? Я же видел пожар, пепел, я видел: оно сгорело, камня на камне не осталось. Как ты выжил? Ты правда жив? Шэнь Цзю останавливается как вкопанный, когда до него доходит, игнорируя мольбы невменяемого Юэ Ци продолжить. Ему нужно совсем немного времени, чтобы прийти в себя и обработать тот бред, что Юэ Ци вывалил на него. Что он вернулся за ним и видел пожар, который Шэнь Цзю устроил в поместье Цю. Что не искал, потому что думал, что сяо Цзю давно мертв так же, как Шэнь Цзю не искал Ци-гэ, малодушно надеясь на его тихую смерть. Что они, гуй его побери, разминулись всего на несколько несчастных дней после бесконечно долгих лет разлуки. — Твою мать, Ци-гэ, — сплевывает Шэнь Цзю, но Юэ Ци, кажется, и не слышит, потому что Шэнь Цзю, нависнув над ним, начинает вбиваться снова. — Твою мать. Как ты вообще только мог прийти именно тогда! Юэ Ци закидывает связанные руки ему за голову, притягивая в грязный, горячий поцелуй, и Шэнь Цзю кончает со вспышкой ци. — Я же сказал не двигаться, — обессиленно выдыхает он в губы, когда от глаз отступает белизна. Юэ Ци слабо улыбается снизу вверх в ответ, закрытый от всего мира жидкой шторкой растрепавшихся волос. — Не двигаюсь. Никогда никуда больше не уйду. — Не смей обещать, идиотина, — Шэнь Цзю больно щипает его за бок и поджимает губы. От недавнего поцелуя их словно жжет. — Я тебя сам никуда не отпущу.