Жить, а не существовать

Это не похоже на очищение души от бесконечных множеств грехов. Это, скорее, утешение. Так спокойно, словно ты не застрял во мраке неприятных мыслей, которые так и наровят сломать тебя в самый неподходящий момент. Слышать чарующий голос, что произносит молитвы, наполненные лишь искренним желанием обрести счастье в этом и загробном мире, — невероятное ощущение. Сам храм — место, где некоторым людям находиться теплее, чем в собственном доме. «Глупость» — подумают многие, но можно ли винить определённую часть человечества за то, что им страшно жить без единого царя, в данном случае, без Бога? Так же ведь гораздо проще. Ты будто плывёшь по течению умиротворения, а вместо привычного журчания воды слышишь молитвы. И чувство защищённости не покидает тебя ни на секунду, потому что Бог всегда поможет. А сам крестово-купольный храм выглядит более, чем бесподобно. Высокие потолки позволяют нежным голосам распространяться по всему зданию, а росписи на стенах словно смотрят на тебя и посылают в душу мудрость опредленного характера. Но все ли приходят с такими мыслями в это место? Ответ более, чем очевиден. Сидя на лавочке, вокруг которой кружит запах ладана, Синьора не чувствовала ничего, кроме колючего ощущения в груди. Храм стал местом, где она может подумать о травмирующем опыте жизни и не стыдиться этого. Люди же звери. Они никогда не поймут, лишь засмеют. А здесь все посочувствуют, когда просто увидят чужой взгляд, лишённый какой-либо радости и надежды на лучшее. Девушке не нравится, когда её жалеют, но и когда к ней относятся без понимания — становится ещё хуже. Будто ты сам погрузил себя в цикл обид и неприязни к миру, а не судьба сыграла с тобой в злую шутку. Оторвав взгляд от пола, Синьора увидела вдалеке девушку. Вроде, её имя Розария, и она работает здесь не первый год. Синьора всегда удивлялась, как такой, мягко говоря, вульгарный человек имеет право в принципе заходить в храм. Розария обладала неповторимой аурой мёртвого. Она словно и не существует, лишь душа поёт. Её образы, в которых она приходит в храм, чересчур открытые и в каком-то смысле даже пошлые. Но чем-то Розария всё-таки цепляет. Она не выглядит грязной, совсем нет. Наоборот, смотря на неё, как раз-таки и появляется то самое умиротворение, о которых гласят молитвы. Бледная кожа девушки только добавляет ощущение, будто смотришь на призрака и веришь в загробную жизнь. Синьора давно сделала для себя определённое условие. Если она видит Розарию — пора уходить. Диаконисса стала символом освобождения души от удушающих мук, значит и смысла находиться в храме в данный момент больше нет.

***

Снимая платок с головы, Синьора направлялась в кофейню, стуча каблуками о землю. Стоит расслабиться после тяжелого рабочего дня со студентами в университете. Сложно быть преподавателем, но гораздно хуже возиться с подростками. В этом плане университет куда лучше школы. Перед лицом девушки медленно опускались на землю ярко-красные листья деревьев. Казалось бы, что это чудное зрелище, но вот тучи над головой не производили приятное впечатление, лишь добавляли головную боль. Подойдя к кофейне, Синьора потянула за ручку двери, и её взгляд тут же упал на человека, что сидел за столиком возле окна. Тихо усмехнувшись, девушка подошла к нему, параллельно поправляя чуть взлохмаченные из-за ветра волосы. — После работы? — задала вопрос Синьора. — О, привет, ты тоже тут. — оживился парнишка, что до этого молча смотрел в телефон, — Да, сегодня шесть клиентов у меня было. Один из них попросил набить цветы на... — Я не уверена, что хочу знать, где ты ему набил эти цветы. — тут же ответила Синьора и, с тяжелым вздохом, села напротив товарища. — От тебя пахнет ладаном. — констатировал факт собеседник. — В храм ходила. — переводя взгляд на пейзаж за окном, сказала Синьора. — Не знал, что ты верующая. Взгляд девушки приобрёл холод. Не то чтобы она часто ходила с счастливым выражением лица, но всё равно мурашки пробегали по коже, как заглянешь ей в глаза. — Бог не спас моего мужа от смерти. Как ты думаешь, Тарталья, верю ли я в него? — с ядовитым сарказмом произнесла Синьора. Рыжевласый паренёк слегка поморщился из-за чужого негатива, но ничего не сказал. Синьора имеет полное право злиться, когда речь заходит о её глубокой ране на душе. Но с другой стороны, так называемый Тарталья ни слова не произнёс о муже подруги. — Прости. — тихо сказала Синьора, опустив взгляд, — Мне его не хватает. — Заживёт, ты же знаешь. — тон Тартальи на удивиление оказался успокаивающим, — Если хочешь, мы можем посмотреть фильм сегодня вечером. Давай не будем впадать в хандру, жизнь ещё не закончилась, чтобы позволять себе сдаваться. Синьора судрожно выдохнула, кивая головой. На её лице не было ни намёка на слёзы, но внутри она всё равно испытывала шквал отрицательных эмоций. Хоть и с трагедии прошёл уже целый год. — Давай я тебе возьму что-нибудь. — поднимаясь со стула, сказал Тарталья, после чего направился к кассе. Синьора облокотилась головой о стену, прикрывая глаза. Она ненавидит сам факт того, что ей не нравится жить так, как сейчас. И ведь мало что можно сделать с этим, и мало кто поймёт это чувство безысходности. Словно ты живёшь ради того, чтобы... жить? И оказаться в коконе удовлетворения невозможно. Возможно, девушка бы и не выдержала, не будь у неё друзей. Тарталья — самый близкий из них. С ним нет ощущения неловкости от своих проблем, нет того самого желания скрыться от внешнего мира. В каком-то смысле он стал для Синьоры братом, которого так просто не прогонишь прочь из своей жизни. — Чизкейк, скоро латте приготовят. — ставя на стол тарелку с десертом, сказал Тарталья. Синьора неспеша открыла глаза, после чего на её губах появилась добрая улыбка. Может, жизнь приносит не только траур в душу. — Я тебя люблю, ты знаешь об этом? — тихо сказала девушка, смотря в чужие глаза. — А я то как тебя люблю. Синьора усмехнулась, беря вилку в руки и пробуя десерт. Вкусно, как и всегда, некий прилив радости не может не расползтись по телу. — Твою мать... На меня снова в суд хотят подать. — смотря в телефон, сказал Тарталья. — Из-за чего? — Одной клиентке я не совсем точно сказал состав пигмента. Заражения у неё никакого нет, но, как оказалось, она какая-то крупная шишка, и её визит был чем-то вроде проверки. Серьёзно, как будто заняться нечем дамочке. — Связи тебе на что? Попроси Скарамуччу смягчить обороты, он то в прокуратуру прорвался. Взгляд Тартальи слегка помрачнел при упоминании его друга. Синьора тут же уловила изменения в чужом характере и приподняла бровь в немом вопросе. — Мы с ним поссорились. Сильно поссорились. — тихо произнёс Тарталья и на секунду в выражении его лица промелькнула вина.

***

В детстве Скарамучче всегда запрещали сидеть на ступеньках лестницы. Мол, здоровье не железное, в любой момент можешь подхватить что-то. Парень вырос, но так и никаких болячек он не заработал, хотя даже сейчас сидит на этих проклятых ступеньках, что расположились напротив входа в детский дом. Здесь он вырос. Именно это место стало для Скарамуччи чем-то привычным, к чему можно вернуться во времена, когда хочется ещё немного побыть за пределами дома после работы. Даже несмотря на это, парень никогда не скажет, что испытывает к детскому дому сентиментальные чувства. Он ненавидит это место и отдал бы всё, лишь бы оно сгорело. Дети, которые и так ощутили предательство со стороны родителей, обречены на долгие страдания из-за жестоких сверстников. Воспитатели на любую оплошность ребёнка закрывали глаза, будто не были готовы решать проблемы по-взрослому. Разве не их задача вырастить из детей не монстров и, грубо говоря, сбагрить какой-нибудь отчаянной молодой паре? Смотря на то, как ребята играют во дворе друг с другом, Скарамучча невольно испытывает тяжесть на душе. Он более, чем уверен, что никому из этих детей невесело. Они все затеряны в своём небольшом внутреннем мирке и пытаются сгладить чувство глубокого одиночества простыми догонялками с такими же по травме ребятами. Часто Скара задумывался над тем, а зачем он вообще сюда приходит, а не выбирает уютный парк с множеством красивых растений и памятников культуры. А ответ довольно-таки прост: Скарамучча при всём желании не может отпустить своё детство. Годы идут, а прошлое с каждым днём всё давит и давит, словно пытаясь доказать, что мир никак не изменился и он по-прежнему погружён во мрак жесткости и попытке защитить себя. — На ступеньках нельзя сидеть. Скарамучча поднял почти мёртвый взгляд на мальчишку, что встал сзади него. Кажется, этому малышу лет семь или восемь. Естественно, он будет наглеть, Скара прекрасно помнит, что до воспитания детей здесь никому нет дела. — Тебе это уборщица сказала? — без особого энтузиазма, спросил парень. Мальчишка активно закивал головой и подошёл к собеседнику чуть ближе, словно боясь спугнуть. — Обморожение будет. — сказал ребёнок, явно испытывая некое волнение перед разговором со взрослым. — Да плевал я на это. — старась фильтровать свою речь от матов, томно проговорил Скара. Мальчик неловко переменулся с ноги на ногу, поправляя свою фиолетовую футболку, и что-то в сердце Скарамуччи кольнуло, когда он осознал, что у его собеседника, очевидно, нет друзей. По себе парень помнит, что тоже искал любого незнакомца, чтобы хоть как-нибудь поговорить. Человек же существо социальное, не может без разговоров. — Ты пришёл забрать меня? Сказать, что Скара удивился — ничего не сказать. Этот вопрос, мало того, что в какой-то степени неприличный, так он ещё и заставляет чувствовать себя последней тварью перед ребёнком, глаза которого наполнены надеждой. — Нет. — холодно ответил Скарамучча, не выдавая никаких признаков сочувствия. — Я умею рисовать... Учусь читать... — медленно продолжал говорить мальчик, качаясь вперёд-назад. Скарамучча понимал, что это опять халатное отношение воспитателей проявляются в попытке ребёнка произвести на себя впечатление, в надежде на то, что его заберут домой. Не учили они по-другому раскрывать себя перед взрослыми. — Мне всё равно, — быстро ответил Скарамучча, после чего поднялся на ноги, — Иди поиграй с остальными. — Нет, не хочу! Они бьют меня, когда я говорю с ними. Скарамучча понимал: ещё чуть-чуть и он точно погрузится в состояние глубокого сочувствия. Так жалко этого малыша. И парень правда его понимает, ведь и сам проходил через такое отношение к себе не раз. — Тогда иди расскажи уборщице о том, что только её волнует это обморожение. Не знаю, займи себя делом. — отмахиваясь, сказал Скара, после чего направился к воротам. Впервые ему попался такой назойливый мальчишка. Вроде и жалко, но и с другой стороны понимаешь, что всё рано или поздно приведёт туда, куда надо. Не навсегда он останется в этом ублюдском детском доме. — Блять... — тяжело выдыхнул Скара, морщась от неприятного чувства внутри. Как бы он не старался скрыть любой намёк на жалость, ему всё равно будет плохо. Открывая дверь в машину, парень сел в неё и схватился за руль, приводя себя в порядок. Непростой выдался денёк. А что ещё можно ожидать от длительной работы, связанной с наказанием преступных организаций и времяпрепровождения в детском доме. Заведя машину, взгляд Скарамуччи пал на телефон на соседнем сиденье. Друг звонит. Наверное, у него тоже выдался некрасочный денёк. Положив телефон между плечом и щекой, Скара начал осторожно выезжать с парковки. — Привет, Сяо, что ты хотел? — спросил парень, внимательно наблюдая за дорогой сзади. — Да-да, привет, я хотел спросить, ты не знаешь, где Чайльд? Я хотел позвонить ему и спросить по поводу ухода за тату, но он не берёт трубку уже несколько часов. Скарамучча тяжело вздохнул, слыша псевдоним своего друга. Перед клиентами Тарталья часто именовал себя, как Чайльд, хотя ни одно из этих имён не является его настоящим. Удивительный человек. — Я с ним сам месяц уже не общался. — наконец беря телефон с свободную руку, произнёс Скара. — Ладно. Может сам что-нибудь посоветуешь? — Не-а, я не хочу рисковать, лучше жди, пока Чайльд освободится. — рефлекторно переводя взгляд на свою шею в зеркале, вокруг которой располагалось широкое тату, ответил Скара. — Хорошо. Я, кстати, на выходных не приду. Работы прибавилось. — Как скажешь. — без какого-либо интереса проговорил Скара, после чего повесил трубку. Привычка встречаться с Сяо каждые выходные появилась относительно недавно, месяца три назад. Это позволяло обоим парням отвлечься от работы, по возможности выпить и просто отвести душу. Но они оба прекрасно понимают, что эта компания — не самый апогей комфорта. В последнее время ребятам даже не о чём поговорить, поэтому отмена встречи — идеальный расклад для Скары. Может, благодаря этому, он успеет подписать пару важных документов по работе, а то и вовсе сдвинуть расследование одного дела хотя бы на шаг. Погружённый в мыслях о рутине, Скарамучча чуть ли не упустил момент, когда из кофейни, мимо которой он проезжал, вышли Тарталья и Синьора. Видя этого рыжеволосого придурка, парень не мог не поджать губы в молчаливой обиде. Почему всё должно быть так тяжело? Покачав головой, Скарамучча решил не заострять особое внимание на этом моменте. У него ещё будет время помучиться, но точно не сегодня, когда на душе и без того неспокойно. Пятиэтажный дом, в котором проживал Скарамучча, виднелся уже не за горами. Как бы это здание ни выглядело жалко снаружи, внутри квартиры царил божественный комфорт и уют. Не терпелось наконец-то лечь в кровать, отдохнуть пару часов за просмотром сериала и снова приступить к незаконченной работе. Заворачивая во двор, Скара увидел, как дети веселятся на площадке, что невольно заставило его вспомнить о мальчике из детского дома. Это не то, о чём хотел думать юноша, совершенно не то. Проще забыть этого ребёнка как страшный сон и никогда больше не встречать его. Уж слишком сильно он повлиял на и без того пошатанное эмоциональное состояние Скары. Припарковав машину, парень вышел из неё, параллельно доставая ключи от квартиры. Не любил он заходить в подъезд, потому что соседи, мягко говоря, уроды каких поискать. Один смешнее другого, и редко можно избежать встречи с ними. Но а что поделать, домой в любом случае придется возвращаться. Открыв подъезную дверь, Скарамучча быстро направился по ступенькам вверх на свой пятый этаж. В нос ударил пьянящий запах сигарет. Всё-таки здесь кто-то стоит и курит. Скара решил не обращать ни на что внимания, желая без каких-либо неловких приветствий и проблем добраться до квартиры, вот только не учёл он, что если не смотреть по сторонам, то появляется большая вероятность того, что произойдет столкновение с кем-то. Что и случилось. Ударившись лбом о чужое тело, Скарамучча поднял взгляд, видя еле устоявшего на ногах парня перед собой. — Какого хера?! — тут же прозвучал вопрос от недовольного пострадавшего. — Извините. — пробормотал Скара, собираясь уже уходить, но его нежеланный собеседник перегородил путь. — Всрались мне твои извинения, я из-за тебя сигарету уронил. Последнюю. Скарамучча тяжело вздохнул, понимая, что без рукоприкладства здесь не обойтись. Внезапно схватив парня за запястье и прижав его к ближайшей стене, Скара тихо проговорил: — Не нарывайся на драку, мой хороший. Я уверен, что тебе не понравится смотреть в зеркале на своё очаровательное лицо, которое будет в некрасивых синяках. Замяли? Незнакомец, который и так был не в лучшем расположении духа, резко оттолкнул Скарамуччу, тут же направляясь вниз по лестнице. — Уёбок. — всё, что прозвучало в ответ от сбегающего парня. Скарамучча закатил глаза, чувствуя, как усталость подбирается к нему всё ближе и ближе. Даже несмотря на то, что этот сосед ведёт себя, как последний придурок, Скара не мог не найти в нём что-то манящее. Может, красная прядка, что выделалсь из полностью пепельных волос?

***

— Дамы вперёд. — открывая дверь в квартиру перед Синьорой, сказал Тарталья. Девушка на такой жест лишь закатила глаза, проходя внутрь. Знакомый запах неповторимой домашней атмосферы ударил в нос, создавая ощущение комфорта и даже безопасности. — Ко мне клиент придёт через несколько минут. — предупредил Тарталья, снимая куртку с плеч. Синьора кивнула, не имея сил ответить. Когда переходишь порог дома, всё время появляется сонливость, сопровождаемая раздражением к любому лишнему шуму. Но Тарталья вроде не обижается на то, какой молчаливой становится его подруга. Сняв пальто, Синьора направилась в ванную, чтобы помыть руки. Хоть дом и ощущался по-своему тепло, но неприятное чувство на душе ни на секунду не покинуло девушку. Это будто бесконечно окружающий тебя призрак. Он мучает, не даёт двигаться дальше, но избавиться от него невозможно. Подойдя к раковине, Синьора включила воду, поднимая взгляд на себя в зеркале. Вроде бы ничего необычного — лицо да волосы. Но взгляд до такой степени неживой, что можно и усомниться, не мертвец ли стоит рядом с тобой. Порой становится противно от себя же из-за того факта, что ты не можешь стать таким же задорным и счастливым, как раньше. — Сука. — тихо процедила сквозь зубы Синьора, хватаясь руками за края раковины. Как люди справляются с потерей? Как получается вернуть тягу к жизни, когда всё вокруг кажется вечной пыткой? Иногда создается впечатление, что только на тебе судьба решила отыграться, хоть это, конечно же, неправда. Но смотря на счастливую пару молодых людей, ни о чём не беспокоющихся родителей, что сидят на лавочке, наблюдая за своими детьми на детской площадке, Синьора не чувствует себя хорошо. Ком к горлу подступает, стоит увидеть двух до боли влюблённых человека, а тело и вовсе отказывается шевелиться. Внезапно чужие руки легли на плечи Синьоры, заставляя её дрожаще выдохнуть. Будто вернувшись в реальность, девушка слегка расслабилась, откидываясь в чужие объятья. — Прошу, не думай о чём-то плохом. — тихо сказал Тарталья, после чего продолжил, — Всё обязательно будет хорошо. Если не сейчас, то потом. Я сделаю для твоего счастья всё, что пожелаешь. Только прошу, не теряйся в себе. Синьора устало смотрела в пол, слушая эти до глубины души приятные слова. Тарталья — единственный человек, кто искренне горит желанием вывести свою подругу из этой депрессии. Он даже предложил жить вместе, лишь бы Синьора не довела себя ещё и мрачным одиночеством в своей прошлой квартире. Не раз девушка задумывалась над тем, насколько же ей повезло иметь такого чувственного товарища. — Хорошо. — почти неслышно прошептала Синьора, снова переводя взгляд на зеркало. — Смотримся как пара. — Сплюнь. — шутливо сказал Тарталья, после чего на его губах расплылась улыбка. — Я с детьми не завожу роман, не волнуйся. — направляясь в свою комнату, проговорила Синьора. — Не настолько уж я и младше! Зазвенел домофон. Тарталья сразу понял, что это пришёл его клиент, поэтому быстро направился к двери. Придётся готовить оборудование прям перед дамой, которая так желает набить себе татуировку. Как невежливо, но что поделать. Открыв дверь, Тарталья терпиливо ожидал, пока девушка поднимется по лестнице вверх. Вроде бы, её звали Люмин. А Тарталья и не помнит уже. — Здравствуйте. — прозвучал довольно-таки красивый женский голос, что заставило парня поднять взгляд с пола на пришедшего клиента. Перед Тартальей открылся вид на икону молл-гот стиля. Короткая чёрно-красная кофта в полоску, облегающая футболка с изображением неизвестной парню рок-группы, широкие джинсы с достаточно большими дырками и самое чудесное находилось прямо вверху: идеальный тёмный макияж и слегка взлохмаченные блондинистые волосы. Создавалось впечатление, что эта девушка — олицетворение непостоянности и свободы. Не то чтобы Тарталья падок на человека лишь из-за симпатичной внешности, но к отображению души с помощью стиля он относился с восхищением. К нему часто заходят представили какой-либо субкультуры, и каждый раз очарование не покидает юношу ни на секунду. — Я бы хотела войти внутрь. — ни на секунду не меняясь в лице, скептично произнесла девушка, держа в руках слегка потрёпанный скейтборд. — О, да, конечно, прошу. — отходя от дверного проёма, проговаривал Тарталья, — Вы же Люмин, да? — Да. — А можно обращаться на «ты»? — Да. — Ты очень разговорчивая. На это завяление ответа уже не последовало. Тарталья тихо усмехнулся, жестом показывая Люмин, где находится ванная, а сам он направился в свою комнату. Действительно интересная персона к нему пришла на татуировку, явно с не самым лёгким характером. Поправив кресло, на котором обычно распологаются клиенты, и расположив все нужные материалы на столике, Тарталья посмотрел на себя в зеркало, чтобы выглядеть хоть в какой-то степени респектабельно. Люмин тем временем уже стояла в дверном проходе, доставая из сумки рисунок эскиза. Быстрая она девчонка. — Ты уже здесь? Садись. — указывая на кресло, сказал Тарталья, параллельно забирая эскиз из чужих рук. — Ангела набиваем, да? Где? — Прямо здесь. — медленно проводя рукой от бока до бедра, неспеша проговорила Люмин. По спине Тартальи пробежали мурашки. Как бы он не старался сохранять самообладание, эта девушка действительно имеет невероятно стойкий стержень внутри, который не позволяет не обратить на неё внимание. Каждое её движение сопровождается элегантностью и одновременно резкостью, а взгляд остаётся таким же томным, будто она смотрит тебе прямо под кожу. «Воплощение Афродиты» — пронеслось в мыслях Тартальи, но вслух он не посмел что-либо сказать. — Прикрыть правую часть тела, солнце? — спросил парень, помогая Люмин взобраться на стул. — Мне всё равно. — каким-то странным взглядом одаривая Тарталью, ответила она. — Ты бабник? — Что?! — удивлению Тартальи не было предела. Не раз он встречал грубоватых поситителей, но такую открытую прямолинейность редко можно запечатлить. — Парни, которые используют ласковые обращения к малознакомым девушкам, в большинстве случаев бабники. — безразлично говорила Люмин. Тарталья закатил глаза на такое высказанное мнение. Он не мог отрицать тот факт, что в чём-то Люмин права. Чайльд и вправду был тем ещё бабником на протяжении семи, а то и восьми лет. Сколько же женских сердец было разбито, сколько оскорблений парень получил в свою сторону, сколько номеров хранится у него в телефоне. Всё это — ошибка молодости. Конечно, Тарталья не становится хорошим человеком лишь потому, что перерос период, когда мог встречаться с тремя девушками одновременно, но всё-таки он верит в своё «перерождение» в более приятную личность. — Я им был. — не вдаваясь в подробности, ответил Тарталья. — В ремиссии? — издавая унизительный смешок, спросила Люмин, вертя кольцо меж пальцев. — Много ты делаешь выводов обо мне в первые минуты знакомства. — с раздражением проговорил Тарталья, рассматривая эскиз в своих руках более детально. — Да кто из нас хороший. Думаешь, я нигде не согрешила? — Я удивлён, что по твоему лицу ещё не вмазали за такой длинный язык. Люмин нисколько не обиделась на слова Тартальи, лишь пожала плечами. Её лицо казалось уже более расслабленным, что показывало, как она быстро привыкает к новой обстановке. Тарталья слегка остудил свой пыл, не желая ругаться в первую же встречу. Тем более, как бы он не хотел это признавать, Люмин ему действительно приглянулась как человек. Кто знает, может, и до дружбы дело дойдёт, лишние связи не помешают. — Аллергии есть? — переводя тему, спросил Тарталья, на что Люмин отрицательно покачала головой, — Хорошо, сейчас я расскажу состав всех материалов, которыми буду пользоваться. После этих слов в сумке девушки зазвонил телефон. Тихо выругнувшись, она выключила звук, откладывая гаджет в сторону. — Брат звонил. Можешь продолжать.

***

— Да твою мать... — увидя отклонённый звонок, выдохнул Итэр и убрал телефон обратно в карман. — Прости, видимо, она сейчас занята. — Блять, Итэр, ты не представляешь, как мне сейчас нужны деньги. Если твоя сестра в течение двух дней не вернёт свой долг, я уже не буду таким лапочкой. Я понятно объясняю или мне надо ещё десять раз повторить? Итэр устало посмотрел себе в ноги, не зная, стоит ли ему вообще отвечать. Что сейчас происходит? А всё просто. Кадзуха — друг детства Итэра — человек крайне неприятного для многих характера. Чрезмерная грубость, холод, который так и парирует в глазах, невежливое отношение к окружающим и ряд других отрицательных черт — всё это скопилось в одном небольшом человечке. Кадзуха не всегда был таким. В подростковом возрасте его называли ангелом во плоти. Он часто помогал одноклассникам с домашней работой, ни разу не повышал голос, на его губах почти всегда присутствовала милая улыбка. Да что там говорить, Кадзуха даже подбирал больных животных с улиц, тратя большое количество денег на ветеринаров. И много кого он лечил: от кота до воробья. Многие говорят, что люди не меняются. Но диссонанс между двумя разными возрастными периодами в Кадзухе заметны с ходу. Из-за чего же всё-таки происходит такая смена внутренней гармонии? Наверное, кто-то ответит, что это связано с тем, какой у тебя круг общения или это чрезмерное количество работы делает из человека монстра. Но у Кадзухи всё чуть менее приземлённо. Он зависим. Неважно, от чего. Он быстро привыкает к какому-либо объекту, и его разум перестаёт воспринимать жизнь по-другому. Так Каэдэхара и связался с неизбежными проблемами. Первое, к чему он привязался ещё в раннем возрасте — семья, хоть и сейчас парень смеётся над этим словом. Второе — желание получить одобрение со стороны родителей. Десятое — хамство. Сотое — наркота. И так можно продолжать очень и очень долго. Естественно, зависимость тянет за собой полотно разрушающих жизнь привычек, что и погубило когда-то светлого и абсолютно невинного Кадзуху. Всё, что у парня осталось от прошлого — это Итэр. Он единственный, кто застал все стадии смены характера своего товарища. На самом деле, Итэр не раз задумывался над тем, что он не гордится данным фактом. Кадзуха для него до сих пор является олицетворением чего-то столь нежного и процветающего, из-за этого часто становится больно смотреть правде в глаза. — Ты же знаешь, что это не от меня зависит? — спокойно произнёс Итэр, складывая руки в замок. Кадзуха как-то невесело усмехнулся, будто стараясь сдержать и без того длинный язык от грубого комментария. Это ощущалось, как разговор со змеёй. Шипит, наполняет тело ядом, при этом обвивается вокруг твоего туловища, не давая прочувствовать жизнь без её присутствия. — Итэр, родной, — вставая на корточки перед другом, внезапно начал говорить ласковым голосом Каэдэхара, — мне очень нужны деньги. — Ты снова употребляешь. — тяжело вздыхая, произнёс парень в ответ. — Ты обещал бросить. — Я прекрасно знаю, что и кому я по жизни обещал! — отрезал Кадзуха, а затем снова вернулся в притворно-мягкую оболочку, — Но это очень тяжело. И если Люмин не вернёт мне деньги, я крайне быстро подохну от ломки. Итэр с трудом сглотнул, чувствуя, как ему становится некомфортно. Как бы он не хотел это признавать, но Кадзуха стал тем самым объектом зависимости для своего друга. Если Каэдэхару такие объекты преследуют по жизни сотнями, а то и тысячими, то у Итэра он всего лишь один. Каким бы последним уродом не был этот Кадзуха, всё равно со временем появляется влечение к нему. Оно необъяснимо страстное, одновременно желанное и отвратительное, колкое и нежное, а если говорить проще — Итэр давно испытывает к своему другу романтические чувства, которые не приносят особой радости, а лишь заставляют сердце сжиматься от ноющей боли. А знает ли сам Кадзуха об этом? Никому неведомо. — Что ты хочешь от меня сейчас? — проведя рукой по своему лицу, спросил Итэр. — Добейся того, чтобы Люмин перестала игнорировать меня. Я знаю, какая она сука, и самостоятельно я ничего не смогу сделать. Но ты её самый близкий родственник, так достучись до неё. — Я не гарантирую успех. — без каких-либо эмоций произнёс Итэр, наблюдая, как Кадзуха поднимается на ноги. — А попробуй гарантировать. — саркастично ответил Каэдэхара, начиная уходить, но затем он внезапно обернулся, — О, и кстати. Мой друг сказал, что у Чайльда какая-то тусовка на выходных. Это вроде тот тип, который тебе губу колол? Приходи, мне без тебя будет до тошноты скучно. Хоть какой-то комплимент просочился из уст Кадзухи. Ничего не скажешь, приятно. — Во сколько встретимся?