Жить, а не существовать

— И долго ты будешь продолжать разглядывать мои ноги? Тарталья, который уже некоторое время бездумно смотрел на чужое открытое бедро, будто внезапно проснулся. Он просто не мог не почувствовать очарование от такой гладкой и бледной кожи. Прям как с картин невероятно талантливых художников. — Я не могу любоваться красивой девушкой? — приподнимая бровь, с улыбкой спросил Тарталья. — Ты ко мне клеишься? — без особого интереса спросила Люмин, игнорируя чужой вопрос. — Может быть. — прикладывая трансферную бумагу к чужому телу, ответил Тарталья. — Невпечатляюще. — Твоя грубость не задевает меня. Люмин закатила глаза на такой ответ, параллельно осматривая комнату Тартальи. Ничего примечательного, в основном здесь находились различного рода рисунки на стенах, вероятно, это недоделанные эскизы для других клиентов. Но вот на одной тумбочке, возле одноместной кровати у окна, располагались фотографии. На них был изображен сам Тарталья с разными людьми. Один из снимков привлёк внимание Люмин и она спросила: — Этот парень с синими волосами случайно не Скарамучча? Тарталья тут же перевёл взгляд на ту самую фотографию, которой уже около четырёх лет. Это был выпускной в универе. Чайльд прекрасно помнит этот громкий крик матери о том, чтобы её сын вместе с Синьорой и Скарой стояли ровно и не кривлялись на камеру, на что никто не обратил внимание и ребята продолжали смешить друг друга. Тарталья до сих пор удивлён, что друзья пришли на его выпускной, оставили очень много положительных эмоций за собой, так ещё и организовали небольшое празднование после церемонии «начала». Это был до глубины души приятный сюрприз. Парень бы всё отдал, чтобы вернуться в тот день хотя бы в самом сладком сне и забыть нынешние реали. — Это он. — сухо ответил Тарталья, отводя взгляд обратно на уже постепенно создающемуся рисунку на чужом бедре. — Это мой бывший одногруппник. Мы с ним вместе на юридическом учились. — продолжала говорить Люмин. — Подожди, если вы были в одной группе, то вы примерно и одного возраста? — Да, нам обоим по двадцать восемь. — Ахренеть, ты старше меня на два года! — возмутился Тарталья, как будто теряя часть внутреннего достоинства. — Оно и видно. — пожимая плечами, ответила девушка. — И что это должно значить? — Сам додумаешь. Тарталья, видимо, уже привык к подобным колким словам со стороны его клиента, поэтому не показал какого-то особого оскорбительного выражения лица, лишь тяжело вздохнул. Непростая выдаётся работа сегодня, но в какой-то степени она даже приятнее, чем обычно. Как будто общаешься со старым другом, который не стесняется лишний раз пустить глупую или даже грубую шутку. — И вы дружили? — тихо поинтересовался Тарталья. — Со Скарамуччей? — увидя чужой кивок, Люмин продолжила, — Нет. Мы всегда были конкурентами. Я хотела стать лучшей во всём, а он будто без каких-либо усилий добивался максимума в любом деле. Я уверена, что даже сейчас он смог найти работу, связаную с юридицией и прочей хренью. А я так, почту разношу. Тарталья молча выслушивал чужие слова, параллельно снимая трансферную бумагу. Он прекрасно понимает, о чём говорит Люмин, вот только рассматривает факты с другой стороны. Тарталья никогда не завидовал Скарамучче. Это всегда было искренним восхищением. Словно прекрасно сложившаяся картина из нескольких мыслей о том, каков должен быть тот самый идеал в воплощении живого человека. Это не симпатия, не дружба, ничего настолько простого. Это совершенно другое восприятие, которое невозможно описать никакими словами. — Это так кажется, что он не прилагал усилий, — начал говорить Тарталья таким тоном, словно боится проронить из своих уст какую-то неверную информацию по отношению к Скарамучче. — Мне иногда самому казалось, что у него проблем будто бы и нет. На деле он просто привык решать всё настолько тихо и самостоятельно, что у окружающих создаётся впечатление, якобы он живёт припеваючи. — Слушай, я понимаю, что он твой друг и ты в любом случае будешь его защищать, но для меня он на всю жизнь останется моральным уродом. Я не горю особым желанием менять своё мнение и видеть в нём что-то положительное. Выскочкой этот Скарамучча был той ещё. Тарталья безразлично пожал плечами, беря в руки тату-машинку. Не в его вкусе навязывать какое-либо мнение, даже если собеседник наглеет в выражениях. — Сейчас будет неприятно. — предупредил Тарталья, включая машинку. Снова это шипение. Казалось, парень слышит его настолько часто, что оно стало уже как очередное имя или прозвище. Почему-то именно этот звук является первой реакцией на проникающую под кожу иглу, что так аккуратно выводит неописуемо завараживающую картину. — И давно вы дружите? — спросила Люмин, не желая сидеть в молчании. Её голос заметно напрягся от ощущений тату-машинки. — Мне кажется, что мы уже не дружим. А так двенадцать лет. — без каких-либо эмоций ответил Тарталья, не смотря на чужое лицо. — Это... много. — удивлённо проговорила девушка. — Вы поссорились? — Долгая история. Если вкратце, то я наговорил ему всякой херни, прежде чем уйти с позором из его жизни. — Ты просто свалил вместо того, чтобы извиниться? — Да всё у вас так просто, я смотрю! — резко выпалил Тарталья, стараясь не дёргать рукой, дабы не испортить работу. — У всех одно и то же решение этой ситуации. Ты далеко не первая, кто мне советует просто прийти к нему и извиниться. Как будто жизнь станет радужной и яркой! — Это самый правильный и, наверное, даже единственный вариант, который может быть. Какого ещё совета ты ожидаешь? — скептизм в голосе Люмин никуда не пропал, несмотря на внезапную агрессию со стороны собеседника. — Мне не нужны ничьи советы. Ты даже не была в моей шкуре, чтобы понять, что всё не так примитивно. Не лезь в это дело. Люмин на мгновенье замолчала, переводя взгляд куда-то в сторону. Тарталья прекрасно понимал, что его тон, да и слова в какой-то степени, звучали грубо. Но вся эта тема со Скарамуччей... всегда вызывает подобную реакцию. — Знаешь, я уже начала думать, что ты хороший. Но ты ничем не отличаешься от других парней, которым я нравилась. — прикрывая глаза, сказала Люмин. — Я не говорил, что ты мне нравишься. — без задней мысли ответил Тарталья, крепче сжимая тату-машинку в своих руках. — Велика разница. Суть от этого в моих словах не меняется. Тишина в комнате стала почти оглушающей. Никто из присутствующих не горел особым желанием вставить свои пять копеек, чтобы в очередной раз привести разговор к мелкой ссоре. Давно, и Тарталья, и Люмин не встречали настолько упрямых и одновременно интересных людей. Хоть девушка и была сама по себе подобием снежной королевы, которая никого не подпускает к себе ни на шаг, но она не могла отрицать тот факт, что Тарталья на мгновенье смог пробраться с помощью своей простоты и до жути раздражающей милой улыбкой сквозь этот слой отчуждённости, покрывший тело с ног до головы. Но всё равно, этот рыжий паренёк чересчур ребячливый для своего возраста. Люмин достаточно часто сталкивалась с этими невообразимо привлекательными мальчишками, что так и манят к себе своей очаровательной мордой и, на первый взгляд, прелестным характером, а потом оказывается, что у них неприлично много скелетов в шкафу. Возможно, в этом и кроется смысл существования человечества — эмоциольная игра с небалансированными отродиями. — Это было грубо, да? — поднимая почти что щенячий взгляд, тихо спросил Тарталья. — Более чем. И на удивление Чайльда... Люмин засмеялась. Не от стрессовой обстановки или перевозбуждения из-за невысказанных обид. Это был искренний смех. Такое халатное отношение к тому, что люди привыкли превращать в целую драму, заставило Тарталью почувствовать некое облегчение. Пусть он не до конца осознаёт, что сейчас вообще происходит, но сам факт того, что у него не получилось случайно испортить человеческое к себе отношение, не может не радовать. — Ты придурок, Чайльд... — прикрывая глаза рукой, проговорила Люмин. — Почему ты смеёшься? — тихо спросил Тарталья, на секунду отрывая взгляд от тату-машинки. — Потому что это тупо. — постепенно успокиваясь, ответила Люмин. — От начала этого разговора до самого конца. — Ты как будто под кайфом. — без единой нотки злобы сказал Тарталья, качая головой. — Поверь, ты не первый, кто мне это говорит. Что-то тёплое распространилось по телу парня. Он уже настроил себя на неизбежный крах в виде конфликта и тяжело-переносимых эмоций. Но на самом деле всё оказалось не таким. Буквально всё. Люмин и вовсе не такая стерва, какую в ней наверняка видят многие. Она свободная. Её без единого изъяна тело — лишь малая часть вкусноты той самой любимой сладости, которую так и хочется жевать в надежде распробовать её с новой стороны. Самая сочная начинка находится в открытой душе этой девушки. Она не ограничивает себя рамками так называемой нормальности. Люмин может смеяться в напряжённый момент, улыбаться в тягостные минуты, показывать своё недовольство даже малознакомому человеку. Всё это — симфония самого яркого на всём белом свете фейерверка, раскидывающий разноцетные искры в разные стороны, таким образом показывая неограниченность собственных эмоций. — Ты странная. — со смешком сказал Тарталья. — Что это должно значить? — с игривым прищуром глаз спросила Люмин. — Сама додумаешь. Девушка слегка улыбнулась и скрестила руки на груди, отворачивая голову в сторону. Это выглядит совершенно несуразно, но слова Чайльда ей показались приятнее любого комплимента. Возможно, такой эффект появился из-за того, что парень не смешивал свои реплики с ядом, что так и наровил задеть за живое. Напротив, его тон звучал теплее любого самого яркого солнышка. — Не против, если я добавлю немного музыки в работу? — выключая машинку, спросил Тарталья. — Валяй. — медленными движениями разминая ногу, ответила Люмин, — А ничего страшного не будет, если ты оторвёшься от набивания тату на пару минут? — Уж поверь, этот ангел не зачтёт тебе такой поступок, как грех. Девушка покачала головой от попытки Тартальи пошутить, пока тот поднимался на ноги, чтобы взять с подоконика проигрыватель, который до этого прятался за плотными шторами. Глаза Люмин сразу засветились и её тон стал более приободрённый: — Обалдеть, у тебя есть проигрыватель? — Как видишь. — ставя прибор на стол, ответил Чайльд, после чего открыл целый ящик с различного рода пластинками. Заботливо вытащив одну из них из упаковки, парень положил её на устройство, включая проигрыватель. Комната наполнилась скрепучем дербезжанием иглы об пластинку, после чего заиграла музыка. — Блюр? — спросила Люмин, переводя взгляд на Чайльда. — Да. — Тарталья схватился обратно за тату-машинку, возвращаясь к своей работе. — Я люблю Блюр. Парень замолчал, смотря на лицо Люмин, которая подпевала одними губами. Не должны же такие простые действия вызывать ощущения чего-то необъяснимо трогательного в душе. Но у Тартальи вызывают. — Я тоже. Люмин издала тихий смешок, он не был наполнен издёвкой, лишь весельем и даже крупицой доброты. Вся эта ситуация, а именно полуголое тело девушки, лежащее перед практически незнакомым человеком, неприятные ощущения из-за тату-машинки, бывалая напряжённость между собеседниками — уже не имеет абсолютно никакого значения. Кто вообще решил, что вышеперечисленные пункты — олицетворение некомфорта? Это точно такая же прекрасно-чарующая часть жизни любого человека, которую стоит хранить в своей душе, как осколок чего-то невероятно драгоценного. Проще принять стыд, чем пытаться сбежать от него за пределы бесконечной плоскости. — В старших классах надо мной подшучивали, когда я сидела совсем одна в коридоре в наушниках, якобы я пыталась выделиться из толпы. Вот только таких упырей в наушниках, как я, было очень много. Но знаешь... мои попытки найти человека, который тоже слушает Блюр оказались неудачными. Они все слушали одно и то же. Будто вкуса своего не имеют. — Ты считала себя особенной в тот момент? — приподнимая бровь, задал вопрос Тарталья. — Нет. — улыбка Люмин стала более натянутой, чем секундами ранее. — Я чувствовала себя лишней. — Почему? — лицо Тартальи отразило искреннее непонимае. — Судя по тому, что ты задаёшь этот вопрос, ты никогда не выделялся в обществе, состоящего из твоих сверстников. — опуская взгляд, тихо сказала Люмин, после чего добавила с явным отчаянием: — Я всего лишь хотела найти человека, который тоже слушает Блюр. Разговор на мгновенье растворился в звучании мелодии, которая чуть ли не проникала под кожу присутствующим в комнате. Порой музыка становится настолько обыденной частью жизни, что люди забывают о её уникальности и превосходстве над всем существованием человечества. Именно под песни в людей вселяется подобие Божества, способное помочь своими наставлениями и даже поглаживаниями, оставляяющие следы в виде мурашек, воссоздать в реальность воплощения искусства. Это не всегда про картины или стихи. Это про искусство гумманости. — Спустя столько лет ты всё же нашла его. — улыбнушись, произнёс Тарталья. Лицо Люмин медленно смягчилось в чертах нежности и некой благодарности за чужие слова. Это было совсем иное выражение её эмоций за весь этот небольшой разговор. Будто что-то более похожее на то, какой Люмин человек на самом деле. — Это очень... — не успела девушка договорить, как с подлокотника кресла, на котором она лежит, упала сумка. — Да твою ж мать. Выключи на секунду, я заодно хочу отдохнуть, кожу жуть как жжёт. Почувствав, как машинка перестала работать, Люмин встала с кресла, обворачивая вокруг себя простыню, которую дал ей Тарталья на время сеанса, после чего наклонилась за сумкой. — Может мне помочь? — задал вопрос Чайльд. — Да чему тут помогать? — Давай хотя бы простынь придержу. Как только Тарталья поднялся на ноги и приложил свои руки к чужой талии для того, чтобы надёжно взяться за ткань, дверь в комнату распахнулась и в нос ударил знакомый аромат дорогих духов. — Тарталья, я возьму тут у тебя... — прозвучал женский голос, а затем быстро завис. Не сложно догадаться, что это была Синьора. Её взгляд пал на до тошноты романтично-слащавую картину, как Чайльд обнимает незнакомую, чуть ли не голую девушкую, которая, вроде как, является его клиентом. Сердце неприятно защемило. Глаза Синьоры будто стали ещё более отчуждёнными, чем были до этого у такой чёрствой натуры. Это так... отвратительно. Не то, как Тарталья с кем-то обжимается, а то, как его лучшая подруга реагирует на подобное. И Синьора прекрасно это осознаёт. Её собственное горе никаким образом не должно влиять на чужое счастье, даже если оно и не подразумевалось под действиями ребят. Но тут взягяд Синьоры упал на только что повернувшейся к ней Люмин. От такой неписаной красоты земной природы можно было задохнуться. Эти симметричные черты лица, глаза медового цвета, мягкие на вид волосы — плод самых сияющих фантазий, о которых только можно было подумать. Но это реальность. Такая вкусная, умиротворяющая, прекрасная реальность. На долю секунды Синьора увидела в Люмин идеальное воплощение себя в подростковом возрасте. Сколько же времени она провела у зеркала в период средней школы, стесняясь раскрыть свою душу с помощью стиля. Всё боялась, что сверстники осудят, не говоря уже о чересчур консервативных родителях. А Люмин... она подавила все эти страхи выразить себя, стать некой кляксой среди своих одноклассников, которая чем-то напоминает изображение самого до жути острого и одновременно волшебного чувства — любви. Не только Синьора потеряла дар речи от чужой миловидности. Люмин задержала свой взгляд на лице Синьоры, будто попадая в тишь лесного царства, где расцветают исключительно изящные растения и обитают только самые ласковые существа. Такое возможно ощутить лишь несколько раз за всю жизнь, когда ты словно хочешь слиться с духовным миром воидино, чтобы преследовать объект обажания в виде призрака всю оставшуюся жизнь. — Прошу прощения. — всё ещё находясь в неком трансе произнесла Синьора, выходя из комнаты, не забыв закрыть за собой дверь. Люмин присела обратно на кресло, уже и позабыв об упавшей сумке. Неужели она и вправду сейчас почувствовала симпатию к другой девушке, с которой «познакомилась» буквально в это же мгновенье? Это так странно и... глупо? Обычно так ведут себя подростки, мечтающие впервые почувствовать любовь со стороны другого человека и утонуть в благовении счастья. Но Люмин взрослая девушка, разве ей простительно думать о такой ерунде? — Извини за это. — тихо сказал Тарталья, поднимая чужую сумку. — Моя соседка... депрессивный человек и любит подумать о жизни в очень неудачный момент. Думаю, она сейчас снова провалилась в своё сознание и из-за этого так уставилась на тебя. — Оу... — выглядя ничуть не расстроенной, начала говорить Люмин, — всё в порядке. Тарталья замолчал на несколько секунд, что-то обдумывая в своей голове, после чего улыбнулся и сказал: — Слушай, а ты не хочешь потусоваться на выходных?

***

Скарамучча распахнул глаза, чувствуя сильную боль в голове, сопровождаемую сухостью в горле. Всё, что парень помнит — это то, как он еле как добрался до кровати после мытья рук. Даже не переоделся — до сих пор в строгом костюме, который, разумеется, помялся. Взглянув на часы, Скара тяжело вздохнул. Он проспал двенадцать часов. Теперь понятно, откуда эта мучительная боль в теле. Медленно сняв с себя пиджак, парень потянулся за телефоном. Пара сообщений от начальника и ещё несколько от коллег. Откинув вещи в сторону, Скарамучча встал с кровати, направляясь к шкафу. Отвратительное утро, так ещё и сонливость никуда не пропала, теперь она как фоновый шум. Такого расклада стоило ожидать: вчера был чересчур тяжёлый день. Взяв чёрную большую кофту, парень неспеша пошёл в ванную. Единственное, о чём он сейчас мечтал — это душ с горячей водой. Одежда так неприятно липнет к коже, что появляется ощущение, будто мёдом обмазался. Хотелось скорее избавиться от этого чувства. — Да блять. — Скарамучча задел тумбочку в коридоре, и с неё тут же рухнула папка с документами. Пару листов выпало из неё. Потянувшись за бумагами, внимание Скары привлекла записка от врача, а если быть точнее рецепт, о котором парень благополучно забыл. Ещё и в аптеку идти — просто невероятное пробуждения после, как ощущалось, комы. Закатив глаза, Скарамучча откинул бумаги обратно на тумбочку, уже более быстрым шагом направляясь в ванную. Откладывать дела на потом — решение, которое понесёт за собой одеяло из кучи невыполненных заданий, поэтому уж лучше сейчас прервать эту цепь бытовой нагрузки.

***

— И вот вы знаете, я же в юности такой же угрюмой была. Всё меня раздражало, всё было не так! Я даже дралась, когда ходила в школу. А вы, кажется, вообще без приключений не живёте... Скарамучча отчаянно прижался лбом к стеклу, которое отделяло его от надоедливо-болтливой бабушки. К несчастью, она является фармацевтом. Пока не дорасскажет свою «душераздирующую» историю, лекарства не отдаст. Это так утомительно, учитывая то, что Скарамучча планировал зайти по дороге домой в магазин за продуктами. Дела не заканчиваются, а время поджимает. — Да-да, всё так... — пробормотал парень, не особо вслушиваясь о том, что говорит собеседник. — Батюшки, какой вы бледный! Не спите совсем, видимо! Давайте-ка я дам номер невролога наподалёку, а то чего ж вы себя мучаете. — Запишите и положите в пакет. — Скарамучча поднял взгляд на бабушку, надеясь, что сейчас она уже отпустит его с Богом. — Хорошо! Секундочку... — своей дрожащей морщинистой рукой бабуля широкими цифрами прописала номер телефона, наконец, подставляя терминал для оплаты. — Прикладывайте. Скарамучча облегчено вздохнул, оплачивая свои препараты, после чего схватил пакет и поспешил к выходу. Нет ничего более неприятного, чем застрять с таким высасывающим все силы человеком и даже не иметь возможности вылить свои негодования на него. Но, благо, это уже позади. Магазин находился совсем рядом, буквально через один многоэтажный дом от аптеки. Скарамучча понятия не имел, что именно он хочет купить, но, в любом случае, какие-нибудь продукты нужно приобрести, холодильник и так пустует уже неприлично долго. Зайдя внутрь помещения, взгляд парня мельком пробежался по полкам, заставленными различного рода изделиями и, к своему удивлению, он наткнулся на новый прилавок с салатами и прочими овощными нарезками. Как раз то, чем можно перекусить в свободную минутку на работе. Взяв рядом стоявшую корзину и направившись прямиком к прилавку, Скарамучча почувствовал вибрацию из своего кармана от телефона. Недовольно закатив глаза, юноша полез рукой к выемке джинс и тут же замер на месте, заметив человека на корточках перед собой, который что-то выбирал на нижних полках. Присмотревшись внимательней, Скара едва ли не сдержал усмешку, когда понял, что его взгляд осматривает того самого хамоватого паренька-соседа. — Чего пялишься? — почувствовав чужое присутствие отрезал седовласый юноша, даже не оказывая такую услугу, как обернуть свои очи в сторону Скарамуччи. — Твоя грубость ничем не отличается от поведения недовольного школьника. — саркастично произнёс Скара, поворачиваясь к прилавку с салатами. — Умник нашёлся. — усмехнулся собеседник, беря в руки батончик и выпрямляясь. — Ты тоже не был ангелочком в нашу первую встречу. Посмею воспользоваться твоим же сарказмом — твоя грубость ничем не отличается от поведения недовольного школьника. — Значит мы оба ведём себя как школьники. — с лёгкой улыбкой произнёс Скара, оборачивая голову в сторону другого парня. — Как тебя зовут-то хоть? — Кадзуха. — сухо ответил собседеник, — И раз уж так посчастливилось, что мы в магазине, то напомню тебе, что ты мне должен пачку сигарет. — Ты выронил всего один окурок, и к тому же я ничего не обещал тебе. — Скарамучча безралично пожал плечами, беря упаковку салата в руки, после чего направился вглубь помещения. — Ну, во-первых, за моральную компенсацию я требую целую пачку, а не один жалкий окурок. А во-вторых, ты виноват передо мной. — следуя вслед за Скарой, проговаривал Кадзуха. — И как же я посмел провиниться перед таким воплощением доброты и невинности? — слегка улыбаясь, спросил Скара. — Это ты в меня врезался, а не наоборот. Поэтому имей совесть хотя бы загладить свою вину. Скарамучча закатил глаза, беря в руки бутылку молока и смотря её срок годности. Купит он эту злочастную пачку сигарет, но говорить об этом вслух пока не собирается. Всё-таки уж очень его забавит чужая напыщенность. — Знаешь, Кадзуха, — кладя бутылку в корзину, начал говорить Скара, — курение нехорошо скажется на твоём здоровье. Поэтому, если я не куплю сигареты, можешь считать, что я тебе жизнь спас. Казалось, что ещё немного, и Кадзуха взорвётся от переполненного им раздражения. Дыхание заметно замедлилось, словно он пытался сдержать шквал нахлынувших эмоций. — Ты издеваешься, да? — еле как выдавив улыбку, проговорил Кадзуха. — С большим наслаждением. — Мудачья морда... — буркнул себе под нос Каэдэхара, засовывая руки в карман серой толстовки. — Скажи мне своё имя. — Чтобы ты попросил Бога карать всех людей с этим именем? — усмехнулся парень. — Догадливый, сука. — процедил сквозь зубы Кадзуха, смахивая влохмоченную челку с глаз. Внезапно Скарамучча остановился возле прилавка, из-за чего Кадзуха чуть ли не влетел с него. Прямо как вчера. Очень прелестно, не так ли? Каэдэхара сделал шаг назад, слегка хмуря брови. — У тебя необычная способность становиться причиной моих падений на землю. — сказал Кадзуха, устало проводя рукой по лицу. — Она пробуждается только с тобой. — рассматривая прилавок, проговорил Скара. — Как ты думаешь, взять полуфабрикаты или что-нибудь выпить? — Возьми лучше сигареты наконец! — повышая тон, потребовал парень, после чего внезапно наткнулся взглядом на широченную полку с бутылками воды. Как-то неестественно дёрнув уголком губ, Кадзуха сказал: — Я на минуту оставлю тебя. Даже не думай о том, чтобы свалить. От седовласого юноши и след простыл. Скарамучча отметил у себя в голове эту довольно-таки необычную тягу к воде у Кадзухи. Обычно, сильная жажда, разъедающая тебя от пяток до макушки, возникает жарким летом, но сейчас середина осени... В голове у Скары практически моментально всплыли расследования дел, связанных с наркозависимыми подсудимыми. Работа и вправду со временем начинает странно влиять на повседневную жизнь. Даже такая простая вещь, как покупка воды, может заставить тебя сделать ложные выводы о человеке. Как бы то ни было, Скарамучче на руку то, что Кадзуха на время отстал от него. Сейчас он может без бесконечных жужжаний недовольного парнишки направиться к кассе за такой излюбленной Каэдэхарой пачкой сигарет.

***

— Кому я, блять, сказал стоять и не рыпаться?! Ты всегда ведёшь себя, как последний придурок? — догоняя Скарамуччу, который успел уже выйти из магазина, кричал Кадзуха. — Ты уже успел соскучиться? Смотрю, прям мчишься скорее ко мне. — ни на секунду не меняя свой язвительный тон, ответил Скара. — Не беси меня. Мне и так скоро переться на ублюдскую тусовку, а ты будто специально заставляешь мои ноги уже сегодня болеть от бега... — ворчал себе под нос Каэдэхара, съеживаясь от холода. — Спортом надо заниматься, а не сигареты вымогать от мало знакомых людей. — усмехнулся Скара, на что в ответ получил очередное закатывание глаз. — Не знал, что ты фанат тусовок. — Брось, где я и эти бестолковые танцы? Мне просто надо кое-что повзаимствовать у некоторых людей, которые наверняка будут там... — отводя взгляд в сторону, проговорил Кадзуха, словно не желая вдаваться в подробности причины своего визита на вечеринку. — Это в клубе что ли? — продолжал распрашивать Скарамучча. — Нет, один рыжий хер созвал чуть ли не всех своих знакомых. Он, к слову, позвонил и некоторым клиентам, которым набивал тату или делал пирсинг. Как у человека может быть столько сил на такое огромное количество людей? Мало того, что он... А дальше Скарамучча и не слушал. Сердце замерло на долю секунды лишь от упоминания «какого-то» рыжего парня, работающего в сфере боди-арта. Тарталья, который в очередной раз устраивать вечеринку в загородном доме, когда его родители просят присмотреть за своими владениями, уезжая на пару дней. Это весёлое событие, такие яркие эмоции возможно испытать только в том случае, когда тело само проситься в танец, уже не стесняясь взгляда окружающих и отвергнув любой стыд за свои движения. Вот только теперь... Скарамуччи там не будет. Тарталья не позвал его. Даже не намекнул о том, что, возможно, где-то будет проходить типичная подростковая тусовка с большим количеством алкоголя и прочей хрени. Да, Чайльд и Скара сейчас не в лучших отношениях, но почему-то для второго парня такое полное отчуждение со стороны своего лучшего друга словно окончательно вдолбило в голову лишь одну фразу: «теперь ты один». Это не похоже на грусть или душеную боль, с которой играются как хотят, будто перебирая струны нервов. Это пустота. Она заставляет тебя полностью забыть о мире вокруг, съедает изнутри, медленно убивает своим давящим эффектом, а что самое отврательное — ты её не чувствуешь, но она всё равно тебя душит. — Эй! Ты собираешься заворачивать? — внезапно донесся голос Кадзухи. Скарамучча поднял голову, понимая, что прошёл мимо арки между домами к двору. Странно, как обычные мысли могут свернуть тебя с пути. — Ты чего раскис? — голос Кадзухи стал немного тише обычного, когда Скарамучча вновь вернулся к привычному маршруту. — Да так, задумался. — сухо ответил парень, засовывая руки в карманы куртки. — Думать вредно. — усмехаясь, ответил Кадзуха. В этих словах определенно присутствовала правда. — Вот и дом. Скарамучча посмотрел на подъездную дверь и все сомнения раз и навсегда пропали — Кадзуха точно его сосед. Это было понятно ещё с первой встречи, но всё же этот беспокойный парнишка мог просто курить в каком-нибудь случайном доме. Это дело не требует привязки к своей квартире. — Я тебя здесь раньше не видел. Ты недавно переехал? — спросил Скарамучча. — В районе двух месяцев. Я просто редко выхожу из дома. — пожал плечами Кадзуха, доставая ключи из кармана. Скарамучча слегка улыбнулся. Его рука сжала пачку сигарет в кармане куртки и он медленно вытащил её, параллельно убирая случайно оставленные вмятины на ней. Легонько стукнув по носу Кадзухи краем коробка, Скарамучча направился к подъезду, подкивая вещь, которую он обещал купить, в сторону собсеседника. — Тогда будем знакомы. — улыбаясь, ответил парень, разворачиваясь лицом к Кадзухе. — Скарамучча. Кадзуха слегка растерялся, чуть ли не роняя пачку на землю, но всё-таки сумел её удержать. Хлопнув глазами пару раз, он пробормотал: — Чего? — Это моё имя, придурок. — Скарамучча тихо усмехнулся, после чего его фигура скрылась за подъездной дверью. Кадзуха на несколько секунд замер, тупо смотря вперёд на место, где секунду назад стоял другой парень. Скарамучча... Это имя определённо станет главным проклятием в его жизни.