Договор

Домовладелец не двинулся с места, вжавшись спиной в шершавую, прохладную древесину двери. В ушах стоял звон — не от звука, а от его отсутствия, проваливающийся в бездонную глухоту. Воздух, всегда наполненный спёртыми запахами страха и пота, внезапно показался ему разреженным, пустым, словно из дома выкачали саму его душу. Уехал. Слово повисло в сознании, бесформенное и тяжёлое, как глыба. Он сглотнул, и горло скрипнуло от сухости. Ладони, всё ещё помнящие холод металла ружья, были влажными. И тут, его пронзило осознание, заставившее сердце на мгновение остановиться, а потом забиться с новой, лихорадочной частотой: Он ушёл туда, где гостей вскрывают, как часовые механизмы. Где изучают и избавляются. Его проверят... Его проверят так, как я не смог бы даже в кошмаре. Но ведь гость не пошёл бы добровольно туда где его с огромной вероятностью убьют сразу же... Мозг, измученный неделями паранойи, с сопротивлением, со скрипом, будто ржавые шестерни, начал выдавать логическую цепь, которую он так отчаянно подавлял, цепляясь за простой и яростный страх перед Высоким. Значит... он им не был? От этой мысли не стало легче. Напротив, в груди расширилась ледяная пустота, будто вырвали что-то жизненно важное. Потому что вместе с ней рушилась вся хлипкая конструкция его мира, всё его понимание врага. Он терял своего главного монстра. Своего козла отпущения, на которого можно было списать сжирающий изнутри ужас. Он был... удобен. Агрессивен, зол, предсказуем в своей ярости. На него можно было направить всю грязь, весь страх, каждый скрип половиц, каждую тень в углу. Вся ненависть имела лицо. А теперь... Он с силой оттолкнулся от двери, и мышцы спины отозвались тупой болью от долгого неподвижного напряжения. Повернувшись, он упёрся взглядом в полумрак коридора. И сразу наткнулся на две пары глаз. Из чёрного проёма кладовки, обхватив себя за плечи, на него смотрела Паникёрша. Свежие слезы блестели на её щеках, но сами глаза были пустыми, выгоревшими, словно все её истерики вышли наружу и оставили после лишь холодный пепел. Её дыхание было беззвучным, прерывистым. А поодаль, за происходящим молча наблюдал Иностранец. На его лице застыла глубокая маска непонимания, он смотрел на дверь в которой только что исчез Высокий. Теперь... остались только они. Он медленно, почти болезненно, скользнул взглядом по этой нелепой паре. Трясущаяся от любого звука женщина, чьи рыдания стали саундтреком его личного ада. И парень, что даже пары слов связать не мог. Они казались такими... простыми. Слишком нормальными. Слишком человечными. И тут его осенило. Новая, отточенная как бритва мысль, сменила ледяную пустоту, и по спине побежали мурашки. Козёл отпущения исчез. Явный гость, оказался ошибочным. А значит... угроза осталась. Здесь. Он медленно, с нарастающим ужасом, перевёл взгляд с застывшей Паникёрши на растерянного Иностранца, потом обратно. Его разум начал лихорадочно прощупывать новую, ещё более чудовищную реальность. Если Гость не Высокий... то он всё ещё здесь. Притаился. Притворяется. Прячется за маской слабости. Он смотрел на их бледные, испитые лица, горький ком в горле мешал дышать. Он сглотнул снова, с силой, чувствуя, как напряглись мышцы челюсти. Этот простой, ужасающий вопрос висел в воздухе, отравляя редкие секунды спокойствия, что он позволил себе после отъезда Высокого. Кто? Его взгляд, будто штык, вонзился в Паникёршу. Она все так же стояла, обхватив себя, но теперь ему почудилось не слабость, а собранность. Что её дрожь — не срыв нервов, а лишь прикрытие. Её молчаливые слёзы казались ему уже не признаком отчаяния, а идеальной ширмой. Кто усомнится в том, кто плачет? Кто заподозрит монстра в хрупкой, забитой женщине? «Она всегда на виду, — пронеслось в голове. — Её истерики... они слишком громкие, слишком удобные. Они заглушают всё остальное. Можно ли так идеально притворяться?» Почти против воли его глаза медленно поползли к Иностранцу. Тот всё так же смотрел на дверь, но теперь в его позе читалось не просто недоумение, а какая-то отстранённая, почти философская грусть. Он был тих. Слишком тих. Его молчание было не пустым, а плотным, насыщенным, словно за ним скрывалась бездна мыслей, которые он не мог — или не хотел — облечь в понятные слова. «А он... Он может думать что угодно, планировать что угодно, и я никогда этого не узнаю. Его бормотание... Что, если это... команды? Общение с кем-то? Или с чем-то?» Он чувствовал, как паранойя, этот верный спутник, снова поднимает голову, но на этот раз её укус был в разы больнее. Раньше враг был один, и он знал его в лицо — яростное, искажённое злобой. Теперь же врагом мог оказаться любой. Вернее, один из этих двоих. И этот враг был умнее. Хитрее. Он играл в другую игру, правила которой Домовладелец только начинал смутно угадывать. По спине пробежал ледяной пот, несмотря на духоту в прихожей. Ладони снова похолодели. Он сжал их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Это знакомое ощущение боли немного вернуло его к реальности. Он сделал шаг вперёд, вглубь коридора. Его тень, длинная и расплывчитая, упала на двух молчаливых зрителей этой драмы. И в этот момент он поймал на себе взгляд Паникёрши. Всего на долю секунды. Но в её выгоревших, пустых глазах он увидел не страх перед ним, а что-то иное. Быстрое, скользящее, как тень. Расчёт? Или ему это показалось? Иностранец, словно почувствовав движение, медленно повернул голову. Его тёмные глаза встретились с взглядом Домовладельца. В них не было ни вражды, ни страха. Лишь глубокая, непроглядная усталость и то самое непонимание, которое теперь казалось подозрительным. «Вы... — хрипло начал Домовладелец, и его собственный голос прозвучал чужим, сорванным. — Вы... чего встали?» Он не знал, что ещё сказать. Этот дурацкий вопрос был лишь попыткой вернуть себе хоть какую-то видимость контроля, хозяина дома, задающего вопросы. Паникёрша ничего не ответила. Она просто разжала руки, опустила их по швам и, бесшумно шагнула назад, в чёрный зев кладовки. Дверь прикрылась за ней беззвучно, оставив лишь тонкую полоску темноты. Иностранец тяжело вздохнул, покачал головой и, оттолкнувшись от стены, так же молча направился в свою комнату. Домовладелец остался один в прихожей. Давление в ушах вернулось, тишина снова сгустилась, но теперь она была иной. Она была настороженной. Насыщенной. В ней звенел невысказанный вопрос, от которого стыла кровь. Он остался один. С двумя загадками, запертыми в четырёх стенах его дома. И с твёрдым, холодным как сталь убеждением, что одна из этих загадок — смертельно опасна. План действий изменился. И теперь ему предстояло действовать вслепую. Внутри всё кричало. Ему нужно было что угодно лишь бы остудить голову и спокойно найти хоть малейшую зацепку. Словно лунатик, он присел перед старой тумбой и с силой дёрнул заевший ящик. Среди вороха пыльных квитанций, сломанных карандашей и прочего хлама лежала его старая, смятая пачка «Беломорканала». Он давно поклялся бросить, засунув её в этот склеп бесполезных вещей. Сейчас она казалась единственным якорем. Пальцы дрожали, когда он извлёк одну сигарету. Он подошёл к окну в прихожей и раздвинул шторы. Улица лежала безмолвная и пустынная, залитая скудным ночным светом. Он прикурил, сделал первую глубокую затяжку, чувствуя, как едкий дым обжигает лёгкие и немного притупляет визг нервов. И тут вдали колыхнулось дерево. Разве у дерева может быть силуэт человека? Домовладелец прищурился вглядываясь в то что он теперь не мог развидеть: В конце улицы, из сгущающихся сумерек, выплыла знакомая бледная фигура. Высокая, неестественно плавная, будто не идущая, а скользящая над землёй. Но гость прошёл мимо его дома. Без единого взгляда в его сторону. Он двигался с отвратительной, неспешной уверенностью прямо к дому соседа. К дому Алексея. «Нет... Лёха... Сонька...» Ужас, холодный и мгновенный, затмил все его внутренние терзания о Паникёрше и Иностранце. Он рванулся к телефону на стене, зажав сигарету в зубах. Его руки тряслись так, что он с трудом снял трубку, лихорадочно, набирая номер. Каждый гудок отдавался в тишине прихожей оглушительным ударом молота. «Подними трубку, подними, подними...» — Алё? — послышался на том конце спокойный, немного усталый голос Алексея. — Лёх! — его собственный голос прозвучал хрипло и сдавленно, почти шёпотом, полным паники. — Он... он идёт к тебе! Сейчас! Прямо к твоему дому! — Кто? Кто идёт? Ты о чём? — Бледный! Гость! Я только что видел его в окно! Он подходит к твоему крыльцу! Закрой всё, Лёх, спрячь Соню, не выходи! На той стороне провода наступила тишина, слишком долгая. — ...Никого тут нет, — наконец сказал Алексей, и в его голосе сквозь попытку остаться спокойным пробилась трещина недоумения. — Я... я сейчас у окна. Никого. Улица пустая. — Не может быть! — Домовладелец вжался в трубку. Его взгляд снова метнулся к окну, он даже не знал что сейчас хуже: увидеть фигуру маньяка возле дома соседа, или не увидеть его вовсе, усомнившись в своей психике — Я... я только что видел его. Я точно видел... Но там действительно оказалось пусто... Его голос сорвался. Он понял, как это должно звучать со стороны. Как голос сумасшедшего. — Послушай... — Алексей говорил медленно, обдумывая слова. — Может, тебе отдохнуть? Выспаться? У тебя там наверное... нервы разыгрались. — Да... — прошептал он наконец, чувствуя, как по щекам ползут горячие мурашки стыда и беспомощности. — Наверное... нервы. Прости. Он повесил трубку. Рука бессильно упала вдоль тела. Он снова остался один в звенящей тишине, раздавленный мыслью, что его разум начал предавать его. Он сильнее сдавил фильтр сигареты в зубах и сделал короткую затяжку И в этот момент сквозь гул в ушах пробился другой звук. Чёткий, неоспоримый. Тихий, вежливый стук в дверь. Один. Два. Три. Ровно, методично, как часы. Сердце упало в пятки, отдаваясь глухой болью где-то в животе. Он медленно, как приговорённый, повернулся и подошёл к двери, не решаясь сразу посмотреть в глазок. Дерево двери казалось живым, пульсирующим от того, что стояло по ту сторону. — Я знаю, что ты там, — раздался тот самый вязкий, холодный голос. Он не просто просачивался сквозь древесину, а будто возникал прямо в голове. — И знаю, что ты только что набирал номер. Беспокоился о друге? Не зря, кстати, беспокоишься. Домовладелец сглотнул ком в горле, чувствуя, как слюна стала липкой и горькой. Он сделал шаг и прильнул к глазку. Один глаз. Всего один глаз Бледного, искажённый линзой, смотрел на него из темноты. Остальные черты тонули в тени, но он чувствовал — тот улыбается. — Отойди от двери, — выдохнул Домовладелец, и его голос сорвался, выдавая всё его плачевное состояние. — И что ты сделаешь? — послышался спокойный, обстоятельный вопрос. Бледный, казалось, обожал эти беседы — Позвонишь кому нибудь ещё? Снова? И будешь кричать в трубку, что у твоего соседа опять кто то стоит, пока я здесь, в двух шагах от тебя? — Чего тебе надо? — это прозвучало уже как мольба, голос Домовладельца дрогнул, сдавая все позиции. Бледный наклонил голову, и его лицо полностью появилось в поле зрения глазка. Выражение было притворно-задумчивым, почти наивным. —Погоди-ка... Дай подумаю. — Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Ты один дома? — Свали к чёрту! Резкая, почти истеричная реакция, кажется, доставила Бледному невыразимое удовольствие. Его губы растянулись в широкой, неестественной улыбке, полной игривого злорадства. — Кажется, попал в самую точку. — Он сделал ещё одну паузу, более долгую, позволяя тишине и страху сделать свою работу. — А знаешь, у тебя в доме стало как-то... тише. Значительно тише. Просторнее, даже воздух сменился. Неужели кого-то не хватает? Домовладелец молчал, вжимаясь лбом в шершавую древесину, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Мои искренние поздравления, — голос Бледного стал бархатным, медовым, и таким же ядовитым, как испарения цианида. — Ты и сам отлично справляешься с зачисткой. Мне даже повторно напрягаться не пришлось. Он выдержал паузу, наслаждаясь гнетущим молчанием по ту сторону двери. — Интересно, — продолжил он уже задумчиво, почти про себя, но каждое слово было отчеканено и долетало с кристальной ясностью, — сколько ещё протянут оставшиеся? Двое, ведь так? Но я готов подождать. В конце концов, какая разница, кто из них окажется следующим? Главное, что сейчас ты продолжаешь стоять здесь, за дверью правда, но это мы скоро исправим. Эти слова, сказанные тихим, почти интимным шёпотом, прозвучали громче любого крика, это был не бред, это был намёк, первый и разрущающий намёк на что то явно неприятное, но приближающиеся с большой скоростью. Послышался мягкий, скользящий шорох, и тень за дверью отступила, растворившись в ночи, оставив после себя лишь звенящую пустоту и невыносимую тяжесть осознания. Он не мог сейчас лечь спать, одна мысль что он сомкнёт глаза была смехотворной и даже самоубийственной, «Как тут сомкнёшь глаза?». От одной мысли что бы снова закурить ему стало тошно. Нужно было движение, какое-то простое, земное дело, чтобы не сойти с ума. Прибраться. Да, это было логично. Комната в гостиной опустела, и оставлять её в таком виде — значит, позволить пустоте разрастаться, как плесени. Он медленно отлип от двери, его ноги были ватными. Пройдя по коридору, он замер на пороге гостиной. Комната Высокого встретила его неестественной, пугающей стерильностью. Здесь даже убирать было нечего... «Всё ровно... Просто приберись...» — твердил он себе, как мантру. Он взял тряпку, подошёл к прикроватному столику, начал механически стирать невидимую пыль. Его движения были рациональными, почти машинными. «Выбросить вещи... Проветрить... Забыть...» И тут его взгляд, скользя по полу, наткнулся на ковёр. На тот самый с замысловатым восточным узором, который когда-то впитывал в себя не узоры, а тёмную, липкую лужицу крови Гадалки. Его рука с тряпкой застыла на полпути. Мысль, до этого копошившаяся где-то на подкорке сознания вдруг начала выстраивать совсем иную цепочку. «Погоди...» — внутренний голос прозвучал с непривычной резкостью. «Комната... Его комната. Почему... труп был именно здесь? В его комнате?» Логика, до этого спавшая, проснулась и начала с бешеной скоростью выстраивать жутковатый пазл. «Высокий не был гостем... Тогда, зачем тащить труп в самую обжитую комнату?» Он отступил на шаг, и ковёр под ногами вдруг показался зыбким, ненадёжным. Его взгляд скользнул по безупречно заправленной кровати, по аккуратной стопке вещей. Этот идеальный порядок теперь казался ему не чистоплотностью, а чем-то иным. Маниакальным стремлением стереть следы. Замаскировать реальность под безмятежность. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым. Он уже не чувствовал облегчения. Он чувствовал, как стены смыкаются вокруг него, а тишина наполняется новым, куда более пронзительным ужасом. Его взгляд метнулся к двери, за которой скрывались двое оставшихся. Паникёрша и Иностранец. «...то Гость — это один из них? Но они... они не похожи. Ни капли. Слишком... человечные. Слишком слабые... Они бы не смогли бесшумно протащить труп сюда. Да и зачем?». И тут его, чудовищную и неотвратимую, мысль прорвало плотину страха. «А что если... — он сглотнул ком, вставший в горле, — что если Гостя здесь... никогда и не было?» Как удар под дых произошла главная кульминация всего этого пути по следам и подозрениям. Неужели всё это время, призрачного гостя в доме не было? Это была лишь обреченная паранойя каждого из жильцов... Он стоял в центре комнаты, и медленно прокручивал в голове отголоски памяти. Высокий всегда был на взводе. Первым кричал "Гость!", первым бросался с кулаками. Слишком яростно. Слишком... лично. Словно отводил подозрения. Направлял гнев в нужное русло. На меня, на других. А ведь тот случай с разговором. Он заманил. Отвёл в тупик. И когда я взорвался — он был готов. Он занёс руку для удара. Инстинктивно. Если бы не рана... Он бы не просто ударил. Он бы... добил. Всё было слишком гладко. Словно по плану: увести подальше, поговорить, ситуация накалилась – бить. Неужели он делал это раньше? И последнее самое тревожное и весомое, но при этом то что прошло мимо глаз, труп гадалки... А ведь её убили не как Гостя. Гости рвут, калечат, это хаос. Её убили... с выдумкой. Художественно. Словно режиссёр работал. Кишки, узор. Это не почерк твари. Это почерк того, кто хотел, чтобы все подумали, что это работа твари. И сейчас Высокий ушёл. Он не спасовал, он не сбежал. Это был конкретный отчаявшийся шаг. Он понял что убить домовладельца не выйдет из за раны, а если он продолжит тут отсиживаться то точно умрёт, его вскроют... Но зачем он убил? Почему это произошло? Он ушёл унеся ответы с собой... Может это был простой бытовой конфликт который перерос в трагичный исход? Или Высокий принял гадалку за гостью и решил сам избавиться от неё не доверяя Домомвладельцу с его постоянными промахами... Видимо Домовладелец никогда этого теперь не узнает, или всё же остался кто нибудь кто откроет недостоющую деталь?