Договор

Бессонная ночь тянулась бесконечно. Горло пересохло, веки отяжелели, но сомкнуть их не получалось — всё тело сковала странная одеревенелость, будто мышцы шеи и плеч превратились в один сплошной зажим. В звенящей тишине комнаты собственное сердцебиение отдавалось неровным эхом — то учащённо стуча в висках, то замирая на опасной ноте. Ладонь, проведённая по лицу, встретила влажную кожу, хотя в комнате стояла удушливая духота. Мысль продолжала своё разрушительное дело: гостей в доме не было. Никогда. От этого осознания желудок сжимался в тугой узел. Во рту стоял кислый привкус — привкус стыда и осознания собственной глупости. Все эти недели ушли на веру в телевизионные сказки, на участие в коллективном безумии. Челюсти непроизвольно сжались. Пальцы впились в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Воспоминание о выстреле в Смотрителя всплыло с мучительной чёткостью. Всё из-за выдумки. Из-за навязанного страха, превратившегося в гложущее чувство вины, что засело под рёбрами холодным камнем. Поворот на бок принёс лишь новое неудобство. В ушах не прекращался назойливый звон — смесь усталости и предельного напряжения. Высокий оказался таким же запуганным дураком, убившим Гадалку из-за несуществующей угрозы, а потом сбежавшим при первой возможности. Мурашки пробежали по спине при мысли, что все они здесь оказались не лучше друг друга, медленно уничтожая сами себя. Но острее была вторая мысль, впивающаяся в сознание: Бледный... Это была угроза соседу?.. «Не зря беспокоишься». Неужели ему и правда есть за что переживать? Грудь сдавило невидимыми тисками, перехватывая дыхание. Перед глазами вставали тёмные окна дома Алексея, хрупкое стекло, за которым спала Соня. Руки начали предательски дрожать. Попытка сжать их сильнее ни к чему не привела — дрожь только усилилась. Подъем с кровати дался с трудом. Ноги стали ватными. Он прошёл к тумбочке. Пальцы, проведшие по пыльной поверхности, лишь подчеркнули ощущение чужеродности привычных вещей. Взгляд скользнул по знакомым очертаниям шкафа, телевизора, лампы над кроватью— всё стало ненужным хламом. Походив так по комнате, возвращение в постель всё ровно не принесло облегчения. Мышцы вновь напряглись, а глубокий вдох застрял в груди, вызывая лёгкое головокружение. Внезапная мысль пронзила сознание: а ведь он и сам мог стать трупом. Если бы Высокий решил, что именно он — Гость? Или если бы Паникёрша в своём страхе указала на него? Каждый мог сорваться в пропасть в любой момент. Ружьё у тумбочки, прежде дававшее иллюзию контроля, теперь казалось бесполезным против настоящей угрозы — Бледного. Бесполезным, как и против правды о том, что творилось в этом доме. Под сомкнутыми веками тут же всплывали образы: лицо Смотрителя в последний момент, бледная улыбка за дверью, тёмные окна дома Алексея. Сон не шёл. Оставалось лишь ждать рассвета, наблюдая, как тени в комнате медленно отступают перед новым днём, как обычно не предвещающим ничего хорошего. Утро пришло неяркое, бесцветное. Сквозь щели в досках пробивался рассеянный серый свет, не освещая, а лишь подчёркивая унылую запущенность комнаты. Глаза слипались, голова была тяжёлой, словно налитой свинцом. Каждое движение требовало усилий — оторвать голову от подушки, поставить ноги на холодный пол и в конце концов снова отлипнуть от кровати. Во рту стояла та же горькая пересохшая пустота, что и ночью. Глотать было больно. Он посидел на краю кровати, пытаясь собраться с мыслями, но в голове была лишь одна тягучая, утомительная пустота. Все ночные терзания выгорели, оставив после себя только серый пепел усталости. Скрипнула дверь в коридоре. Краем глаза заметил мелькающую тень — Паникёрша пробиралась в сторону кухни. Её движения были такими же заторможенными, взгляд опущенным в пол. Ничего не изменилось. Тишина в доме была всё той же, но теперь она была наполнена не страхом, а гнетущим отчаянием. Он поднялся и, пошатываясь, вышел из комнаты. Воздух в коридоре был неподвижным. Дверь в гостиную по-прежнему стояла приоткрытой, за ней зияла пустота. На кухне Паникёрша, отвернувшись, наливала себе воду. Её плечи были напряжены, спина выгнута. Она лишь редко обернулась на его появление. И набрав воды в кружку тут же ушла обратно в кладовку. Домовладелец прошёл мимо к ванной. Стоя над низкой раковиной он повернул ручку на кране и включил воду. Струя ударила по эмали, и этот привычный звук почему-то резанул слух. Он плеснул воды в лицо, пытаясь смыть липкую пелену усталости. Вода оказалась тёплой, почти горячей, и не принесла ожидаемой свежести. За его спиной послышался сдержанный кашель. Он обернулся. В дверном проёме стоял Иностранец. Его лицо казалось ещё более осунувшимся за ночь, под глазами залегли тёмные тени. Он молча смотрел на Домовладельца, и в его взгляде читалась не враждебность, а та же усталая отстранённость, то же признание безысходности, которое он чувствовал и сам. Иностранец кивнул в сторону кухни, указывая пальцем на Домомвладельца, а потом на себя. –Vs vj:tv gjujdjHbnm ? Прозвучал его голос. И тут же его собственное лицо исказилось гримасой досады. Ладонь с размаху шлёпнула себя по лбу с таким отчаянием, что звук удара отчётливо прозвучал в тишине. Он устало провёл ладонью по лицу. Из его груди вырвался короткий, раздраженный выдох. Глаза на мгновение зажмурились, выражая всю глубину разочарования — не на Домовладельца, а на себя, на ситуацию, на эти стены, которые делали его немым. – Njxyj... Ns vtyz yt goydvftim Он стоял так несколько секунд затем рука медленно опустилась. Взгляд, полный усталого смирения, снова встретился с взглядом Домовладельца. Он беззвучно покачал головой, извиняясь за эту вспышку. Пальцы полезли в карман за потрёпанным блокнотом — старым, проверенным спасательным кругом в этом море непонимания. Механическим движением он вырвал чистый лист и начал рисовать, сосредоточенно выводя линии. Домовладелец подошёл на шаг ближе и взглянул через плечо Иностранца. На листе проявлялся чёткий, почти схематичный рисунок. Слева — аккуратный домик с трубой, из которой вился ровный дымок. Рядом с домом росло кривое, деревце. На пороге стояла фигурка с поднятой рукой — машущий человек. Справа, отделённая неровной, дрожащей линией, маячило что то похожее на горы. Иностранец ткнул пальцем в домик, потом приложил ладонь к своей груди. —Ljv, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучала неприкрытая тоска. Он поднял руки над головой изображая крышу. Потом его палец медленно, с неохотой переполз через неровную черту, к серым многоэтажкам. Он провёл им по хаотичным линиям, изображавшим город. — Z Ghbt(fk r lheue... — он говорил всё громче и быстрее, слова лились рекой, гортанные и запутанные. Его руки двигались, рисуя в воздухе образы далёкой жизни, семьи, работы, друга, который ждал его в этом городе. Он показывал на рисунок, тыкал в дрожащие линии, изображавшие аэропорт, потом с отчаянием проводил рукой по всему листу, показывая, как всё рухнуло. Его руки дрожали от бессильной ярости, давая волю месяцам подавленного страха и тоски. Ему было плевать, что его не поймут. Ему нужно было выговориться. Домовладелец молча слушал. Он не понимал ни слова, но чувствовал что так нужно... Это должно было произойти рано или поздно. Он видел блеск в его глазах, слышал надрыв в голосе – всё что Иностранец пытался заткнуть всё это время. Он просто стоял и слушал, и этого было достаточно. Когда поток слов иссяк, иностранец, тяжело дыша, вытер лицо рукавом. Его плечи сгорбились, будто с них сняли тяжёлый груз. Затем он снова полез в карман и на этот раз вытащил потрёпанный, заломленный листок. Он был старым, бумага пожелтела по краям. Он развернул его и протянул Домовладельцу. На листке был написан номер телефона и печать какого-то учреждения. Под номером кривыми, неуверенными печатными буквами было выведено: ПОСОЛЬСТВО. И в этот момент бумажка в руке иностранца обожгла Домовладельца, как раскалённое железо. В ушах прозвучал тот самый, вязкий голос: «Интересно, сколько протянут оставшиеся? Я готов подождать». Этот номер... это был не просто клочок бумаги. Это был пропуск. Билет на свободу для Иностранца. И смертный приговор для него самого. Если он возьмёт этот номер и попробует помочь... Если Иностранец уедет... В доме останется только он и Паникёрша. А если и Паникёрша исчезнет? «Мне пиздец»... Единственная верная мысль прозвучала сразу же в голове. Именно этого и ждёт тот бледный урод за дверью, что именно произойдёт если Домомвладелец останеться один? Возможно что то даже похуже смерти... Но если он солжёт... Если он разведёт руками, покажет, что номер нерабочий, что надежды нет... Он сможет сохранить Иностранца здесь. Сохранить эту хрупкую зацепку за человечность, за общение. Но кем он тогда станет? Тюремщиком? Лжецом, обрекающим другого на медленную смерть в заточении ради собственного выживания? Он смотрел на протянутый листок, и время замедлилось. Его пальцы сами потянулись к бумажке, почти коснулись её. В глазах иностранца горел последний огонёк надежды. Погасить его... или дать ему разгореться, даже если это пламя сожжёт их обоих? Домовладелец медленно взял бумажку. Рука дрожала. Он чувствовал, как каждый нерв в теле кричит от ужаса перед грядущим одиночеством. Но когда его пальцы сомкнулись на пожелтевшей бумаге, он понял, что выбора у него нет. Он не может стать тем, кто отнимает последнюю надежду. Он лишь кивнул, глядя в полные надежды глаза иностранца, и аккуратно сложил листок, спрятав его в свой карман. Этот простой жест значил: «Я понял. Я попробую». Но внутри всё сжималось от леденящего ужаса. Он только что, возможно, подписал себе смертный приговор. Или сохранил в себе последние остатки человека. Разницы уже не было. К чёрту, он и так сотворил много дерьма, его спина сломается под тяжестью вины если он сейчас сделает неправильный выбор. Иностранец не отходил, его взгляд, полный напряжённого ожидания, буквально прожигал Домовладельца насквозь. Отступать было некуда. Словно на расстрел, он направился к телефону в прихожей. Каждый шаг отдавался гулким эхом в тишине. Он чувствовал на себе взгляд иностранца, чувствовал тяжесть того выбора, который только что сделал. Его холодные пальцы с трудом набирали номер. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. И — о боже... — в трубке послышались гудки. Один. Два. Три. Его пальцы сжали трубку так, что кости побелели. Иностранец замер, затаив дыхание. — Алло? Посольство, — раздался усталый, безразличный женский голос. Домовладелец начал путано объяснять ситуацию, говоря о своём жильце, о том, что тот иностранный гражданин, что он отчаянно хочет домой. Голос на том конце провода выслушал его, не перебивая. — Понимаю вашу ситуацию, — голос прозвучал так, будто диктор зачитывал сводку погоды. — Но официальной эвакуации для граждан его страны мы не проводим. Нет ресурсов, нет распоряжения. В груди у Домовладельца ёкнуло. Он видел, как по лицу иностранца, внимательно следившего за его реакцией, расползается непонимание граничащее с разочарованием. — Однако, — голос в трубке сделал небольшую паузу, — в наше время ещё ходят поезда. Нерегулярно, но ходят. Вокзал, в теории, работает. Если ваш жилец готов рискнуть... Думаю, это его единственный шанс. Больше предложить ничего не могу. Щелчок. Линия оборвалась. Домовладелец медленно опустил трубку. В ушах стоял звон. Он повернулся к иностранцу. Тот уже всё понял по его лицу. Вопрос читался в его глазах: «Есть шанс?» Он кивнул. Один раз, коротко. И увидел, как в глазах иностранца вспыхивает огонёк — не надежды, а решимости. Отчаянной, смертельной решимости. И тут его осенило. Поезд. Вокзал. Это шанс на свободу хотя бы для единственного в этом доме жильца. «Я только что дал человеку надежду на спасение. И этим шагом приблизил собственный конец» – С раздраженным вздохом подумал Домовладелец..