Поцелуй гордыни

22 марта 1922 года.

      Аластор поспешно собирался. В раскрытый портфель отправилась пара исчезнувших внутри коробочек и шуршащий бумажный пакет, у входа его поджидала сетчатая сумка с фруктами. На стуле лежало несколько галстуков и бабочек, которые он до этого примерял.       Сегодня он остановился на темно-бордовой жилетке, которую он еще не застегнул до конца.       Все равно она его не узнает. Несмотря на очки и ничуть не изменившиеся глаза.       Правда, была еще одна проблема, которая с любопытством кошки совала нос в каждый приготовленный им пакет.       – Собирайся. Только без твоей дурацкой шляпы и циркового костюма, будто бы я приволок с собой директора шапито. Просто белое и никаких полос, – развернувшись, Аластор сам взял со спинки стула синий галстук и повязал на чужую шею. Голубые пронзительные глаза, оттененные сапфировым цветом, полные интереса, смотрели прямо на него, но он лишь удовлетворенно и загадочно хмыкнул, ловко доделав узел. – Усек?       – Ты предъявляешь мне слишком высокие стандарты, дорогой, – Фауст сиял, как начищенный медный чайник.       – Не заставлять меня испытывать за тебя стыд – уже слишком высокое требование? – узел плотно прижался над кадыком, будто бы Аластор затягивал петлю на подставленной ему шее, но через секунду милостиво ослаб. Смуглые пальцы ласково расправили атласную ткань с неброским, чуть более глубоко-синим рельефным рисунком. – Хотя бы только сегодня, – он снисходительно усмехнулся.       Живот нервно крутило. Аластор редко испытывал волнение, но сейчас его терзало именно оно, делая движения чуть более деревянными. Накинув пиджак, он подхватил с кровати шляпу, придирчиво оглядывая себя в зеркале.       Ах точно, еще нужен был одеколон, чтобы все было идеально. И выбрать, наконец, что повязать на шею!       – Ты приглашаешь меня на свидание?       Фауст знал, куда они направлялись. Единственное место, куда он не следовал за Аластором без приглашения. При всей своей любви навязываться, он оставлял эту свободу побыть одному, но сегодня что-то в голове самого Аластора переклинило. Фауст изменил свою одежду на белый костюм, оставив только галстук, который Аластор сам ему выбрал. Эту вещь он уже не получит обратно.       – Держи карман шире, – широкие шаги пересекли комнату, а в ванной звякнуло пара стеклянных пузырьков. – Мне надо кое к кому съездить. Увидишь. Я бы тебя, конечно, не брал, но ты же все равно увяжешься.       – Достать нам машину?       Все оттуда же послышалось угуканье.       – Было бы неплохо, – Аластор вышел с заправленным под воротник изумрудным шейным платком.       Без дела Фауст так же не остался – ему Аластор вручил мешок с фруктами, сам подхватив портфель. Теперь Фауст напоминал ребенка, которого готовили вручить кому-то важному подарок по велению родителей. В основном из-за роста, он едва утыкался Аластору носом в ключицы.       – Поведу я. Не хочу, чтобы нас остановили.       Фаусту достались еще и ключи, чтобы закрыть квартиру. Лишнее доказательство того, что его не пытались оставить. Он послушно взял все то, что на него взвалили, и первым вышел за пределы квартиры. Если Аластор даже побрился, то событие точно было очень важным.       Несмотря на торжественно полученные ключи, он не стал использовать их по назначению. Замок сам по себе щелкнул, когда Аластор вышел. После нескольких раз, когда Фауст забывал закрыть дверь, он начал чувствовать на себе внимательный взгляд, строго следивший за исполнением указания. Но на этот раз Аластор поспешно спустился по лестнице, обогнав его.       – Будто, когда веду я, это важно.       – Сейчас важно. Не хочу потерять репутацию у милостивых сестер, которые начнут смотреть на меня с молчаливым осуждением.       Было понятно, что говорит он вовсе не о единокровных родственниках, тем более во множественном числе. Хотя о семье Аластора в принципе было мало что известно – он вообще не упоминал их в разговорах. За весь пролетевший с их знакомства год он ни разу не ходил выпить в бар с отцом, не покупал подарки кузинам и не помогал какому-нибудь пятиюродному дяде починить машину.       Было бы легко поверить, что он сам просто появился на свет, как какой-нибудь ангел, а не был кем-то рожден, если бы не упоминание всего одного человека.       Машина мигнула Аластору фарами. Дверь в нее оказалась не заперта. Как только мужчина сел за руль, она завелась сама по себе. Фауст упал на кресло рядом, неловко уместившись вместе с фруктовой корзиной.       Оказанное доверие в определенной степени трогало его. Словно злобная псина позволила ему не только подойти на расстояние цепи, но и дала немного почесать себя за мохнатое ушко.       – Ты будешь хранить интригу или расскажешь, куда мы такие нарядные собрались?       Аластор тяжело вздохнул, собираясь с мыслями. Стоило ли Фаусту вообще хоть что-то объяснять, или тот искал, над чем посмеяться?       Пальцы решительно сжали руль, а нога нажала на газ.       – Мы едем к матушке. К моей матушке. Она немного не в себе, поэтому... не удивляйся, – уголки тонких губ едва уловимо напряглись, подсказывая, что там была и другая просьба. – Постарайся ей подыгрывать, если тебя это не затруднит, ладно?       – Я хорош в подыгрывании, – Фауст кивнул и приподнял уголки губ. – Все будет нормально.       Неожиданно серьезное обещание. Фауст действительно был хорош в том, чтобы вычислять острые углы и уметь их обтекать.       Корзина с фруктами манила, Фауст внимательно изучал ее взглядом, пока они ехали. В это время года даже яблоки стоили втридорога, но Аластору было не жаль денег. Несмотря на острое желание попробовать что-нибудь, Фауст отказал себе в этой шалости. И сразу посмотрел на Аластора, словно уже ожидал похвалы за свое поведение.       За окном промелькнул поворот, на который они обычно не сворачивали.       Минут через двадцать из-за деревьев вынырнуло здание монастыря. Монашка, подметающая дорожку, выпрямилась, вглядываясь в подъезжающую машину. Вскоре в нахмуренном, уже не молодом лице промелькнуло узнавание, и расцвела улыбка.       – Ah, bonjour, Monsieur Alastor! Êtes-vous revenu voir maman? – завидев, что вторая дверь тоже открылась, она тут же поспешила поправиться. – И сегодня даже не один, – улыбнувшись еще приветливее, она слегка поклонилась Фаусту. – Храни вас Господь. Коллега?       – Salut, – приложив руку к груди, он почтительно склонился к женщине. Судя по всему, та заслужила у него хоть какое-то уважение, ухаживая за его матерью. – Да, приятель по работе. Technicien. Любезно вызвался меня сопроводить.       Ладонь слегка хлопнула Фауста по лопаткам, будто выталкивая его ближе к приветливой служительнице. Та снова почтительно наклонила голову, сияя едва ли не отеческой радостью от того, что Аластор, по всей видимости, нашел друзей.       – Здрасьте, – Фауст неловко махнул рукой, продолжая удерживать корзину.       – Матушки Фриды сегодня нет. Она навещает пастора.       – Я знаю. Я звонил и предупреждал ее о своем приезде. Ничего страшного, – понимающе покивав, женщина простерла руку, приглашая их пройти внутрь. – Как она?       – О, просто чудесно. Вчера помогала нам застелить у себя постель. Правда, до этого немного баловалась и запачкала все кашей, – монахиня мягко посмеялась. – Много говорила о вас.       – Ждала моего приезда? – улыбка женщины переменилась, красноречиво став сочувствующей. Челюсть Аластора едва заметно сжалась, и он вздохнул. – Ладно. Могу я доверить вашим рукам выплату за ближайшие два месяца, раз матери Фриды нет? Ей всего хватает?       – Думаю, ей стоит обновить постельное белье и купить несколько рубашек. За этот месяц она испортила две.       – Хорошо. Значит, возьмите нужное с этой суммы, я завезу еще.       Кивнув и еще раз поклонившись, монахиня остановилась, позволяя им самим войти в левое крыло. Аластор точно хорошо здесь ориентировался. Толкнув тяжелую деревянную дверь, украшенную крестом, он пустил в коридор хлынувший из комнаты свет.       Там сидела другая женщина. Смуглая, растрепанная, чьи длинные кудри виднелись поверх цветастого накинутого на плечи платка. Несколько прядей у висков были покрыты благородной сединой.       Однако взгляд зеленых глаз, уставившихся на них, не отличался тем же благородством. Он был распахнутым, как у ребенка, и очевидно настороженным.       – Кто вы?       Сходство между этими двумя было очевидно для всех, кроме нее одной.       Аластор оказался очень похож на мать. Женщина не удивилась их приходу, но и не обрадовалась. Когда она посмотрела на них обоих одинаковым взглядом без капли узнавания, Фауст все понял.       – Добрый день, мадам. Вы любите яблоки? – он улыбнулся самой обворожительной улыбкой из тех, что были в его арсенале. Фауст вышел вперед, поставил корзину с фруктами на постель и уселся рядом. Так естественно, словно они всю жизнь друг друга знали. От такого поведения и женщина расслабилась, тоже поверив, что они были знакомы.       Это происходило. Снова.       Зеленые глаза смотрели будто сквозь Аластора, ни за что не зацепившись.       Она снова его не узнала, тут же заулыбавшись шире подсевшему к ней Фаусту. Его заторможенности хватило, чтобы дьявол пролез первым, перетягивая на себя этот пустой взгляд. Мама расслабилась с простодушием ребенка, не верящего, что в конфетах у незнакомцев могут найтись иголки.       – Яблоки? Да, у нас в саду всегда росли яблоки. Мой сын любит, когда я режу их на тоненькие дольки. Кубиками нельзя – каждый раз поднимает истерику, – она посмеялась, взяв в руки из корзинки одно из яблок. Ее взгляд рассеянно заметался вокруг в поиске ножа – чтобы подготовить описанное угощение. Но того не было. В монастыре не оставляли острые вещи постояльцам. – Как вас зовут? Я вижу, что вы добрые люди, но разговаривать с незнакомцами... – она не смогла подобрать слово «некомфортно», поджав губы и неловко улыбнувшись. У нее были очевиднейшие проблемы с языком, и говорила она с сильным акцентом.       Наконец Аластор отмер, подходя ближе. В отличие от Фауста, он приставил к кровати стул, опустившись более чинно.       – Я уже был у вас с визитами, мадам Пери. Меня зовут Аластор, вы помните?       – Аластор? Прямо как моего сына! Как же я могла про это забыть... Знаете, вы ведь с ним чем-то похожи. Такие же глаза, – яблоко, которое она не смогла разрезать, забытое, выпало из ее рук и покатилось по длинной юбке, едва не упав на пол. Она потянулась за фотографией. Аластор ловко и слишком уж привычно подхватил его, когда то упало с ее колена, отправив обратно в корзину. – Такой милый мальчик, – сказала она, показывая снимок Фаусту. Тот, видимо, вызывал у нее особое доверие, раз она так тянулась к нему.       На замусоленном черно-белом снимке стоял мальчишка. Тощий, с острыми побитыми коленками, торчащими из-под шорт, в кепке и с удивительно пронзительным и серьезным взглядом. Слишком бедно одетый для того, кто мог позволить себе фотографию – можно было поспорить, что она откладывала на этот снимок с самого рождения ребенка и не отпускала его несколько лет, судя по побелевшим краям. Лишь только то, что он начал облазить, заставило ее засунуть фото в рамку.       А еще на держащей этот снимок подрагивающей руке не хватало нескольких пальцев и одной фаланги. Очень давно, судя по исчезнувшей линии шрамов. Ниже запястья шла новая цепочка следов – круглые одинаковые пятна, совсем как у Аластора, ныряющая под рукав.       Зачем Аластор его привел? Почему сегодня? Это были вопросы, которые Фауст не задал бы.       Что-то между ними менялось. Аластор мог не замечать этого, не признавать. Избегать. Но он взял Фауста за руку и привел к своему самому слабому месту. Он был полностью обнажен, и это оказалось намного больше, чем то, что происходило в спальне.       Аластор доверял ему. По какой-то безумной причине отпетый психопат, без зазрения совести резавший глотки и смотревший на всех свысока, решил, что Фауст был тем, кто мог его…       Понять? Принять?       – Какой очаровательный малец. Готов поспорить, что за ним нужен глаз да глаз.       Фауст осторожно принял рамку из чужих рук. Он смотрел на эту фотографию немигающим взглядом, навсегда запоминая серьезного мальчишку. Ценные воспоминания двух людей, чья жизнь была слишком хрупкой и скоротечной, чтобы Фауст мог понять смысл этого фото, но он видел, насколько важным это было.       – Держите, мэм, – Фауст вернул рамку ее владелице. Он так и не назвал своего имени, но увлеченная разговором о сыне, женщина забыла об этой мелочи. – Выглядит очень… педантичным. Яблоки надо было не только на дольки нарезать, но еще и почистить от кожуры, да?       Глянув на Аластора, взрослого, но все такого же серьезного, Фауст незаметно подмигнул ему.       – Нет, тогда они быстро заветривались бы. Чистить нужно было только в шарлотку. Вы знаете, у меня есть особый рецепт шарлотки с вишней, орехами и медом. И если в ней с фруктов не снимать шкурку, он их выковыривает и не ест, – женщина тепло посмеялась, идеализируя и эту привычку сына. Видимо, ей очень не хватало собеседника, выслушивающего о ее прекрасном ребенке, а Фауст сам подставился на роль жертвы.       К слову, рецепт был подозрительно знаком – именно его готовил Аластор, когда у него клянчили сладкое.       Без шкурок.       Она гордилась им – тем малышом с фото, пока не перешедшим черту, как человек по левую руку от нее. Темные глаза, пусть и хмурые, не хранили этот мертвенный холод и не изображали напускное дружелюбие.       Там, на фото, был настоящий он. Настороженный, словно волчонок, но еще слишком беззубый и пахнущий молоком.       Аластор с трудом сдержался, чтобы не закатить глаза. Для него этот снимок едва ли был самым любимым. А уж сколько раз ему его показывали за время визитов, было страшно представить. Поэтому он был рад, что мать не передала фотографию ему, вместо этого решив вернуть ее на стол.       Дрожащим пальцам пришлось немного помочь, установив недоверчиво щурившегося мальчонку в самый центр композиции на столе – рядом с фарфоровой чашкой, подклееным блюдцем в цветочек и сухоцветами, которые мама неизменно хранила в вазе.       Все здесь будто замерло во времени, включая ее саму.       – Помню, однажды он сам пытался улучшить рецепт, добавив туда крольчатины. Вышло просто ужасно, но он так смешно пытался не кривиться, пробуя свое блюдо!       Мать куда охотнее разговаривала не с ним, а с Фаустом, будто забывая о его существовании. Но так было даже лучше – переставало казаться, что она его не узнает. Рассказывая о нем, она будто хвасталась перед подружкой, а ему изредка доставалась улыбка, которую можно было назвать полной гордости за него. Пусть и за того него, которого она еще помнила.       Интересно, сейчас бы мать им гордилась, несмотря на все? Или сочла бы монстром?       Она всегда была религиозна, и каждый вечер молилась. За него. За свою семью.       Но не за его отца.       Он не видел осуждения в ее глазах, когда она увидела безжизненное тело своего мужа. Только... сожаление? Жалость к нему? Он не успел рассмотреть до того, как его схватили за руку.       – Donne-moi le couteau et lave-toi le visage, ma chaton.       Она взяла вину на себя. Но ее не отправили в тюрьму. Уже тогда у нее с памятью что-то происходило после всех тех побоев. Даже сейчас в горбинке носа было видно, что когда-то тот был сломан и плохо сросся.       Под шум материнского голоса Аластор неспешно доставал содержимое портфеля. В вазу отправилась парочка свежих цветов, трепетно завернутых в газету, на столе появились конфеты. То, что случайно могло попасть под ее руку, чтобы она съела.       В комнате почти не было книг. Кроме одной – возле изголовья кровати под небольшой фигуркой необычной Мадонны (явно не церковной) лежала маленькая карманная Библия.       Фауст рассмеялся. Он не был уверен, что изображал нужную эмоцию.       У него не было своего детства в привычном для людей понимании. Его создали одним из первых, и с первого момента сердце полнилось любовью к тому, что люди назвали бы «семья». У него был «отец» и «братья», была миссия. В эру зарождения Рая он был невинным и чистым существом из чисел и звуков.       А потом он начал творить сам. Созидание было смыслом его бесконечной жизни. Он получал опыт, который не был заложен в нем изначально, и чем больше он знал, тем взрослее становился.       Не удивительно, что он хотел передать свой дар познания людям, чтобы и они могли вырасти из Эдема. Просто он не учел, что люди – не ангелы. Слишком хрупкие, слишком легко поддаются искушению. Он хотел свободы для них, а вместо того чтобы познавать, они начали разрушать.       Фауст вздрогнул, когда женщина протянула ему яблоко. Он посмотрел на фрукт. Конечно, старушка не предлагала ему запретный плод знаний. Она просто делилась с ним едой. Растерянно извинившись, он взял угощение и пожал ее сухую руку в знак благодарности.       Наивно было сравнивать себя с людьми. Если бы он попробовал показать Аластору часть своей истории, тот бы не понял. Но зато Фауст мог понять его. Он посмотрел на стоявшего неподалеку мужчину и, улыбнувшись, сломал яблоко пополам. Честно определив ту часть, которая казалась побольше, он протянул ее Аластору.       – Никогда не думал, что ты был ребенком.       Как Чарли. Фауст представлял, как Аластор, будучи мальчишкой, плакал, когда разбивал колени, или радовался летней грозе. Жаль, что его малышка уже выросла и перешла в стадию «пап, ты ничего не понимаешь в жизни, отвали».       – Я не был таким уж милым ребенком, так что не нафантазируй себе лишнее, – фыркнул Аластор, приняв яблоко. То хрустнуло под впившимися зубами – не идеальными, желтоватыми от кофе и сигарет, но более острыми, чем у большинства людей. Будто бы самой природой была выбрана его роль, выбирающая в пищу вовсе не яблоки.       – Простите, – постучавшись, к ним заглянула молодая девушка. По ее форме сложно было понять, медсестра это или монахиня. – Доктор Кацмайер приехал, нужно сходить к нему. Вы не подождете полчаса?       Фауст глянул на Аластора, на его маму, и встал с постели.       – Можете посетить наш сад. Сейчас там особенно красиво. Я приглашу вас, когда верну мадам Пери в ее комнату.       Когда они вышли на тропинку, насыпанную галькой, Фауст решил первым нарушить молчание между ними.       – Хочешь что-то мне рассказать, раз взял меня с собой?       Все эти разговоры и присутствие Фауста совершенно не развеивали меланхолии, затапливающей его каждое такое посещение. Выйдя на улицу, Аластор казался слишком отстраненным, будто бы мысленно был не в этом месте. Лишь только голос заставил отстраненный взгляд проясниться, вернувшись к семенившему за ним мужчине.       – Рассказать? Хммм, вообще-то нет. Я правда думал, что иначе ты за мной просто увяжешься, – Аластор пожал плечами, снова посмотрев куда-то вдаль, но уже менее отстраненно. Фаусту везло – на него слишком давили собственные мысли и воспоминания. Так что после еще десятка неспешных шагов он все же продолжил. – Едва ли ты хоть когда-то жалел, что не стал нынешним монстром раньше, верно? А вот я иногда думаю, что не будь я так долго бессильным трусом, то она бы не потеряла рассудок. Точнее, ей не успели бы его отбить, – посмотрев на свою руку, закрытую перчаткой, Аластор сжал ее в кулак, будто хотел проколоть ногтями кожу. – Я был жалким ребенком, которому можно было сломать руку, всего лишь выкрутив ее. Не прилагая усилий. Как я теперь могу сам. Иронично, верно? – он усмехнулся.       Несмотря на слова, не казалось, что он говорил это с позиции защитника. Он был зол. И испытывал отвращение. К себе и тому человеку, который видел его слабость и успел испортить то, что было ему дорого.       – Аластор, не бери на себя слишком много, – Фауст положил руку на его плечо и проникновенно заглянул в глаза. – Я и сейчас могу с легкостью сломать тебе руку.       Выражение Аластора стало нарочито-снисходительным. К уровню юмора, который излучал его приятель. Впрочем, нельзя было сказать, что в том не было своего шарма – в конце концов, он говорил правду, а не пытался прихвастнуть или спровоцировать. Что бесило ничуть не меньше.       Фауст в принципе вызывал в нем противоречивые чувства, заставляя испытывать даже то, что он не мог интерпретировать.       Хлопнув по спине, Фауст рассмеялся и принялся пинать камушки. Он все понимал, но не проявлял сострадания или жалости. Что было, то давно прошло, а Аластор крайне не любил становиться жертвой. И вся эта короткая исповедь сводилась к тому, что он хотел бы стать убийцей еще раньше.       Заметив резную лавку, Фауст подхватил Аластора под руку и направился к ней.       – Знаешь, я рад за твою мать. Она не знает, что ее сын стал куда более страшным монстром, чем был ее муж, – Фауст хитро прищурился. Аластор ничего не рассказывал про своего отца, и он ступил на гиблую почву, не зная, где топь, а где брод. – Ты же не думал, что ты лучше него? Он был твоим ночным кошмаром и ее, но скольких людей загубил ты?       В голосе Фауста слышалось обожание. Он игриво пихнул Аластора коленом, заметив, как темные брови заметно сошлись на переносице. Сравнение с отцом ему очевидно не нравилось.       – Я не трогаю женщин, – пренебрежительно отмахнулся мужчина свободной рукой, словно это сравнение могло к нему прилипнуть и запачкать его дорогой костюм. – Они не могут сопротивляться, так что в этом нет ни грамма веселья и какого-либо интереса. А он был способен ломать только ее и ее ребенка. Так разве же я не «лучше»? – его усмешка стала еще более пугающе-очаровательной.       О, определенно он стоял на сотню ступеней выше своего отца. Он убивал из развлечения, а не из желания почувствовать свою власть хоть над кем-то. Особенно над тем, кто не мог даже сбежать. Он наоборот любил, когда от него пытались сбежать, продлевая игру.       Однако едва ли он хотел, чтобы мать и правда об этом знала.       – Твоя мать может забывает свое собственное имя, но она до сих пор помнит, что маленький Аластор не станет есть пирог, если яблоки в нем будут с кожурой. Она живет памятью о тебе, и она счастлива. Так что не будь таким эгоистом и не пытайся заставить ее принять тебя нынешнего, – ладонь легла на бедро Аластора и провела по нему вверх. – Оставь это мне.       Аластор закинул ногу на ногу, собираясь закурить. Но на полпути к своему карману ему пришлось сменить направление, перехватывая чужую руку. Выразительно посмотрев на Фауста, он украдкой вздохнул.       – Думаешь, она не принимала меня таким, какой я есть?       – Почему тогда она помнит тебя совсем маленьким? Люди – причудливые существа. Она выбрала ту версию тебя, которая нравилась ей больше всех. Малыш, нуждающийся в ее защите. Я могу ее понять.       Развернув к себе тыльную сторону ладони, Аластор с неожиданной внимательностью изучил чужие пальцы. Длинные. Тонкие. С беловатой полулункой чуть отросших ногтей, отсутствием заусенцев и каких-либо шрамов. Идеальные, в отличие от его.       – Он начал меня бить лет с четырех. Когда я стал хоть как-то разговаривать и выходить дальше детской. Говорил, что мать породила идиота с задержкой. Он и ее часто бил, говоря, что она меня нагуляла. А потом утаскивал ее в другую комнату, где она кричала. Он бил меня, когда у меня что-то не выходило. Когда я не выполнял его приказов с первого раза. Когда выполнял, но плохо. А еще он любил нас запирать. Каждый раз, когда он уезжал куда-то за город на пару дней, он запирал нас в сарае без еды и воды. Ты знаешь, почему у нее нет пальцев? – взгляд скользнул обратно к голубым глазам. – Потому что я их съел. Фаланга за фалангой.       Подняв идеальную руку выше, он прикоснулся губами к пальцам, будто бы собирался так же поступить с ними. Невесомо. Медленно. Обжигая дыханием. Но губы так и не разомкнулись, оставшись отстраненно улыбаться. Взгляд карих глаз стал пустым и далеким.       – Сначала она поила меня своей кровью, когда я начинал плакать. Но потом... Однажды его не было три дня. Тогда она сама откусила свой мизинец и сунула его мне в рот. «Imagine que c'est un bonbon, mon chaton». Это не было похоже на конфету.       Голубые глаза неотрывно следили за тем, как Аластор едва припал губами к пальцам. Он не знал, какого эффекта тот добивался своим рассказом, но он точно его возбудил. Хмыкнув, Фауст перехватил чужую ладонь, переплел их пальцы и опустил вниз. Аластор ему по яйцам врежет, если у него встанет.       А с другой стороны, Аластор рассказывал про удивительный опыт контакта со своим родителем, который так глубоко отразился на них обоих. Может быть, это какая-то часть взросления, которую он пропустил у Чарли? Фауст задумчиво посмотрел на упавший рядом с ним лист.       – Значит, ты был каннибалом с молочными зубками? Напомни мне, насколько это порицается у людей? – Фауст не казался напуганным. Скорее любопытным. Он всегда так выглядел, когда начинал интересоваться чем-то новым для себя.       – Предположу, что сильно. Знаешь, я обычно не обсуждаю это с первыми встречными, так что уточнить не удавалось, – он снова почти легкомысленно махнул пальцами, прежде чем задуматься.       – Человечина тебе понравилась?       Что было по-настоящему прекрасным в Фаусте – это его восхищение. Те глаза, которыми тот на него смотрел, словно на пленившую его Мадонну. Он говорил совершенно ужасные вещи, но темные зрачки расширились вовсе не из ужаса, как у остальных его жертв. Они будто бы пытались поглотить его, запомнить каждый выдох, каждый угол острых зубов, что он им показывал. Хотели видеть еще.       И это манило. Засасывало. Обжигало, словно яркий свет фонаря, притягивающий к себе. Кожу покалывало под этим взглядом, вызывая внутренний трепет.       На долю секунды Аластор слишком приблизился к чужому лицу, видя адский огонь в глубине распахнутых глаз, но, ощутив дуновение чужого вдоха на своем лице, слегка отстранился, машинально сжав чужие фаланги. Любому другому человеку было бы больно на месте Фауста – они бы, возможно, даже сломались.       – Понравилась?       Это был трудный вопрос. Можно было ли сказать, что ему нравился вкус?.. Железный, солоноватый, словно окислившаяся монета. Он был... странным. Волнующим. Будоражащим. Само воспоминание заставило кишки восторженно вжаться в диафрагму, пытаясь восстановить его по воображению.       – Я бы назвал это интересным опытом. Но не уверен, что те, кого я убиваю, мылись хотя бы накануне вечером, чтобы мне захотелось повторить эксперимент и сделать выводы.       Все же брезгливость была более сильным фактором. А его жертвы обсирались в штаны, что едва ли делало их более аппетитными.       – Для серийного убийцы у тебя очень высокие стандарты.       Рассмеявшись, Фауст прильнул к чужому плечу. От него чувствовалось тепло, он щедро делился им. Сколько бы Аластор ни отпихивал его, он продолжал оставаться рядом, принимая его со всеми, даже самыми отвратительными привычками. Если бы Аластор сказал ему, что хочет на ужин приготовить человечье сердце, то оно уже ждало бы его на разделочном столе.       – В последнее время ходят слухи, что в Аду появился целый городок людоедов. Я там не бывал, но, думаю, тебе бы понравилось.       Фауст повернулся. Его взгляд был полон восторга, как у ребенка, придумавшего очень интересную игру. Пальцы сжались сильнее, он действительно не замечал того, как Аластор в него вцепился, пока сам не решил сдавить его ладонь сильнее.       – Когда ты умрешь, мы найдем твоего отца. Я тебе обещаю. Ты сможешь убить его столько раз, сколько захочешь, mon petit poulet.       Аластор замер, будто бы эти слова в нем что-то задели. Фауст обещал слишком личное для того, кто еще минуту назад его высмеивал. Причем с полной серьезностью, словно ему было дело до смертного, к которому он прицепился, помимо веселья.       Аластор был ужасен, он это знал. Любой другой человек охотно сослал бы его на электрический стул, если не смог бы убить своими руками. Но Фауст... в те редкие моменты, когда он не был мудаком, казалось, что он любовался его безумием.       Ласково. Нежно. Словно змеей, которую подкармливали мышами, не имевшими в сравнении с ней никакого значения. Его протянутые руки окутывали теплом, к которому хотелось склониться.       Аластор чувствовал странное. Спокойствие. Словно объятия матери, прижимавшие к себе порожденное ею чудовище. Его гладили и успокаивали, как дитя.       Фауст видел больше всех. И все равно тянул к нему руки, восторженно и обожающе глядя в его глаза. Даже сейчас, два хрустально-чистых сапфировых озера смотрели на него едва ли не как на рожденного бога.       Мужчина склонился. Лоб слегка соприкоснулся с чужим, прежде чем его сменил висок, скользнувший ниже. Фауст пах домом и умиротворением, от которого хотелось доверительно прикрыть глаза. И он это сделал, сильнее вжавшись лицом в воротник рубашки.       – Клянешься?       – Клянусь.       Смуглые пальцы скользнули вдоль чужой шеи, поднимая лицо к себе. Губы порывисто прихватили губы.       Ему хотелось их целовать. Не так, как чужие. Дыхание Фауста будто бы согревало самую его суть. Самую уязвимую его часть, к которой он никого бы не подпустил, если бы не эти странные зудящие изнутри чувства.       Он хотел, чтобы Фауст их принял.

АД.

      Первые подозрения пробудили в нем не собственные домыслы – он вообще не думал о странной подавленности короля, – до тех пор, пока к нему не подошла Чарли.       – Аластор, ты не знаешь, куда пропал папа? Вы недавно вместе куда-то ходили, и он обещал сегодня посмотреть с нами фильм... – она сверилась со своим блокнотиком, будто бы рассчитывая на то, что сама ошиблась, хотя точно напоминала непутевому родителю об этом событии.       Оторвав взгляд от книги, Аластор оценивающе хмыкнул.       – Разве твой отец не сидит в своем номере? Кто знает, быть может, он просто пытается уклониться от своих обязанностей? – он звучал ласково и одновременно с этим ощутимо ехидно.       – Нет! – воскликнула Чарли, возможно резче, чем хотела бы, из-за чего поспешила оправдаться. – Его там нет, я проверяла и несколько раз стучалась.       – Вот как? Что ж, странно. Но, боюсь, я ничем не могу помочь, дорогая, мне он не сообщал о своих планах.       – Хах. Ладно. Возможно, у него возникли неотложные дела? Такое же часто бывает, когда ты король Ада, верно? – отшутилась Чарли, ненадолго взяла в руки телефон, ища номер, чтобы позвонить, но в самую последнюю секунду вздохнула и не стала жать на кнопку, заблокировав экран. – Но хотя бы ты будешь? – она неловко и почти просяще улыбнулась.       Однако Аластор был неумолим.       – О, нет-нет-нет! Прискорбно, но у меня совершенно другие планы, в которых я собираюсь быть один, – растянув губы в ухмылке, он продемонстрировал девушке обложку тома.       – Оу. Да. Точно. Совершенно не заметила, что ты уже занят, – снова натянуто посмеявшись, она торопливо запихнула телефон в карман. – Но если передумаешь – мы рядом.       – Крайне мило с вашей стороны.       И хоть он не планировал сегодня ничего делать, визит принцессы зародил в нем первое семя сомнения. Что же такое должно было случиться с Люцифером, чтобы тот намеренно подвел дочь?..       Из глубин памяти все же всплыли и натянутая улыбка, и секундная сгорбленная поза при их прощании, и излишняя веселость в голосе. Неужели он с чем-то все-таки переборщил?.. Со словами или со своим отказом? Аластор не мог понять чужие эмоции, но зато мог анализировать и складывать два плюс два, когда его в это тыкали носом.       Но стоило ли ему из-за этого беспокоиться?..       «Черт возьми, если он снова пропадет, то кто меня будет кормить?!»       Именно последний пункт стал главной причиной его появления во дворце. Было не так много мест, где Люцифер имел свойство прятаться, а от его замка прямо-таки веяло духом «отличного места, чтобы сгнить в одиночестве». Наверное, так было не всегда – и пока в нем жили Лилит и маленькая Чарли, тот выглядел все-таки поживее. Сейчас же внутри словно бы не было даже слуг.       Аластор не стал стучать.       Скользнув тенью под щелью двери, он пренебрежительно отряхнулся. В коридорах было темно и будто бы необитаемо, но длинные тени, протянувшиеся от его ног в поисках, быстро нашли хоть какой-то источник шума – в виде падающей воды.       О, только не говорите, что Люцифер и в этой жизни решил размокать в ванной несколько часов, ковыряясь во всех своих неудачах? Он должен был помыться уже давно – еще когда они расстались.       Дорога до источника звука не заняла много времени – по совместительству, та же комната была единственной освещенной во всем доме.       Жалкое зрелище.       – Прямо чувствую запах депрессии в воздухе. Или это лаванда? Так или иначе, у вас нет вкуса, – отмахнувшись от удушливо-сладкого пара, Аластор без церемоний прошел внутрь. – Как долго вы уже здесь тухнете?       Он не телепортировался, а спокойно пересек комнату, едва ли не деловито все осмотрев, прежде чем разместиться на широком бортике, предварительно убедившись, что тот не мокрый.       Люцифер, несмотря на свои скромные по меркам демонов размеры, всегда занимал слишком много места. Если он и выбирался из своего дворца, то всегда готовый устроить шоу. Громкий голос, широкие жесты, беззаботное раскручивание трости – он заполнял все пространство вокруг своим присутствием. Его невозможно было не замечать или игнорировать.       Но тот, кто предстал перед Аластором, был тихим и невзрачным, оставшейся после себя тенью. Обычно зачесанные назад волосы спадали на лицо, доставая почти до подбородка и немного подкручиваясь на концах. Он прятал за ними глаза. Обнимавшие закрепленную на бортике резиновую подушку руки казались тонкими и иссохшими, особенно учитывая их черноту.       И только благодаря крыльям, выброшенным за пределы ванны, Люцифер умудрялся занимать чертовски много места. Они неподвижно лежали на полу, местами потускневшие. По всей комнате то тут, то там можно было заметить выпавшие перья.       Приход Аластора остался незамеченным. Люцифер даже не приоткрыл глаз, он продолжал лежать под падающей на его спину водой. Сам душ был включен неподалеку, над небольшим порталом, который и перенаправлял поток к Люциферу. Вокруг царило белесое марево, исходивший от поверхности воды. Можно было подумать, что владыка пытался свариться, но нет. Он комфортно ощущал себя в кипятке.       Чужое присутствие начало ощущаться немного позже. Ему не хотелось узнавать, кто и чего от него хотел, но его гость не уходил, и Люцифер все же поднял голову, заметив сидящего на плитке демона. Он не испытал ни радости, ни досады от того, что его потревожили, просто задумался, что могло привести Аластора к нему. Ему что-то требовалось? Чарли что-то требовалось?       – Выглядите ощипанно, – критический взгляд изучил короля с ног до головы.       – Не помню, чтобы вызывал орнитолога, – перья его крыльев, как и волосы, как и кожа, имели свойство обновляться. Это было маленькой проблемой, когда он жил с Аластором на Земле. Ему приходилось всегда следить, чтобы оперативно избавляться от всего, что могло с него сыпаться, а если Аластор замечал где-то перья, то он с честным видом заявлял, что нашел их в парке и украл у лебедей. К его счастью, птицами Аластор не увлекался и понятия не имел, что для такой длины пера крылья нужны побольше. Через пару лет они даже сделали из них какой-то непонятный оберег для сна из цыганских поверий. Получилось красиво, и Аластор отдал его матери, пообещав собрать для Люцифера новый, когда он достаточно обворует несчастных лебедей.       И все же, вечно сложенные за спиной крылья затекали, как и сама спина. Летать ему не хотелось – над чем? Адом? Нет, спасибо – а вода, особенно с нехитрым массажем от душа, помогала снять закостенелость. Ему нравилось плавать. Если бы кто-то его спросил, то он бы лучше оставил людей на том этапе развития, где они жили под водой.       Вопрос для чего пришел Аластор, оставался открытым. У Люцифера было не так много вариантов. Он не чувствовал, сколько времени прошло с их последней встречи, поэтому высунул язык, чтобы ощутить запахи.       Кровь и гниль.       – Проголодался?       В большинстве случаев Люцифер использовал бы сложившиеся обстоятельства, чтобы сблизиться. Он не ставил под сомнение готовность даровать Аластору свою плоть, но и не упускал шанса погладить пушистые уши, пока от него отрывали куски. Сейчас подобных желаний у него не было, поэтому он просто приподнялся, схватившись одной рукой за жесткую подушку, а вторую протянул Аластору, предлагая удовлетворить свой голод.       В конце концов, чем быстрее тот получит, что хочет, тем быстрее оставит его в мирном одиночестве, где никто не комментирует, насколько общипанным он выглядит.       Поймав протянутую ему руку за кисть, Аластор скользнул по худым пальцам горячим языком, но так и не укусил их, вместо этого потянув руку на себя.       – Сначала я хочу выяснить, почему мой король выглядит настолько непрезентабельно, – предплечье Люцифера легло к нему на колени, вместо подушки, за которую тот держался, не давая вернуться к предыдущей точке опоры. – Не люблю есть тех, кто расстроен, – у них жесткое мясо и горькая кровь. Это ведь не из-за линьки?       Обтянутая перчаткой рука ненавязчиво, но бесцеремонно скользнула королю за спину, проводя когтями по пушистым перьям. Люцифер мало реагировал на происходившее, но вот его крыло зашуршало, как только Аластор к нему прикоснулся. Это напоминало то, как лошади дергают шкурой, чтобы согнать севших на нее насекомых. Найдя одно наименее закрепленное перо, пальцы сдавили его и выдернули, поднося выше.       Покрутив то перед глазами, Аластор самокритично усмехнулся.       Да, оно определенно точно было такое же, как в ловце снов, что он дарил в палату к матери.       – Это не линька. Последний раз я летал, когда было Истребление и мне потребовалось достать Адама в небе. А потом я сложил крылья и не расправлял, – выдохнув, Люцифер замолчал. Его речь была не слишком связной, он словно выдирал какие-то тезисы, но забывал то, что должно было их связывать. – Когда Чарли была маленькая, она ненавидела причесываться. Дни напролет пряталась от матери с гребнем. А потом из нее вычесывали столько волос, что я пугался смотреть на это. Понимаешь? Волосы и перья продолжают выпадать по чуть-чуть, но если долго не причесываться, то будет… вот это.       Навряд ли Аластора хоть сколько-нибудь интересовали воспоминания Люцифера о дочери – он едва не закатил глаза от выбранных королем объяснений. Наверняка, если дать тому достаточно времени, то в ход пойдут воспоминания и о Лилит, что было бы уже пределом его терпения.       – А может, и линька. Я понятия не имею. Иногда они выпадают чаще.       Все силы ушли на пустое разглагольствование. Люцифер протянул руку сильнее и пристроил на нее голову. Верхняя часть его тела была совершенно сухой, он долго лежал в той позе, в которой его застал Аластор. Из-за того, что он подтянулся выше, из воды показалась поясница, на которую теперь лилась вода вместо лопаток. На коже, что до этого была в горячей воде, заметно лучше виднелись золотистые прожилки, являвшиеся реакцией, заменявшей покраснение.       Люцифер задумался ни о чем. Он просто слушал, как капли разбивались, падая из портала. Долгие перерывы в беседе были свойственны его состоянию. Каждый раз приходилось набраться сил, чтобы включиться в реальность.       Так и сейчас, спустя пару минут, он приподнял голову и посмотрел на Аластора так, словно только что заметил. Опять.       – Давно ты здесь?       – Не настолько давно, чтобы мне это окончательно наскучило. Хотя вы и упорно приближаете это.       На самом деле Аластор бы охотно ушел, не став вникать в ненужные ему душевные терзания, не повлеки это за собой еще большее впадение в уныние со стороны короля и затворничество. Да, быть может, тот бы продолжал его кормить, но, черт возьми, он терпеть не мог ходить с протянутой рукой и куда больше предпочитал, чтобы ему это предлагали, а не вынуждали просить.       Поэтому нужно было хоть что-то делать.       Несмотря на тяжесть крыльев, руки легко подхватили Люцифера под мышки и оторвали от себя и бортика, ощутимо тряхнув в конце.       – Отвратительно. Вас будто пожевали и выплюнули, как непригодного в пищу. Сколько вы уже здесь, чтобы запустить себя до такого состояния?       Он специально держал его максимально некомфортно на весу, не давая ускользнуть в свои мысли и излишне расслабиться. Даже смотреть приходилось прямо на его скептичное лицо, чувствуя неприятное давление в подмышках.       Люцифер не ожидал столь резкого перемещения в пространстве и повис в чужих руках, словно котенок, которого мама-кошка схватила за шкирку, чтобы перенести. Крылья поднялись вместе с ним, и теперь можно было увидеть, что с внутренней стороны перья были алыми.       – Хах, больше десяти тысяч лет.       Вопрос Аластора он интерпретировал по-своему. Люцифер почти закрыл глаза, просто дожидаясь, когда его опустят обратно в воду, но этого не происходило. Пальцы Аластора уже неприятно давили на ребра, а тот сам все еще смотрел на него таким недовольным взглядом, будто Люцифер подводил лично его.       И тут было даже не поспорить. Его Люцифер тоже подвел в свое время.       – Пусти меня, – за требованием последовал недовольный взгляд. Это было уже больше, чем Аластор получил бы за целый час сидения рядом. Люцифер пытался вернуться к своей излюбленной прокрастинации, но в такой позе это было невозможно. После ванны воздух казался холодным, ноги неловко скользили по дну, и он не мог найти нормальную опору, а еще и это лицо напротив. – Какого хрена тебе надо? Я бы на твоем месте устраивал пир в честь того, что ты выпал из моего внимания, потому что когда я вернусь в норму, о, не сомневайся, я продолжу все то, что тебе не нравится.       Крыло приподнялось и, весьма быстро для столь массивной конечности, хлопнуло Аластора сзади. Если бы Люцифер захотел, он мог бы столкнуть демона к себе в воду. Возмущенный удар, заставивший пошатнуться, скорее, повеселил Аластора, а не припугнул. Так что эта вялая попытка к сопротивлению со стороны короля привела ровно к обратному: теперь того тормошили, как большую куклу.       – О, чудесно, просто замечательно! Таким вы мне нравитесь намного больше! Давайте, Люцифер! Больше ярости, больше экспрессии – вы уже намного достовернее напоминаете мне достойного Правителя! Еще чуть-чуть, и я впаду в благоговейный трепет! – из груди демона раздался искусственный смех, выдранный из какого-то дешевого аудио-шоу.       Чем сильнее Аластор его тормошил, тем больше Люцифер злился. Он отлично ощущал себя, устраивая депрессивные водные процедуры. Страдания наполняли его душу, заставляя ощущать, что он получал справедливое наказание. Что он заслуживал лежать здесь в полном одиночестве и ждать, пока века пронесутся мимо.       Но нет, Аластору было необходимо прийти и все испортить.       – Ты выбрал не то существо для того, чтобы отточить свои навыки по выбешиванию, – крылья угрожающе приподнялись, и с них посыпались перья, что и так едва держались. В закрытом помещении лететь было некуда, но он мог хлопнуть Аластора ими. – Лучше потрать свое свободное время с пользой и спрячь за собой все в шкаф получше.       Аластор замер с ним на вытянутых руках, удивленно вскинув брови вверх.       – Спрятать в шкафу? – переспросил он, не сразу поняв, о чем шла речь. Но зато когда смысл этих слов до него все же дошел, он разразился взрывом хохота – на этот раз его собственного. – Ох, погодите.       Руки тряслись вместе с ним самим, едва ли доставляя королю приятные ощущения. Но когда он сумел-таки успокоиться, Люцифера хотя бы не стали снова неуваживо мотать, как маленького ребенка.       – Дайте-ка уточню... Мне надо спрятать Вокса? – демон растянул губы в самодовольной усмешке. – Очаровательно. Я до глубины души поражен тем, что такая компактная голова способна на столь широкий полет мысли.       Люцифера опустили ниже, позволив встать на колени, из-за чего Аластор начал над ним нависать.       – Разочарую вас – хоть он раздражает меня ничуть не меньше, он слишком посредственен. Неужели вы действительно думаете, что я стану размениваться на каждого встречного? Я не в таком отчаянии! – искаженный помехами голос звучал иронично-вкрадчиво. – Так что максимум, кого я могу туда запихнуть, это вас. И то вряд ли даже вы удостоитесь чести сунуть нос в мою одежду.       – И что ты…       Раньше, чем Люцифер успел открыть свой рот и ляпнуть хоть что-то компрометирующее, демон грубо дернул того вниз, с головой засовывая под воду. Последнее, что ему бы хотелось, – это давать шанс уличить себя в верности. Во всяком случае, без последствий.       Откровенно говоря, тот, кто скрывал от него супругу почти десять лет, вообще не был этого достоин.       Оказавшись под водой, Люцифер растерялся и выдохнул, отчего на поверхности лопнуло несколько крупных пузырей. Утопить его было невозможно, но вот заставить замолчать – вполне. Поначалу он не сопротивлялся. В принципе, под водой можно было опять предаться унынию.       … но его так злило, что ему не дали высказаться.       Крылья начали хаотично махать, поднимая в воздух все что можно. Ветер смахивал бесконечные баночки и бутылочки с уходовыми средствами, которые явно принадлежали не Люциферу. Тонкая перегородка для переодевания с висевшим на ней халатом и ночнушкой завалилась на пол. Вода расплескивалась во все стороны, и даже душевая лейка выпала из своего держателя, из-за чего портал стал бесполезен. За пару взмахов Люцифер превратил эстетичную ванную комнату в бардак, но когда ему удалось вынырнуть наружу, он не выглядел разочарованным.       Нахмурившись, он сверлил Аластора яростным взглядом, но когда он заговорил, стало понятно, что не демон был причиной этой злости.       – Значит, я убью его за прошлое. Нужно проверять, с кем связываешься, – удивленно моргнув, Люцифер застыл. Эмоции на его лице сменялись слишком быстро. – Что я только что сказал? Я собирался убить этого грешника?       Люцифер выглядел искренне удивленным. Плечи опустились, лишившись своего воинственного вида. Подняв ладонь, он устало протер глаза.       – Что это за чувство… Бессильной ярости? Это вы от этого страдаете? Ладно, я начинаю понимать, почему люди сходят с ума, – плавно покачнувшись, Люцифер вернулся туда, где был изначально. Обхватив Аластора, он устроил голову на его коленях, насквозь промачивая брюки. Но он больше не выглядел так, будто вот-вот закроет глаза и уснет. – Мне не нравится. Не в моих правилах убивать грешников по мелкой прихоти, но оно пройдет, если я избавлюсь от него?       В воде теперь было все вокруг – пол, кафельные бортики и безупречный пиджак Аластора. Тем не менее, он выглядел крайне довольным, хоть и пришлось стряхивать с потерявших в безупречности вида лацканов прилипшие капли.       – Бессильной ярости? Вы буквально самое всесильное существо в Аду, Люцифер, и можете уничтожить кого угодно, если захотите, – удивительно, но он даже не избавился от обвивших его рук, ответно склонившись к своему королю. – Но одобрю ли я это? Конечно же нет. Убийство Вокса – моя личная прерогатива.       – Вот как? Ладно, ты многих хочешь убить. Особенным его это не делает.       Весь этот разговор давался Люциферу нелегко, хотелось уйти под воду и там осесть, но в то же время внутри уже проснулись тот азарт и ребячество, которые у него обычно возникали рядом с Аластором. И хоть он лежал почти неподвижно, его взгляд наблюдал за собеседником, а не блуждал где-то в пространстве без смысла и осознанности.       Пальцы в перчатках с глумливой лаской коснулись мокрых светлых волос, зачесывая их назад в привычную зализанную прическу.       – По правде говоря, мне очень хочется заставить вас еще пострадать, но... Какое-то там прошлое? С этим слизняком? Неужели взаправду похоже, что у меня настолько низкие стандарты? – острые ноздри выразительно дрогнули, отобразив брезгливость. – Все наше «прошлое» заключалось в том, что мы имели парочку общих дел. Которые тут же испарились, стоило ему решить докучать мне со своими чувствами и желанием вести полноценную совместную работу. Я, знаете ли, не слишком заинтересован в поддержке скучной посредственности и в том, чтобы разменивать свое тело направо и налево.       – То есть ты просто решил меня позлить? – скептически уточнил Люцифер, кисло поморщившись. Оправдывало ли это Вокса в его глазах? Немного, но неприятный осадок остался. – Ладно. Тогда я буду ненавидеть его за намерения, раз ничего больше не было.       – О, не просто позлить. Поверьте, ваше отчаяние было редким и изысканным удовольствием!       Несмотря на все действия Аластора – что он пришел и сам же вытащил Владыку из уныния буквально за шкирку, и теперь сидел возле, как чуткий любовник – его слова по-прежнему сочились едким ласковым ядом.       Он ни капли ни о чем не жалел, наслаждаясь каждым признанием Люцифера и его рассеянным взглядом. Могло ли это сравниться с тем, что он сам испытал от Лилит? В его глазах едва ли. Но хотя бы на одну сотую часть Люцифер смог почувствовать то, что следовало за ним регулярно.       По крайней мере, за свое положение Люцифер мог не переживать. Даже у Аластора не хватит наглости назвать первого падшего ангела посредственностью. Особенно, когда тот мог принять подобное оскорбление за вызов на флирт.       – Это делает меня страшным ревнивцем, да? Никогда не испытывал подобного. Не могу сказать, что мне нравится, так что не вызывай во мне такие эмоции.       Это фраза казалась искренней просьбой. Скептично хмыкнув, Аластор окинул короля оценивающим взглядом.       – Как бы мне ни было жалко терять такой источник бесконечных развлечений, на ваше счастье, это потребует слишком много телодвижений и репутационных потерь. Так что я придумаю более эффективный способ доставлять вам боль, – он отмахнулся, будто с отвращением стряхивая с себя даже воображаемые прикосновения к одежде.       – Будь любезен. Иначе я не уверен, что в следующий раз никого не убью.       Люцифер немного преувеличивал. Основная причина его разбитого состояния скрывалась глубже, и он ее до последнего игнорировал, предпочитая считать, что его так взбесил Аластор. Отчасти это было и из-за того, что на Аластора он не мог долго злиться. Легко было скинуть на него всю вину, а после смиренно простить и оставить вражду в прошлом.       Скользнувший в сторону взгляд демона сменился снисходительной презрительностью, наткнувшись на упавшее с завалившейся ширмы кружевное белье и разлетевшиеся по полу баночки с косметическими средствами.       – Что, ваша жена упаковала с собой не все вещи, и вы до сих пор ностальгируете по ее подвязкам? – острый коготь обвинительно подцепил тонкую ленту от комбинации, а взгляд стал более скептически-вопросительным.       Чуть повернув голову, Люцифер едва сдержался от того, чтобы закатить глаза.       – Аластор, не трогай нижнее белье моей бывшей жены. Разве что если только ты не собираешься его надеть.       Длинный коготь уличающе поднял белье еще выше.       – Вы правда думаете, что есть шансы, что я хоть что-то буду за ней донашивать? – это звучало иронично, учитывая, что самого Люцифера так же можно было причислить в список всех этих вещей. – К тому же... Боюсь, ваша супруга отличалась бóльшими объемами.       Он не имел в виду вес, однако по сравнению с его вытянутой, как у борзой, угловатой фигурой, Лилит определенно имела более сочные формы. Так что с огромнейшей вероятностью ее одежда просто непривлекательно сползала бы с него.       Это выглядело странно. И чувствовалось странно. Люцифер привык сносить все едкие комментарии в свою сторону, на подсознательном уровне принимая наказание за свой поступок, но только сейчас он впервые ощутил вину. Возможно, на месте Аластора он тоже заключил бы контракт с демоном, чтобы прибить неверного любовника.       – Дело не в воспоминаниях. Я здесь один, в чертовски огромном дворце. Если он будет пустым, я окончательно свихнусь, поэтому я заполняю его вещами. Своими, чужими, Лилит, Чарли. Это помогает мне ощущать течение жизни. Где-то что-то происходит. У меня есть дочь. Есть демоны, которых я считаю друзьями. Когда-то у меня была жена, и она носила эти вещи. Она где-то есть и сейчас, живет и что-то делает. Понимаешь, о чем я? – Люцифер глянул на Аластора без особой надежды и лениво потянулся. После многочасового массажа в теле была легкость. – Не важно. Если тебе не нравится – можешь выкинуть их, мне все равно. Но тогда придется принести мне что-то взамен.       Лукаво прищурившись, Люцифер, не совершив ни единого движения, подпалил белье в руке Аластора. Огонь вспыхнул, поглотив всю ткань, и потух, как только уничтожил ее. Рука не дрогнула, и лишь цинично стряхнула с себя остатки пепла.       – Что-то взамен? Еще скажите, что вы готовы выделить мне целую полку. В этом... гадюшнике, – взгляд снова скользнул по россыпи женских вещей, мерцая скепсисом. Хотя, быть может, если это все убрать... жилище Люцифера станет вызывать у него чуть меньше отвращения.       – О, ты прибедняешься, Аластор. Полку? Я думал, ты потребуешь как минимум крыло дворца.       Слова – злые и очень обидные – отлетали от Люцифера так же, как перья его крыльев отталкивали воду. Он продолжал улыбаться и даже немного приподнялся, ни на секунду не давая подумать, что он разорвет их зрительный контакт.       – Будь моя воля, я бы занял весь замок. В одной из комнат устроил бы студию для вещания, в другой разместил бы коллекцию пластинок, еще пару отвел бы под гардеробные для костюмов и обуви... – обведя рукой рисующуюся в воображении планировку, Аластор внезапно замер и нарочито вздохнул. – Но, к сожалению, тогда придется каждый день о вас спотыкаться, – помехи в голосе сокрушенно затрещали.       – Планы неплохие, но пока звучит так, будто тебе хватит половины восточного коридора.       Королевский дворец был огромен. Не только снаружи, внутри он был полон бальных залов, библиотек, оранжерей и кабинетов, не говоря уже о тайных комнатах и магических карманах. Он был не намного младше Ада, и каждый раз расширялся, когда того требовали новые условия. Когда-то в его центре был самый настоящий цирковой круг, где Люцифер устраивал представления, но тот давно оброс этажами, коридорами и крышами, и теперь был просто заброшенным садом. Им нужны были тысячи бесов, чтобы поддерживать это место в достойном виде, но теперь здесь остался один Люцифер. Без семьи, без слуг, без живших когда-то с ним товарищей.       – Как хорошо, что здесь достаточно высокие потолки, чтобы ты не задевал их рогами, да? Но про каждый день ты погорячился. Я перебираюсь из спальни в мастерскую и обратно не чаще пары раз в неделю, – вместо ответа на оскорбление, Люцифер стряхнул мокрые пальцы в сторону чужого лица, обдав Аластора каплями воды. – Так что здесь, на самом деле, очень уединенное место. После ухода Лилит, когда я разогнал всех и закрыл врата, ты оказался первым грешником, кто сюда сунулся.       Поморщившись от брызг, Аластор попытался придумать еще хоть что-то, чем можно было бы заполнить открывающиеся просторы, но в его голову критически ничего не приходило. Смиренно вздохнув, он оставил это бесперспективное занятие.       – Ладно, вы правы. Я слишком привык к размерам своей квартиры и вообще не представляю, зачем могут понадобиться такие масштабы. Если вы не размещаете там гостей и слуг, я без понятия, что вы со всем этим делаете.       – Сейчас – ничего. Это просто огромный памятник прошлому. Раньше здесь много кто жил, Грехи, Гоэтия. Потом люди начали выдумывать всякое, грешники попадали сюда и приносили знания с Земли. И каждый раз нам приходилось расширять дворец, чтобы вместить то курильни, то бальные залы, то сцены с амфитеатрами. А книги? Ты знаешь, сколько нужно библиотек, чтобы хранить все то, что я накопил за эти века? Черт, когда люди изобрели железные дороги, я почти построил ее здесь, но Лилит сказала, что если по дворцу будет ездить и коптить какой-то поезд, то это будет вредно для Чарли.       Одно из крыльев зашевелилось. Оно обогнуло Аластора, будто постаралось прикрыть от него все то, что его бесило, заставив вновь вернуться взглядом к королю, лукаво улыбающегося самыми уголками. Сидя в воде со всеми этими перьями, тот напоминал чарующую сирену, пытающегося заманить моряка в темные воды своим сладким пением.       И у Люцифера это почти получилось, заставив что-то внутри демона затравленно шелохнуться.       Но недостаточно сильно.       Немного подтянувшись, Люцифер подцепил неправильно торчавшее перо и легко вытащил его. Он был уверен, что обучить его чему-то уже невозможно, но Аластор очень ловко познакомил его с одним из самых отвратительных и разрывающих изнутри чувств. Это нельзя было сравнить с конкуренцией за внимание Чарли, которое было просто проявлением его собственных разочарований в себе, как в отце. Оно жгло в глотке и требовало спалить все вокруг. Немного повертев перо, Люцифер поднял руку, чтобы вставить его в чужие волосы, над длинным ухом. Оценив вид Аластора, он тихо прыснул со смеха и покачал головой.       – Если тебе нужно знать, то к моменту нашей с тобой встречи мой брак уже был разрушен. Мы не спали в одной постели задолго до этого. Я думал, что рождение Чарли станет новым этапом, но оно только подчеркнуло то, что я… мешался? Лилит всегда была своенравна. Если ты ей не по душе, то ты ощутишь это, даже если она будет улыбаться за завтраком и держать тебя под руку на приемах. В итоге между нами осталось только безразличие и Чарли.       Не поведя и ухом, Аластор подался ближе, почти коснувшись лица Владыки своим.       – Думаете, это хоть что-то особо меняет? Вы более десяти лет обманывали меня во всем – начиная со своего имени, того, кто вы есть на самом деле, и что у вас вообще имеется супруга. Вы отвратительны, Люцифер.       – Нет, я так не думаю. Тебе слишком нравится меня ненавидеть, и я просто не могу лишить тебя этой маленькой радости.       Протянув руку, Аластор выдернул еще одно перо – желтовато-белое – и воткнул его во влажные волосы прямо посередине светловолосой макушки, делая королю смешной хохолок. Легкая снисходительная улыбка ответно тронула тонкие губы.       – Мне любопытно взглянуть, к чьей ноге вы побежите, если встанет такой выбор.       Люцифер собирался было продолжить эту забавную игру, но слова демона заставили его удивленно замереть. Через несколько секунд его губы растянулись в самой похабной ухмылке, на которую он был способен.       – У тебя были сотни способов, как сформулировать эту фразу, но ты выбрал именно этот? Ты уже заложил ответ в свой вопрос, – ладонь слишком любовно огладила чужое бедро, медленно проведя по мокрой ткани до самого колена. – Если бы меня спросили, хочу я сидеть на троне или возле этих ног, я бы отказался от престола. А ты сравниваешь их с бывшей женой.       Аластор со скептичным сомнением вздернул брови. А потом неожиданно рассмеялся, словно услышал полную глупость.       – О, Люцифер. Это что – попытка меня склеить? – ладонь легла на вытянутую шею, иронично очерчивая кончиком ногтя тонкий узор сонной артерии.       – Склеить? Не знаю, зависит от того, насколько сработало, – тонкая шея вытянулась, словно напрашиваясь на большее прикосновение.       – Возможно, могло бы сработать, не промочи вы насквозь мой костюм.       – Ты пытался меня утопить!       – Мы оба знаем, что у меня ничего бы не вышло. Если бы вас было так легко убить, я бы лишился половины проблем в своей жизни.       Рука с давлением сомкнулась, будто бы была готова притянуть короля за поцелуем, но в последнюю секунду ослабла и пихнула того в грудь.       – Подвиньтесь, мне нужно пространство.       Едва ли Люцифер ждал, что следом за этими словами демон, нагибаясь, аккуратно снимет свои туфли и, отставив их на наименее мокрые плитки, спустит ноги прямо в воду. Руки почти по-хозяйски зарылись в крылья, выдирая из них еще пару торчащих перьев.       Первую секунду Люцифер непонимающим взглядом наблюдал за его действиями. Но когда демон опустил ноги к нему в горячую воду, он поспешил прильнуть к нему обратно. Все же Аластор сдавался под его напором лести быстрее, чем у него кончалось терпение от череды оскорблений.       Мокрым брюкам было уже нечего терять, и он не боялся замочить их еще сильнее. Втиснувшись между чужих колен, Люцифер уложил голову на бедро и прищурился.       – Вы давно за ними не следили? Пф. Как так можно обращаться с буквально единственным красивым, что в вас есть. Намочите их – может, я увижу еще несколько вылезших, – Аластор звучал деловито, будто бы заменял лампу в отеле, а не реализовывал личный интерес.       Он словно бы нашел еще одно подтверждение тому, что Люцифер был полным говнюком, испортив даже собственное ангельское совершенство.       – О, так они тебе нравятся?       – Они – определенно лучшая ваша часть, хотя бы не вызывающая во мне отвращения.       Он блефовал. Крылья захватывали все его внимание, источая странное умиротворение и силу. Не в пример жалкой паре Адама, от них веяло чем-то поистине хтоническим и древним, обладающим красотой буквально за гранью того, что можно было осознать. И к этому можно было коснуться, сломать, оторвать, стоило только надавить сильнее!       Но перебирающие движения длинных пальцев ощущались удивительно ласково – словно на первом свидании, дойдя до желанных предварительных ласк.       – Теперь понятно, почему они валялись даже в моей квартире. Хотя постойте-ка... Получается, вы доставали их, пока меня не было? – скептичный взгляд оторвался от работы, поднявшись уже на лицо короля.       Аластор не дал насладиться ему маленьким триумфом, тут же вспомнив очередной прецедент из прошлого.       – Нет. Если бы я их достал, то разнес бы всю комнату, – Люцифер повернул голову и прижался к ноге губами, не смущаясь мокрой ткани. Он продолжил говорить, спускаясь поцелуями ниже. – Я прячу крылья в спине. Если перья держатся за них, они тоже спрятаны. Но если они выпадают, то оказываются на полу. И я старался убирать за собой!       – Так или иначе, вы захламляли мою комнату, – ворчливый голос звучал слишком довольно, чтобы ему хоть сколько-нибудь хотелось верить. Даже колено не стремилось лягнуть нагло прижимающееся к нему лицо, наслаждаясь благоговением никуда не спешащих губ.       – Когда я ее захламлял, ты ничего против не имел. Не припоминаю, чтобы ты меня хоть раз пытался выставить за дверь.       – Не припомню, чтобы вообще давал согласие на подселение к себе. По-моему, меня об этом даже и не спрашивали.       С особым трепетом прикоснувшись к колену, Люцифер отстранился. Мочить крылья было плохой идеей, ведь тогда их пришлось бы сушить, но он даже не подумал о том, чтобы спорить с Аластором. Пока тот сам тянул к нему руки, он готов был хоть в масле их извозить. Задумчиво оценив размеры крыльев и ванны, Люцифер сложил их и повернулся, чтобы надавить сверху. Вода начала выплескиваться за бортики, пока он безжалостно топил каждое крыло по очереди. Перья намокали лишь сверху, не пропуская влагу внутрь, где был пух, но когда он закончил, то все равно выглядел так, будто был самым грустным в мире щенком, выброшенным на улицу в дождь.       – Пожалуйста. Готов поспорить, что после второго тебе надоест этим заниматься, – ванна была полна перьев, и теперь в ней не хватало воды. Кран сам включился за спиной Люцифера, а спустя несколько секунд вентиль, отвечавший за горячую воду, немного закрутился. Все же теперь он плескался здесь не один.       Что-то в Аласторе все равно ощущалось необычным. Это чувствовалось в жесте, протянувшемся к крыльям. Заинтригованность, интерес – к ним стремилось все то, чего Люцифер лишился в его посмертии.       – Я слежу за целым отелем и всеми его комнатами. Думаете, меня впечатлят всего лишь шесть крыльев?       К счастью, намокнув, большая часть выпадающих перьев действительно вымылась, оставшись в воде, а остальные начали вылазить, заметно топорщась из общей массы. Подхватив за крыльевую кисть и отведя ее вверх, демон легко выдернул с десяток, прежде чем по-хозяйски развернуть следующее.       Неожиданно в комнате разлился приятный джаз, исходящий не от самого демона – на входе в комнату черное щупальце увлеченно настраивало громкость в принесенном из чужой спальни приемнике. Вместо того чтобы играть мелодию самому, Аластор увлеченно намурлыкивал ей в такт, слегка искажаясь помехами.       Люцифер поворачивался так, как нужно было Аластору, но от колен он так и не оторвался. Выворачивал суставы, почти неестественно поворачивал сами крылья, но оставался смиренно лежать на понравившемся ему месте.       Что-то внутри него трепетало. Он сидел в чужих ногах, полностью обнаженный, подставляя когтистым лапам самое сокровенное, что у него было – доказательство былой божественности. При всем этом Аластор оставался все так же недоступен. Возвышался, с невозмутимым видом копаясь где-то в пухе.       Тайком подняв взгляд, Люцифер едва заметно улыбнулся. Ему нравилось. Он сам усадил Аластора на этот пьедестал, сам посвятил ему все свои восхищенные чувства и подарил свободу чувствовать себя равным. Сколько бы его ни кусали за протянутую руку, он никогда ее не убирал. Аластор был таким, какими он хотел видеть людей. Возможно, чуть более жестоким, чем он рассчитывал, но он всегда знал, что ему было нужно. Не сомневался, не соглашался на меньшее и не позволял брать себя под контроль.       Если закрыть глаза на один случай, ставший фатальным в его судьбе.       Пока Аластор перебирал его оперение, Люцифер неспешно поглаживал длинную стопу. Вначале он просто изучал ее свод и щиколотку, а после, с безошибочным пониманием внутреннего строения, начал проминать каждую мышцу внутри. Даже Аластор, при всей своей язвительности, не мог не признать, что Люцифер умеет пользоваться своими пальцами поистине отменно. Поэтому стопа, даже не попытавшись сделать вид, что хочет вырваться, благосклонно перекочевала к королю на колени, позволяя массировать жесткие мышцы.       – Аластор, – тихо позвав демона, Люцифер ненадолго засомневался, стоило ли поднимать эту тему, но лучшего момента у них не будет. – Думаешь, тебе нужна была правда? Я не про жену, а про остальное. За моим именем всегда тянется огромный груз, разве он был нужен тогда? Ты говоришь так, будто это важно, но я не понимаю, почему. Имя – это просто имя. Крылья – это просто крылья. В Аду много крылатых демонов. А еще ты был ненормальным психом. Представься я тебе королем преисподней, ты бы все равно сказал не мешать тебе кормить аллигаторов и пошел по своим делам.       – Люцифер. Мы жили с вами больше десяти лет – считай, что треть моей весьма недолгой жизни. Я засыпал, называя вас чужим именем, и просыпался в наивном неведении. Ни одной гребаной секунды из этого времени вы не были настоящим, при этом зная обо мне все: моих друзей, мою мать, любимую марку сигарет и даже места хранения трупов. Как думаете, что должен чувствовать тот, кто обнаружил, что весь этот огромный шматок его жизни был одной сплошной ложью? Особенно от кого-то другого.       Его голос звучал удивительно спокойно, даже буднично, будто иронизируя над прошлым собой – над его наивностью, уязвимостью и отношению к Люциферу. Над тем собой, которому выстрелили в лоб, и уже закопали на кладбище, дав жизнь новому Аластору – ядовито-независимому и больше не доверяющему никому.       – Ты читал Библию, Аластор, и ты знаешь, что у меня сотни имен. Люцифер, Денница, Дьявол, Мефистофель, Иблис. А еще Змей, Дракон, Клеветник, Отец лжи и прочее, прочее. И это я не учел то, что меня постоянно путают с Сатаной и Вельзевулом. Фауст – это мое имя. Просто одно из многих. Чуть менее популярное, поэтому я его и использовал, но оно нравилось мне в средние века.       – И вы считаете это достойным оправданием тому, что не назвались своим настоящим именем? – глаза демона сделали выразительный полукруг. – Как по-детски.       В спокойном голосе чувствовалось напряжение, но пока что Аластор не вспомнил о том, как сильно желал его убить, и это можно было отнести к небольшому успеху.       – Раньше я безумно сильно злился на вас. За каждый день, когда вы держали меня круглым идиотом. За каждый день, что я оказывался недостоин правды. Да, вы соврали мне в самом начале, но даже потом ни в один из этих дней у вас не закралось даже мысли сказать мне правду, и вы продолжали улыбаться мне, словно глупому ребенку, – вырвав из пуха очередное перо, Аластор задумчиво покрутил его в пальцах. – К счастью, она мне больше не нужна, – он усмехнулся, отбрасывая то в воду. – И, к счастью, не вашими же заслугами. А то было бы тяжелее превратить те чувства в презрение. Так зачем ворошить прошлое? Вы уже жестко проебались. Думаете, фраза «теперь бы я поступил по-другому» хоть что-то исправит? Или что мне может понадобиться ваше «прости»? Оставьте его себе, не смешите.       Люцифер не прерывал чужой монолог, просто вслушивался, пытаясь найти для себя ответы, которые искал последнюю сотню лет.       – Нет, этого я не скажу. В тот день, когда небесный суд отказался меня слушать, когда мне сковали крылья, чтобы сбросить вниз, и когда мои руки горели, а я впервые почувствовал боль, я поклялся себе, что никогда и ни у кого не буду просить прощения. Искупление не имеет смысла, – если бы Чарли его слышала, то очень расстроилась бы. Повернувшись на другую сторону, Люцифер подставил остальные крылья, а сам переключился на вторую ногу. – Но это не значит, что я не умею делать выводы и признавать ошибки.       Аластор скептически хмыкнул в ответ, не слишком стремясь вступать в полемику. По большей части он придерживался того же мнения, и не собирался искупать никакие из своих грехов и проступков.       Но между ними была значительная разница, и породившая этот раскол. Когда-то он доверял Люциферу. Во всем. А король не счел его достойным того же.       – Я не могу понять, какую правду я должен был рассказать. Ты никогда не интересовался моим положением в Аду, не спрашивал про мои способности или обязанности. С женой вышло… плохо. Но в остальном? Я курил те же сигареты, что и ты. Любил ту же музыку, что и ты. Я любил еду, которую ты мне готовил. И не любил проводить время с твоими друзьями, с этим я ничего не мог поделать. Правда появлялась, пока я жил рядом. Или ты хотел бы, чтобы я рассказал тебе историю, что когда-то жил на Небесах, а потом попытался дать людям свободу воли, из-за чего впустил в мир древнее зло и меня низвергли? Какая-то плохая история на вечер.       – Прошу вас, Люцифер. Мне уже зевать хочется от ваших инфантильных рассуждений. Я не устраивался к вам психологом, чтобы облегчать преследующие вас душевные терзания за ваши же проебы. «Ты сам не интересовался моим положением, а история о падении вышла бы так себе», – его тон издевательски исказился, будто воспроизводя поверх шипящих слов запись самого Люцифера. – С чего тот, кого ты считаешь своим партнером, должен вытаскивать из тебя информацию клещами? Я вам скажу! С того, что вы не считали меня достойным этой информации партнером. А теперь прекратите меня злить, иначе я сломаю вам это крыло, – рука грубее легла на тонкую кость, за которую он придерживал, будто бы и правда готова была резко выгнуть ее в обратную сторону. – К вашему сведению, я уже пропускаю обед, возясь с вами. И у меня крайне дерьмовое настроение.       Сдавив почти до первого хруста, рука разжалась и выкинула в сторону еще один пучок перьев. Музыка играла, заполняя пространство, но от Аластора доносилось только недовольное шипение.       – Мне все равно на ваше умение признавать ошибки и делать выводы. С этим вы опоздали уже почти на век. Все уже в той точке, что находится. А от этих бесполезных разговоров мне только сильнее хочется выдрать вам трахею, чтобы вы не мешали предаваться хоть сколько-нибудь приятному процессу в общении с вами.       Аластор был груб, не стеснялся в выражениях и уж тем более не думал о том, какие чувства могли вызвать его слова.       Хотя последнее было неправдой. Он добивался того, чтобы сунуться поглубже и надавить на больное. Все его осознанные действия были направлены на то, чтобы ранить. Люцифер замер, уставившись взглядом на воду.       Как Аластор и попросил, он не стал продолжать разговор.       Удивительно было, как один и тот же человек мог то погружать его в пучины уныния, то вытаскивать оттуда. Непривычно часто моргая, Люцифер подогнул под себя одну ногу и обхватил ее ладонями. На его лице читалась глубокая задумчивость, и было неизвестно, чем она грозила обернуться. Атмосфера накалялась с каждой секундой, словно перед королем были весы, благодаря которым он пытался решить, заслуживает ли Аластор право сохранить свой язык за зубами или грешник все же пересек черту, за которой его ждала кара, которую Люцифер лично обрушит на его голову.       Честно говоря, Аластор не думал, что король действительно замолчит – весь стиль их общения заключался в бесконечных уколах друг другу. Но тишина? Она звучала серьезно. К тому же Аластор в принципе не был мастером в распознавании чужих эмоций, поэтому не понимал, как ее считывать. Как угрозу? Обиду? Вину? Слишком много для того, кто никогда не старался ничего из этого анализировать, если все варианты вызывали в других страдание.       Поэтому он молчал в ответ, занимаясь своим делом и даже перестав потрескивать.       Что-то в этой сцене было гнетущее, будто затянувшее недавно голубое небо грозовые тучи. И огромные уже пугающие крылья под его пальцами больше не навевали покой, став мрачным символом того, с кем он вообще-то имел дело.       С тем, кто действительно мог выдрать ему глотку, если захотел бы, а не как он – просто грезил это сделать.       Это вызывало в нем отвратительный инстинкт – затихнуть. Словно в один из тех вечеров, когда его отец снова напивался до свинячьего состояния. Нельзя было ни скрипнуть половицами, ни тяжело вздохнуть, ни в принципе напомнить о своем существовании – а то тяжелый кулак быстро выбьет из тебя дурь.       «У меня мигрень, ублюдок! Эй ты! Забери своего щенка, пока я его не убил! И поучи хорошим манерам!»       Угрожающе спокойный вид Люцифера никак не мог выдать мыслей, что на самом деле заполняли голову. После долгого молчания, в течение которого у Аластора было время вытянуть еще кучу перьев, Люцифер поднялся из воды и махнул крыльями, стряхнув лишнюю влагу. Наклонив голову, он посмотрел на демона. В горле Аластора пересохло, но он не решился даже сглотнуть, хотя внешне умело сохранял полный надменного равнодушия вид. Только слабое движение самых кончиков ушей, даже не склонившихся к макушке, выдало накаляющееся беспокойство.       – Знаешь, чем гордыня отличается от гордости? Она не имеет под собой ничего настоящего, – еще один взмах крыльев заставил несчастные вещи вновь закружиться по комнате. После него Люцифер завел их за спину и улыбнулся. – Я лишил тебя этого «настоящего».       Протянув руку, он схватил чужой подбородок и совсем несильно сжал. Ему не нужно было использовать силу, чтобы лишить надежды вырваться. Наклонившись ближе, Люцифер прищурился. Угрожающе осклабившись в вызывающей улыбке, демон, тем не менее, даже не дернулся в неплотно держащих его пальцах, разразившись тихими режущими слух звуками скачущих радиоволн.       – Теперь ты не считаешь себя достойным, – голос Люцифера был добрым, даже нежным, с ангельской невинностью произнося, за что Аластор мог попытаться насадить его на рога и оставить гнить на них. – Ничего страшного. Я сделаю так, что ты почувствуешь себя достойным всего мира. И я даже принесу его к твоим восхитительным ногам. Разве я могу отказать? Ты становишься таким очаровательным, когда забываешь вести себя, как конченная мразь.       Теплые губы прижались ко лбу через густую челку. Люциферу удавалось вложить в маленький поцелуй не только трепет, но и властность. Это он был покровителем, никак не наоборот.       Ожидал ли Аластор подобных слов после такой сцены? Судя по блеску шокированности в сузившихся зрачках, что Люцифер мог заметить, склоняясь – совершенно нет. Куда больше он ожидал ставящей его на место пощечины.       Не зная, что и думать, Аластор смог лишь гмкнуть в ответ, пытаясь скрыть свою рассеянность. Он чувствовал странное сочетание трепета и облегчения. Что-то в Люцифере вызывало в нем эти непонятные ощущения, когда тот вспоминал, что он король.       И эти ощущения были близки... к возбуждению?       – А теперь пойдем и займемся твоей раной. Пахнет просто отвратительно, а чувствуется наверняка и того хуже, да? – отпустив лицо, Люцифер легко перепрыгнул через широкий борт ванны и цепанул валявшееся на полу полотенце, чтобы прикрыть наиболее отвратительные для Аластора части. – Тебе давно стоит позволить мне разобраться с твоим контрактом. Я мог бы полностью тебя исцелить, если бы не он.       – И кто же виноват, что вы исчезли? – Аластор рвано сглотнул, чтобы лучше контролировать голос.       Поднявшись, демон не стал подбирать свои туфли – поэтому за ним протянулась мокрая цепочка следов, прошедшая к чужой постели. Когда Аластор нагнал его, Люцифер уже стоял напротив огромного камина и почти пихал в него свои крылья. Казалось, огонь вот-вот перекинется на белые перья, но этого не происходило, только лишняя влага испарялась. Вместо полотенца на нем оказались белые брюки и не застегнутая рубашка. Лично его нагота не смущала, и было очевидно, для кого он оделся. Досадливо треща, Аластор приземлился на кровать и дернул застежку бабочки, избавляясь от последней.       – Вы сами знаете, почему это невозможно. Так что приходится смиренно терпеть некоторые ограничения.       В спальне было не так много мебели, как можно было ожидать. Не считая кровати с – ну кто бы мог сомневаться – балдахином, окрашенным под купола цирка, было несколько кресел и софа рядом с выходом на балкон. Ни шкафов, ни комодов, ни даже прикроватных тумбочек. Только маленький столик неподалеку от камина, и тот, видимо, чтобы закидывать на него ноги.       – Я не говорю об убийстве. Я же могу просто вежливо попросить? Или попытаться выменять твой контракт. Уверен, есть куча услуг от короля Ада, которые стоят одной души, пусть и очень полезной, – Люцифер давно мог решить эту проблему сам, но не лез в чужие дела со своей непрошеной помощью. Он был первым существом, которое узнало, что благими намерениями вымощена дорога в Ад.       – Ага. И тогда я буду принадлежать вам, – недовольный, скрывающий болезненный вздох треск снова разлился по комнате. – Не уверен, что от смены хозяина поводка мне будет хоть сколько-нибудь лучше.       Вариант, что Люцифер оставит душу ему, Аластор не рассматривал. Разве есть такие дураки, которые отказались бы от тотального контроля? Он таких уж точно не встречал. Да и сам таковым не был.       Случись ему оказаться на месте Люцифера – он бы не задумываясь оставил все себе, по рукам и ногам связав свою жертву золотой цепью.       Люцифер тихо усмехнулся. Он покачал головой, поражаясь тому, насколько Аластор равнял его под одну гребенку с остальными демонами. Это звучало не обидно, а наивно. Негласное правило Ада – все хотят тебя наебать. Люцифер знал его, он сам учил Чарли такому же. Вот только он изначально принадлежал другому месту.       – Серьезно? Думаешь, я подарил людям свободу воли, чтобы отбирать ее?       – Я просто думаю, что вы такой же мудила, как я и как все здесь. Иначе бы вы не оказались первым в Аду, верно? И едва ли те души, что заключены в вашу коллекцию игрушек, имеют свободу воли. Не хочу стать очередной уткой, или чем вы там теперь увлекаетесь, – длинные пальцы раздраженно отмахнулись от чужих аргументов.       – Я готов обсуждать свою коллекцию только с демонстрацией.       – Ни за что.       За бабочкой последовали пуговицы сюртука, а за ними – рубашка. Перевязка, обнажившаяся на свет, пестрела мерзкими пятнами бордового, желтого, зеленого и грязно-коричневого, сочетающего все эти цвета.       Она услужливо напоминала, насколько дерьмово обстояло дело – тупая боль усилилась, с упоением хищника вгрызаясь в воспаленную плоть. Не глядя на это месиво из бинтов, крови и гнили, Аластору хотя бы как-то удавалось от нее абстрагироваться. Но сейчас рана будто смеялась над немощью его тела, оставляя отпечаток багряной улыбки.       – Тц. Менял сегодня утром, между прочим, – проворчал он, складывая по швам свое пальто, прежде чем отложить его в сторону.       Рана Аластора не была обычной. Еще немного погрев крылья, Люцифер подошел к постели. Бинты выглядели плохо, а вонь стояла такая, что он готов был начать жаловаться на свой обостренный нюх. Поэтому он не открывал рот лишний раз.       По взмаху пальцев в них появились ножницы, которые он любезно протянул Аластору, чтобы тот срезал испорченную перевязку. Приняв их, демон без лишней аккуратности избавился от ткани. Мерзкий запах усилился, ударив и ему самому в ноздри.       Рана выглядела просто отвратительно. Будто пирог из отбросов, в котором чудом не завелись опарыши – воспаленные ткани сочились сукровицей, словно сочной начинкой, с включениями самого разного гноя. Сами же края были черно-красными, как заветревшееся на прилавке мясо.       Задумчиво наклонившись, Люцифер долго смотрел на чужую грудь. Швы воспалялись, а сама рана выглядела влажной. Он надавил рядом с раскрасневшимися краями и кивнул.       – Что-то происходит внутри. Нужно убрать нити, – для Аластора это не было хорошей новостью. Для стежков Люцифер использовал демоническую магию, поэтому они были не золотыми, а темно-красными, почти теряющимися на фоне остального. Но это не отменяло того, что зашивать рану было больно.       – Очевидно, – ничуть не менее очевидно его раздражала необходимость показывать королю свою слабость, но он ничего не мог с этим поделать. Люцифер был буквально единственным, кто мог ему помочь, и кто был заинтересован в его спасении.       Особого выбора Аластору никто не предоставлял.       Черные пальцы один за другим касались швов, растворяя их без всяких ножниц, пока глубокий порез не раскрылся. Стоило им раствориться, как края раны тут же расползлись, открывая взгляду еще более отвратительное месиво. К счастью, в свете камина было не заметно, что вместе с этим Аластор резко побледнел и скрипнул зубами. Изнутри начал сочиться черный гной, смешивавшийся с кровью.       Рука предательски поднялась к ребрам, будто пытаясь стянуть рану обратно. Он чуть ли не физически чувствовал, как из нее, как из откупоренной бутылки, вытекает его жизнь и сила, словно терпкий запах алкоголя. Тот не мог стоять долго – и рано или поздно выветрился бы.       Люцифер отстранился и скрестил руки на груди. Он выглядел хмуро, стараясь изо всех сил спрятать свое сострадание. Аластор не потерпел бы такого отношения к себе, поэтому он его не жалел.       – Твое тело не может остановить некроз. Чем больше у тебя сил, тем лучше ты можешь сопротивляться ему, ткани вокруг обновляются, но это никак не влияет на саму рану. Я не говорю, что ты на грани смерти, но ты слабеешь. Это дорога в один конец, если не найти способа избавиться от самой раны, – для того, кто сообщал о неминуемой смерти, Люцифер выглядел довольно спокойным. Он не вмешивался в дела Аластора, позволял ему самому возиться и со своим контрактом, и с попытками вылечить рану, но это было до той поры, пока ситуация позволяла.       Не было ни малейшего шанса, что он позволит Аластору умереть. Конец, о котором он говорил, был не смертью. Это был конец, в котором он перестанет слушать мнение демона и разберется со всем сам, невзирая на последствия.       – Я могу выжечь это, – само слово «выжечь» не несло в себе ничего хорошего. – Будет очень больно, но потом тебе станет легче. Возможно, через пару дней.       – К черту. Выжигай. Пока я не обязан тебе за это душу, я согласен на что угодно. Хоть вырезай это дерьмо, если это поможет мне хоть неделю не просить у тебя помощи.       «Просить» – было сильно сказано. По сути, он ни разу не произнес перед Люцифером «пожалуйста». Аластор, скорее, язык себе откусил бы и запустил все до критического состояния, чем действительно озвучил бы это вслух.       Люцифер не выглядел так, будто ему хотелось этим заниматься. Он тихо вздохнул и присел рядом с Аластором, сложив крылья позади них, чтобы случайно не столкнуть того с кровати.       – Ох, прекрати ты уже, мне даром твоя душа не сдалась. Если бы я требовал что-нибудь взамен за свою помощь, то попросил бы нечто настолько вопиюще пошлое, на что ты ни за что не согласился бы просто так, – хитро прищурившись, он приблизился к демону, уже готовому к экзекуциям. За этот день они были близко уже слишком много раз, Люцифер лежал на чужих коленях, сам подставлялся под прикосновения, но ни разу между ними не возникла банальная похоть. И даже эта шутка звучала не столько развратно, сколько подтрунивающе.       Выжимать из себя веселье и хоть какую-нибудь беззаботность было трудно. Намного труднее, чем когда он притворялся перед Чарли. Потому что он знал, что ему не придется обдавать Чарли огнем через пару минут. И хоть Аластор уже согласился, Люцифер медлил. Он оттягивал, хотя понимал, что это какой-никакой, но путь к лечению.       – Вы решили собрать все возможные причины, почему я не захочу вашей помощи? Опрометчиво. Я попрошу Рози не продавать вам душу ни за какие соблазны. Мало ли, что придет вам в голову...       Пока Аластор сидел, вокруг него зазвенели цепи. Сияюще-золотые кандалы тянулись от основания кровати, пока тяжелые браслеты не материализовались по бокам от него.       – Это священный металл. Он лишит тебя всех сил. Чтобы ты не смог раствориться в тенях или напасть и помешать мне, – собственные когти впились в ладони, и это помогло взять себя в руки. Выдохнув, Люцифер уверенно встал и начал закатывать один из рукавов рубашки. – Тебе будет больно. Очень. Хуже, чем когда Адам ранил тебя. Но я не буду заковывать тебя в них сам. Использовать их или нет – решать тебе.       Болтовня с раскрытой раной не привела ни к чему хорошему – Аластор сжал зубы от поступившей к горлу влаги. Не выдержав и пары секунд, демон закашлялся, прикрыв рот рукой.       – Твою ж... – когда он оторвал руку, темные пальцы влажно блестели, а с уголка губ сочился ручеек крови. Раздраженно вытерев его (скорее порывисто размазав), Аластор огрызнулся. – Священный металл? Хера-с-два, Люцифер. Мне хватает испытанных на себе священных приблуд на ближайшие пару месяцев. Неужели вы думаете, что я не смогу перетерпеть? Я же не идиот, чтобы сбегать от лечения. Или мне написать вам расписку, что я обязуюсь вас не кусать, даже если буду корчиться в агонии?       Его ответ сочился ядом, будто бы в этом вопросе слабым звеном был не он, а Люцифер, излишне пекущийся за его состояние.       Слова Аластора подействовали весьма отрезвляюще. Люцифер замер, удивленно моргнув. Неуверенно приподняв уголки губ, он кивнул, принимая чужое решение.       – Меня можешь кусать сколько угодно, но не касайся огня.       Никакие приготовления не были нужны. Неестественно алое пламя вспыхнуло на ладони. Оно не ранило своего хозяина, но вот для Аластора безопасным не выглядело.       Люцифер приблизил руку, и огонь почти игриво перепрыгнул на чужую кожу и тут же вернулся обратно. Он плясал вокруг раны, облизывая ее края, но не оставался достаточно долго, чтобы прожечь живые ткани.       – Когда станет больно, начинай считать до ста.       То ли чтобы поддержать Аластора, то ли чтобы успокоить себя, Люцифер положил вторую руку на его плечо. Теперь на его лице была настоящая мука. Он не хотел делать больно, не хотел видеть страданий, но он сам предложил. Потому что только так он мог помочь в рамках, которые Аластор сам ему создал.       Предупреждение только сильнее заставило Аластора нахмуриться. Не сказать, что оно предвещало хоть что-то хорошее, так что ожидание становилось просто невыносимым. «Кончай трепать языком и приступай уже» – скреблось изнутри об оскаленные зубы, но Аластор сдержался и рвано кивнул.       Лишь бы оно того стоило.       Без предупреждения Люцифер прислонил руку к самой широкой части разреза. Огонь проник внутрь, он забирался глубже и глубже, выжигая себе путь.       Вспышка боли ослепила Аластора, заставив тело отчаянно выгнуться дугой в сотрясшей его агонии. Подрагивающие когтистые пальцы безотчетно вцепились в вжимающуюся его руку, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли притянуть ее ближе, то ли и вовсе считая ее единственной соломинкой, оставшейся от реальности.       Стоило ли говорить, что в помутившемся разуме не осталось никаких способностей к счету? Все затянуло кроваво-красным, оставив только шум крови и бесконечную всепоглощающую боль, будто стремящуюся его уничтожить прямо вместе с пожирающей его плоть скверной.       С пересохших губ сорвался глухой рычащий стон, не способный сдержаться.       Все, чем сочилась рана, сгорало, а заодно Люцифер сжигал и кровь, и верхние слои мяса. Теперь вокруг них пахло паленой плотью, но он уже не останавливался – после перерыва он не сможет подступиться еще раз. Он надавил, загоняя пламя еще глубже. Туда, где был источник некроза.       Люцифер не смотрел на чужое лицо, он не готов был наблюдать за страданиями Аластора. Звуков ему вполне было достаточно. Он почти закрывал глаза сам и с трудом сдерживался, чтобы ответно не впиться пальцами в плечо, пока Аластор сжимал его руку.       На девяноста пяти Люцифер убрал руку и погасил огонь. Он сделал столько, сколько успел, сам испытав огромнейшее облегчение, когда огонь погас.       По ощущениям Аластора это длилось бесконечно долго – намного дольше его способностей все это выносить. Когда рука оторвалась от него, он придушенно схватил ртом воздух. Грудная клетка сокращалась от хриплых выдохов, а на лбу выступили мелкие капельки пота. Его все еще трясло, но теперь еще и бросило в холод, будто от лихорадки.       Тело не могло вернуть себе контроль, сокращая мышцы и метаясь из жара в озноб, пытаясь компенсировать пережитое.       Пальцы с трудом разжались.       – З..закончил? – затянутый мутным туманом взгляд не прояснился.       – Закончил, – пока Аластор не пришел в себя, Ллюцифер накрыл его грудь ладонью. Алые швы начали стягивать края раны, которая теперь выглядела совсем не так печально. По крайней мере, теперь она была сухой и чистой.       В первый раз зашивать было больно, но после испытанной агонии Аластор почти ничего не почувствовал. Копание ниток действительно ощущалось сущей мелочью в сравнении с пережитым: сама плоть саднила и пульсировала в разы сильнее, не отойдя от жара огня. Все остальное Аластор ощущал, словно через подушку – даже голос Люцифера доносился будто бы из-за стены, прорываясь сквозь белый шум в голове.       – Теперь точно закончил, – белые бинты сами по себе начали обвивать грудь, плотно закрывая под собой рану. Один щелчок изменил мокрую после ванны одежду на сухие брюки и рубашку, которая была полностью застегнута.       – Отлично, – Аластору с трудом удавалось ворочать языком, да и эти слова растворялись в монотонном гудении слабых помех. Те тоже сейчас звучали довольно блекло, словно разряженный приемник.       – Завтра посмотрим, что получилось. А пока – твоя любимая часть.       Он не стал опускать рукав. Заложив крылья, чтобы не ударить ими и без того ослабшего демона, Люцифер протянул ему свою руку. Самым лучшим способом вернуть Аластору силы оставалась его плоть.       – Ешь.       Постепенно – очень тонким потоком – мироощущения возвращались к Аластору. Первым подступила тошнота, поскольку мир перед глазами казался слишком ярким и вращающимся.       Хотел ли он прямо сейчас есть? Определенно нет, тошнотворное головокружение заполнило все его естество. Но чего он страстно желал – так это получить обещанное «легче», пока что кажущееся бесконечно далеким.       Должно быть, впервые острые зубы не вонзились в Люцифера с животной жадностью – их касание ощущалось вынужденным, словно едва шевелящемуся больному пихнули под нос суп. Не оторвав даже куска, Аластор тесно припал к запястью, прикрыв глаза – позволяя крови вливаться в горло.       От нее боль, наконец, отступала, сменяясь забытьем, как от хорошей порции морфия.       Аластор вел себя до того непривычно, что хотелось его встряхнуть. Подначить, расшевелить. Как заводного солдатика, который вдруг перестал топтаться на месте. И, если говорить в общих чертах, то в механизме Аластора тоже что-то поломалось, но Люцифер все же понимал разницу между игрушкой и осознанным существом. Нельзя было просто пару раз стукнуть, чтобы попавший между шестеренок песок ссыпался куда-нибудь вниз, и тот вновь продолжил свой веселый марш.       Однако Люцифер в целом не привык, чтобы в его руках что-то ломалось.       Ему становилось не по себе даже от того, насколько неохотно Аластор пил его кровь. Взгляд то и дело опускался на чужую грудь, теперь перебинтованную и спрятанную под шелковой тканью рубашки. Может, он все же перестарался?       Получив хоть какое-то облегчение, все, что Аластор теперь хотел – это чтобы от него отстали. Настолько, что он даже позабыл о своих неписанных принципах, одним из которых было «не радовать Люцифера своими визитами слишком долго». Глаза смыкались, в голове клубился цветастый туман с завихрениями неясных образов – что было благотворным следствием попавшей в организм ангельской крови, которую он бесконтрольно пил, пока рука короля не выскользнула, так и не дождавшись от него достойного укуса. Придерживающие ее пальцы и не сопротивлялись, рассеянно выпустив кисть.       Вздохнув, Люцифер натянуто улыбнулся.       – Ну и что это такое? Где твой хваленый аппетит, мистер Радиодемон?       Все, что Люцифер добился своей выходкой и упреком – это незаинтересованного мычания. Демон даже не удосужился огрызнуться, закрыв мутные глаза и начав заваливаться на подушки.       Кровь – это неплохо, но Аластору нужна была плоть. Можно было ненадолго приглушить голод таким образом, но не утолить. Люцифер встал напротив демона, в замешательстве оглядев его. Тот был слишком слаб для того, чтобы огрызаться, а о сопротивлении не могло идти и речи.       И такое Люциферу не слишком нравилось.       Он мягко обхватил ладонями чужое лицо и заглянул в глаза перед тем, как поцеловать. Мягко, но настойчиво. А после сделать то, что Аластор бы ему не простил. Аластор даже не сразу понял, что именно прижали к его губам. Происходящее начало до него доходить, только когда в самом рту почувствовалось какое-то шевеление.       Длинный язык скользнул между острых зубов, почти по-хозяйски облизнув их. Он коснулся другого языка, подначивающе надавил, но, не получив особой реакции, двинулся дальше. Люцифер почти забрался им в глотку.       Это действительно подействовало, как пощечина – мутные глаза поразительно быстро прояснились, в неверии уставившись на Люцифера, а челюсти хлопнули со скоростью спущенной ловушки.       Люцифера тихо зашипел и резко отстранился, накрыв губы Аластора ладонью, чтобы он не выплюнул откушенный язык. Выразительный взгляд говорил за него.       «Глотай».       Мгновенно и, скорее, машинально это сделав, Аластор прихватил и пальцы, пытающиеся сдержать его возмущение.       – Какого?!.. – «хрена» он не успел договорить, начав приподниматься от подушек, но грудь мгновенно прорезало острой болью, заставив с судорогой упасть обратно, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Поэтому Люциферу повезло заслужить лишь сверлящий его гневный взгляд, сопровождаемый свистящим дыханием. – Попытка воспользоваться моим положением не прибавляет тебе достоинства!       Если бы Люцифер мог, он бы обязательно огрызнулся, что если бы Аластор не противился и нормально поел с самого начала, то ему не пришлось бы прибегать к таким методам. Но в силу обстоятельств он был вынужден молчать, набрав полный рот собственной крови. Его не удивляло то, что Аластор, стремившийся видеть в нем только худшее, посчитал, что он сделал это только ради себя. С этим было бесполезно пытаться спорить.       Беззаботно пожав плечами, Люцифер наклонился. Крепко сжав чужой подбородок, он прижался к губам и позволил крови перетечь в рот демона. Самому глотать ее до жути не хотелось, а просто выплевывать было как-то даже расточительно.       Аластор попытался увернуться хотя бы от этого касания, протестующе вытянув длинную шею, но не претерпел в этом успеха – чужие губы все же настигли его, делясь кровью. В других обстоятельствах он бы куда меньше артачился на подобное, но сейчас ощущение обессиленности припирало его к стенке, словно загнанного зверя.       Черт возьми, а на нем не было даже божественных кандалов, чтобы оправдать эту предательскую слабость! Неспособность просто встать и уйти играла на застарелом чувстве обреченности, тошнотворно напоминающем о детстве. Люцифер действительно мог сделать с ним что угодно – и пусть тот вряд ли бы этим специально воспользовался, каждая клетка демонического тела буквально вопила от немотивированного протеста.       Стерев большим пальцем тонкую струйку, что пролилась мимо, Люцифер отошел. Пальцев он лишался уже далеко не первый раз, но вот язык – это что-то необычное. Восстанавливался он немного дольше.       Бесшумно шагая босыми ногами по полу, Люцифер ненадолго заглянул в соседнюю комнату, чтобы вернуть из нее многострадальное радио. Уместив то в мягком кресле, он многозначительно глянул на Аластора. Раз тот так любил фоновый шум, то мог сам себе его сыграть.       За пару минут Люцифер успел полностью себя восстановить. Он глянул на высокие стеклянные двери, подумывая их открыть, но в круге Гордыни свежего воздуха не было. Сюда мог налететь только смог, запах серы и гнили. Немного постояв между радио и камином, Люцифер все же подошел к постели. Красное перо немного сбилось, но торчало из-за чужого уха. Не сдержавшись, он протянул руку – с издевательски быстро регенерировавшими пальцами – и погладил между черных рогов.       – Отдыхай, тебя здесь никто не потревожит. В этом дворце только ты и «твой жалкий король», – Люцифер развернулся, и длинное крыло, словно случайно, прошлось по лицу Аластора, оставив ощущение невесомой пощечины. То, что Люцифер позволял обращаться к себе в пренебрежительном тоне, совсем не означало, что он не запомнит это, чтобы превратить в мстительную шутку. – Постарайся не умереть в моей постели, это будет очень досадно.       Аластор ощетинился, словно привыкшая только к дурному обращению собака, охотно реагировавшая на провокации.       – Не умру, если ты этому не поспособствуешь. Мне уже в разы лучше.       Это было и ложью, и правдой одновременно – он все еще чувствовал боль и слабость, но уже не ощущал, что в груди разверзалась бесконечно голодная пульсирующая воронка, пытающаяся пожрать все его естество.       Не зная, куда себя деть в чужой спальне, Аластор прижал руку к бинтам и рухнул на подушку, а после тяжело повернулся на бок от света камина.       – Будешь весь вечер стоять у меня над душой, пока я не свалю, чтобы я случайно не помер?       – Ради всего святого, неужели не быть пять минут пубертатной язвой сделает тебе больнее, чем эта рана на груди? – Люцифер ворчал себе под нос, но достаточно громко, чтобы Аластор все слышал своими оленьими ушами, пока он отходил. – Ты хуже Чарли во время ее переходного возраста. А я думал, не может быть ничего страшнее девочки-подростка во время ее первых менструаций!       Придвинув второе кресло ближе к камину, Люцифер забрался на него с ногами и продолжил прогревать крылья от оставшейся на них влаги, хотя та уже и не ощущалась.       – Никакой благодарности, только «отстань, пап», «ты ничего не понимаешь, пап», «я тебя ненавижу». И все это просто потому что она хотела оладьи с клубничным джемом, а ты полил их карамельным сиропом.       Пусть и слыша все это ворчание, Аластор никак не отвечал на него, не особо прислушиваясь. Его мало заботили нелестные сравнения, когда горло сковывала не отступающая тошнота, а голову крутило. Не выдержав, он все же поднял руку к изголовью и начал нащупывать что-то там. Наконец, пальцы нашли шнурок, позволявший тяжелому балдахину упасть. Скорченная длинная фигура скрылась за красно-белыми шторами и тихо заворочалась за ними.       В продолжившем что-то еще бухтеть голосе не слышалось ни обиды, ни злости. Люцифер просто ругался сам с собой, чтобы обозначить свои перемещения по комнате, и где он осел. Тяжело вздохнув напоследок, он замолчал, чтобы ничего не мешало Аластору отдыхать. Удивительно было уже то, что он не попытался уползти в свои тени, как только получил помощь. У этого могла быть одна единственная причина – он не мог. Рана и голод изматывали сильнее, чем Аластор пытался показать. И ведь он с самого начала знал, где Люцифер прятался, но пришел только когда стало совсем невыносимо. Таким упрямством можно было восхищаться, если бы при этом оно не убивало.       Очень скоро с его стороны послышался стук когтей по экрану телефона. Он ненавидел печатать на современных устройствах, но призывать себе целый стол для того, чтобы написать письмо от руки, было бы еще неудобнее. Аластор хотел от него идей, как можно было исправить ситуацию без расторжения его контракта, и таких идей у Люцифера не было, но он вполне мог попытаться спросить кого-то, кто разбирался лучше него.       Аластора бросало то в жар, то в холод, заставляя мелко дрожать – поэтому он нащупал под собой край одеяла и сумел его выдернуть, чтобы накинуть поверх. Конечно, Аластор предпочел бы делать это в собственной комнате, но доползти до нее было бы неподъемной задачей. А просить Люцифера было бы еще более дерьмовым вариантом – тот и так наверняка задирал нос, преподнеся ему столько одолжений.       Допускать еще одно было бы ниже его гордости.       Слух улавливал продолжающиеся тихие щелчки о жесткий монитор. Почти убаюкивающие, вместе с легким потрескиванием поленьев. С закрытыми глазами, раздираемый дрожью, он мог сконцентрировать свое внимание только на них, теряя любые другие мысли.       Наконец, сознание окончательно погрузилось в темноту, выпуская нити боли и попыток взять себя в руки.       Это было больше похоже на забытье, чем на сон.       Кап.       Кап.       Кап.       Звонкий стук капель бился о переполненное ведро, уже переливающееся через край.       – Давай, бери нож! Ты должен уметь потрошить брюхо.       Грубая рука хватает его руку и сжимает, заставляя стиснуть широкую рукоять, едва помещающуюся в ладони.       Мертвые стеклянные глаза оленихи будто следят за каждым его действием с навечно застывшим в них изумлением и страхом.       – Твоя никчемная мать нихуя не может, пока у туши есть голова и шкура. Сразу бросается в слезы и начинает ронять все из рук. Какого хрена! Это просто мясо!       Рука дергает его вперед, заставляя чуть ли не всем телом качнуться следом за этим толчком.       – Видишь это место? Прямо под ребрами. Надо втыкать туда. Только не прорежь кишки – а то вонь будет стоять адская.       Направляемое чужой рукой лезвие вонзается в плоть и дергает вниз – его сил не хватило бы, чтобы самому прорезать.       – Так, а теперь надо вытащить все говно, что у нее есть.       Отец засовывает руки в прорезь едва ли не по самые локти, грубо таща на себя всю требуху.       Вонь и так стоит жуткая.       Вот падает на пол сочленение кишок.       А вот и странный пузырь с непонятным содержимым.       Он не понимает, что это, вглядываясь в странный объект, пока не начинает различать очертания головы и тонких ножек, едва проступающих через тонкую мембрану.       Кажется, отец тоже присмотрелся.       – Черт возьми, она беременна!       К горлу подступает тошнота, и он волей-неволей тянет руки к лицу, пытаясь закрыть рот и нос.       Отец бросает на него свирепый взгляд.       – Только попробуй разрыдаться, как твоя мамаша, – низкий голос звучит угрожающе.       – Мне надо выйти... Меня... Сейчас вывернет...       – Если вывернет, я заставлю тебя это же съесть! Не ной и давай продолжай, ублюдок. Нам ее еще ошкурить надо. Давай, поскорее!       Его снова хватают за руку и пытаются толкнуть ближе к туше.       Взгляд прикован к окутанному пленкой телу в окружении кишок.       По спине проходит несдержанная судорога.       – Еб твою мать! Ты испачкал мне ботинки!       Шорох на постели отвлек Люцифера. Оставив телефон на кресле, он тихо встал и подкрался ближе к отдыхавшему демону. Незаметно отодвинув тяжелую штору, он скользнул внутрь.       Они никогда не обсуждали это при жизни Аластора. Как и любой человек, иногда тот болел. Для Люцифера это означало не подлежащее апелляции выселение на диван, поскольку лежа рядом он только «мешался и злил». Подхватить заразу он, конечно, не мог, поэтому у Аластора не было благородных мотивов, он гнал его взашей, потому что хотел отдыхать в одиночестве. И Люцифер уходил. Ошивался где-то в квартире, поджидая, когда Аластор забудется сном, а потом забирался в чужую постель и затягивал больного на свою грудь. На следующий день никакой температуры уже не было.       Пробравшись на подушки, Люцифер устроился в них полусидя и подтянул Аластора к себе, вместе с его одеялом, в которое тот кутался, как в единственное спасение. Черная ладонь коснулась лба, даря долгожданное облегчение. Он забирал жар без каких-либо последствий для себя, ощущая лишь как тепло расползалось по его кисти.       Медленно и плавно, большие крылья одно за другим опустились поверх Аластора, скрывая его под собой полностью. Мягкие, но тяжелые, даже в потемках они едва заметно мерцали. Небесная благодать, недоступная ни одному демону в Аду, ласковым теплом окутывала Аластора, отделяя его от мирских переживаний. Злость, боль и страх оставались за пределами уютных объятий, в которых было спокойно и безопасно. Это было то немногое, что позволял сделать контракт.       Аластора не пробудили осторожные касания, совсем, как когда-то раньше. Смешно. Сотня лет прошла, но вот – стоило температуре достаточно подняться, как тело предательски не отреагировало на знакомые руки.       Сиплое дыхание постепенно выравнивалось, а зябкая дрожь утихала, делая сон, наконец-то, спокойным. Даже острые черты лица приобрели расслабленное выражение, разгладив недовольную морщинку между бровей.       Через пару часов Аластор все же пошевелился, попытавшись найти более удобное положение – что было верным признаком того, что боль поутихла, сменившись жаждой комфорта. Нащупав рукой жесткое тело, демон нахмурился, приоткрыв глаза. Светящиеся радужки казались мутными, пока не сфокусировались на Люцифере.       – Ты знаешь, что жар – это защитное действие? – проворчал он, едва ворочая языком, словно бы помощь короля принесла ему больше вреда, чем пользы. – Он призван снизить воздействие вредоносных микроорганизмов. Таких как ты.       На тонких губах промелькнула едва заметная самодовольная ухмылка. Кажется, Аластор был доволен тем, что даже в этом состоянии смог придумать шутку, способную высмеять короля. Он чувствовал себя в разы лучше – а значит, это стоило нивелировать, чтобы Люцифер не задирал нос.       – Тс. Молчи. Не выношу шума. Особенно сейчас, – до того, как ему ответили, Аластор упреждающе приподнял руку, раздраженно дернув пальцами, прежде чем положить ее обратно на пояс. Фаланги забурились глубже в мягкий пух, беспардонно его стискивая.       От крыльев веяло спокойствием. Уютом. Чем-то теплым и утешающим.       Чем-то таким... перед чем он не мог никак устоять. Тихо гмкнув себе под нос, Аластор снова прикрыл глаза.       – Я дальше спать. Только попробуй меня разбудить.       Кто сказал, что пользоваться его состоянием можно было лишь в одну сторону?