Bound by Moonlight

В этой непроглядной тьме

одной лишь Луне известно,

о чем кричит её дитя,

утопая в ласке мягкой

глади серебра.

И если однажды свет Луны

затеряется среди горя и боли,

пусть дитя обогреет

палящее и храброе Солнце.

✩₊˚.⋆☾ ❆ ☽⋆⁺₊✧

— Видишь? Тот часовой у огня засыпает. Третий шаг от левой башни. Как только он повернется спиной… Саблезубая тигрица протяжно прорычала в ответ на слова Ацуши, внимательно навострив округлые уши. Северный принц мягко улыбнулся, проводя ладонью вдоль её гладкой шерстки, и осторожно забрался на неё верхом, прежде накрепко затягивая кожаное седло. Бьякко послушно опустила голову, прячась в кучке сваленного с ограждения снега, и оперлась на передние лапы, сосредотачиваясь для будущего прыжка. — Готова? — Ацуши прошептал, приникнув к мягкой шее и затаив дыхание. Его пальцы осторожно переплелись с белым мехом, укрывая теплом непокрытую, покрасневшую от мороза кожу. — На счёт три… Дозорный, охранявший ледяное ограждение, слабо потянулся, расправляя плечи и вытягивая руки поближе к дрожащему в костре огню. Древесина внутри пламени треснула, раскидывая крохотные искры, и тот лишь криво поморщился, отражаясь расплывчатой тенью в самом низу сугробов. Один. Бьякко сделала несколько шагов назад, позволяя Ацуши подготовиться перед прыжком, и выгнулась дугой, острыми когтями погружаясь глубоко в хрустящий снег. Два. Принц Севера решительно нахмурил брови, крепко хватаясь за закреплённые на тигрице ремни, и на мгновение задержал дыхание, устремляя взгляд в просторное ночное небо, освещенное звездами и одинокой луной, что, словно покачиваясь между облаков, зазывала куда-то вдаль. Ацуши улыбнулся. К ней он и собирался. Как только часовой повернулся спиной, позволяя огню поглотить его силуэт, Бьякко, не дожидаясь сигнала, резко рванула вперёд. Снежная пыль тут же взметнулась за её лапами, холодным вихрем разлетаясь в крохотные, ледяные хлопья, приятно бьющие в румяное лицо принца. Стена, всего мгновение назад казавшаяся неприступной, с каждой секундой становилась всё ближе: через неуловимый миг Ацуши почувствовал, как земля ушла из-под их ног, заставляя с волнительным трепетом задержать дыхание. Они взмыли в воздух. Кусающий ветер сорвал с покрытой головы плотный капюшон — мягкий мех, пришитый к оборке, легко щекотал кожу, а белоснежные волосы принца растрепались в полёте, раскрывая широкий лоб. Север завывал в его ушах, метелью осыпал кончики длинных ресниц — Ацуши вытянул из горла сдавленный, восторженный возглас, и на мгновение мир перевернулся. Внизу остались крошечные огни сторожевых вышек и отчаянный крик, рассекающий ветер, а там, наверху, далеко за недостижимой гранью, укрывалась бездонная темнота неба, усеянная алмазными искрами и ярким светом серебра. В ночном небе Ацуши наконец был свободен. Бьякко приземлилась на мягкий снег по ту сторону стены с глухим, но упругим ударом, почти не сбавляя хода. Ацуши, всё ещё смеясь от нахлынувшего адреналина, обернулся и крикнул в сторону крепости, из которой они только что сбежали, ловя на себе взбешенный и растерянный взгляд дозорщика: — Прошу, не беспокойтесь! Мы совсем скоро вернёмся! И пусть поднятая тревога раздавалась тревожными волнами вслед их быстрого побега, Бьякко, почувствовав под массивными лапами долгожданные бескрайние просторы, без сожалений бросилась вперёд, унося принца вглубь далеких снежных равнин, в которых лунный свет всегда указывал дорогу.

✩₊˚.⋆☾ ❆ ☽⋆⁺₊✧

Над забытой пещерой за несколько вёрст от племени, где-то в густой тёмной вышине, текли полосы северного сияния. Расплывчатые линии на небе отражались в зрачках принца яркими, смазанными кляксами: зелёный свет осторожно покачивался в небе, переплетаясь с фиолетовыми мазками, и падал на снег, отражаясь от белых сахарных крупиц. Ацуши лежал в небольшом сугробе, вытянувшись на спине, и пальцами игрался с небом, легко поднимая кончики губ и соединяя звезды в причудливые, расплывчатые узоры. Рядом, лениво прижавшись к его плечу, дремала Бьякко — её дыхание уходило в морозный воздух клубами дымчатого пара, успокаивая трепетное сердцебиение. Ацуши провёл указательным пальцем вдоль ночного неба, рассекая сияющие полосы, и осторожно поддел им плывущую за парой облаков луну. Та, словно поддаваясь его игре, причудливо улеглась в тонкую ладонь — холодный свет оказался мягко заключен в бледной руке, заставляя принца прикрыть один глаз и тихо усмехнуться. — Отсюда ты такая маленькая… — шёпотом произнёс он, прижимаясь к теплой шерстке тигрицы. — Интересно, а я для тебя такой же? Его голос дрогнул, растворяясь в пустоте и уносясь вдаль на слабом течении ветра. Бьякко тихо выдохнула, мордочкой зарываясь в рыхлый снег, и осторожно накрыла Ацуши хвостом, прижимая его к себе тяжёлым весом, чтобы уберечь от поднявшейся морозной пелены. — Если бы я мог к тебе прикоснуться, я бы спросил, почему ты выбрала именно меня. Снег под его ладонью слегка дрогнул, словно отзываясь на вопрос. Ацуши затаил дыхание, поджав обветренные губы, и его пальцы послушно потянули за собой тонкие струйки влаги. Холодные нити всплыли из белой толщи, искрясь под лунным светом, и повисли в воздухе прозрачными каплями. Он осторожно повел рукой — вода закружилась, складываясь в причудливые фигуры: то в крошечных рыб, то в несмелый, дрожащий шар, медленно плывущий в воздухе, поддаваясь движениям рук. Ацуши нахмурился, внимательно удерживая поток воды, но через несколько мгновений пальцы затряслись — его дыхание предательски сбилось, и прозрачные образы один за другим растаяли, осыпавшись вниз тяжёлой лужицей где-то неподалёку. Слабо вздохнув, принц устало прикрыл глаза и прижался щекой к теплому боку Бьякко, укутываясь в ласковые, крепкие объятия. — Ты столько учила меня, так много подарила сил, — прошептал Ацуши, обращаясь к яркому светилу на небе. — Но я так и не смог ничего достичь. Ты спасла мою жизнь, а я не смог и на долю оправдать её ценность. Наверное, ты во мне разочарована. Его слова растворились в ночи, заставляя небо умолкнуть вместе с ним. Тишина неприятно сдавила, оседая на сердце болезненной виной, но лёгкий ветер вдруг зашуршал в сугробах, пробежавшись по снежной равнине, и тронул белые пряди на его лбу. Облака, что прятали свет, медленно расступились, и луна вспыхнула ярче, заливая всё вокруг холодным серебром. Бьякко осторожно приподняла голову, настороженно глянув на небесный диск, и негромко фыркнула, утыкаясь влажным носом в румяные щеки принца, заставляя его выдавить тоскливую улыбку. — Значит, нет? — спросил он, приобнимая себя за плечи. — Только ты здесь смотришь на меня с такой нежностью. Я очень скучаю. Белые ресницы предательски дрогнули, стоило влаге накопиться в уголках глаз, застревая на радужке расплывчатой, мутной пеленой. Верно. Ацуши ведь — настоящее дитя Луны. Благословение духов, бесконечная благодарность, заключённая в крохотных дрожащих ладонях. Каждый человек в Северном племени воды знает эту историю, писанную, подобно древним легендам, что с трепетом повторяют у костров в долгие зимние ночи. Историю о мальчике, рожденном в час, когда луна коснулась земли своим светом. О дыхании духа, вплетенным в его сердце, — даре и проклятии одновременно. Давным-давно, когда снега Северного племени были белее, а ночи — длиннее и холоднее, у вождя и его жены-провидицы родился наследник. В тот же миг радость в стенах ледяной крепости сменилась безмолвным ужасом: младенец, как было прежде суждено, не сделал свой первый вдох. Он был холоден и неподвижен, а его маленькое сердце, хранящее внутри столько любви, не сделало ни одного глухого стука. Тогда же отчаяние отца, чья власть не простиралась на царство смерти, и горе матери, чье прозрение не смогло предотвратить эту потерю, стали столь велики, что разорвали завесу двух разных миров. Унося на руках свое бездыханное дитя, они вошли в Священные Озера лицом к небесной покровительнице, что серебряной надеждой отражалась в черных как смоль водах. Подняв ребенка к небесам, где висела полная Луна, они воззвали к её духу — одинокой хранительнице гармонии, защитнице равновесия и источнику силы всех магов воды. Тогда же Луна, отвечая на искренний плач горя, сгустила свой серебристый свет в один ослепительный луч и ударила в воду, в самое сердце которой опустили бездыханного младенца. Водная гладь вокруг него осветила крохотное тельце, и спустя мгновение случилось настоящее чудо. Тонкая струйка воздуха вырвалась из крошечных губ, а прозрачная вода, стекающая с тела младенца, унесла с собой земной цвет его волос, окрасив их в лунную, сияющую белизну. Лишь одна прядь, запутавшаяся в седой пушистой копне, осталась смоляной — как печать его человеческой сущности, как память о той жизни, что была ему дана при рождении, и напоминание о той цене, что была заплачена за его возвращение. Дитя, рожденное в тот вечер, назвали «Ацуши», а народ с тех пор нарек юного принца племени благословением духа Луны. Но для самого Ацуши легенда давно превратилась в ледяную клетку, что неожиданно сомкнулась на тысячи мелких замков. Его дрожащие ладони, что когда-то были символом чуда, теперь не смели раскрыться навстречу миру. Родители, что вымолили жизнь своего сына у ночи, более никогда не смели отпустить его, оставляя только заснеженной, хрупкой вещицей за высокими стенами племени. Их любовь, прорвавшаяся когда-то отчаянной мольбой, теперь вырождалась в громкий, постоянный и несгибаемый контроль. Каждое его движение сопровождалось суровым взглядом отца; каждая попытка прикоснуться к магии воды — не поощрением, а молчаливым укором, криком и материнскими слезами. Именно тогда, когда прежде щипавшие от боли и несправедливости глаза наполнились упрямством и интересом увидеть краски окружающей жизни, Ацуши научился сбегать. Здесь, под взглядом своей истинной Матери, ему не нужно было быть ничьим благословением. — Скажи, что мне делать? — хрипло спросил принц. — Я так не хочу их расстраивать, но я больше не могу жить, словно тающая снежинка, ожидая часа, когда смогу наконец посмотреть этот мир. Я хочу увидеть океаны. Услышать, как поют киты в чужих морях, я… — Ацуши сделал судорожный вздох, срываясь на бесшумный плач, пытаясь обеими руками утереть бесконтрольные слёзы, что без остановки заливали лицо. — Я не могу. Не могу думать об этом, потому что причинить им боль — всё равно что снова умереть у них на руках. Почему всё так обернулось? Луна понимающе молчала, заливая его бледное лицо серебристым светом, целуя холодные, румяные щеки, и каждую крохотную слезу собирала, подобно сокровищу, — ведь только здесь, перед ней, юный принц позволял себе плакать, обнажая боль, которую годами прятал среди снега и льда. Бьякко протяжно проревела, отзываясь на его боль, и, тихо заурчав, снова уткнулась мокрым носом в лицо Ацуши, горячим языком слизывая оставшиеся солёные дорожки. Он медленно вздрогнул уголками губ, после чего тихо, сипло засмеялся, прячась в изгибе мягкой, пушистой шеи тигрицы. — Ты права, милая. Сейчас не время расстраиваться, — Ацуши тихо вздохнул, успокаивая рваный ритм сердца, и сглотнул застрявший в горле ком, вытирая рукавом плотной шубы оставшиеся слёзы. Он поднял тоскливый взгляд к Луне, обращаясь к ней вкрадчивым шёпотом: — Нам пора возвращаться. Пожалуйста, убереги нас по пути, хорошо? Её сияние в ответ лишь медленно растеклось по снегу, заставляя принца мягко улыбнуться.

✩₊˚.⋆☾ ❆ ☽⋆⁺₊✧

Ледяные покои, обычно дышащие тишиной, вдруг сгущаются тяжелым, гнетущим мраком. Ацуши останавливается посреди зала, не смея поднять глаз: огонь, пламенем бушующий под огромным котлом, подползает к нему невидимой тенью, растапливая осевший на сапогах снег, и подступает вверх по шее вместе с вкрадчивым, подлым ощущением вины. Его мать, прежде что-то обеспокоенно шепча себе под нос и перебирая волчьи шкуры для новой оторочки, резко поворачивает голову, впиваясь леденящим от страха взглядом в появившегося на пороге сына. — Где ты был?! — спрашивает, спешно откладывая мех, и сцепляет тонкие пальцы в тугой, белый узел. Она резко подскакивает на ноги, длинной черной косой сметая стоящие на столе кувшины с водой, и те разбиваются, расплескивая ледяную влагу по полу. — Всё племя тебя обыскалось! Ты хоть знаешь, скольких людей ты подвергаешь опасности? Знаешь, какой опасности подвергаешь себя?! Ацуши поджимает губы, чувствуя на себе строгий материнский взгляд, от которого, как ни странно, всегда хотелось только бежать — подальше от её звонкого голоса, подальше от холодных рук, что давно позабыли о нежности. Ацуши бы каждую мозоль на её натруженных ладонях прижал к своей щеке, если бы любовь матери не душила так сильно, превращаясь в туго затянутый хомут на шее. — Я вышел совсем ненадолго, — спешит оправдаться он, несмело выглядывая исподлобья. — Мы с Бьякко просто… — Опять твое огромное зверьё! — перебивает мать, срываясь на грубый крик, что заставляет Ацуши виновато вжать голову в плечи. — Бродишь с ней за стенами, как безродный дикарь! Весь измазался в снегу и непонятной грязи! Ацуши знает, что матушка такая не со зла. Знает, что она горюет, каждый день его жизни словно заранее оплакивает — чтобы не сожалеть о том, что однажды не успела попрощаться. Знает, что день ото дня она смотрит в отражение воды своим даром провидицы, а после разбивает ледяные зеркала, горько всхлипывая от тайн, которые видит, но никому не показывает. А после только прячет его как можно дальше. Ацуши всегда это знал. Когда мельчайший его шаг по дворцу сопровождался дюжиной внимательных стражников, Ацуши знал, что у матушки беспокоится сердце. Когда его руки саднили от удара водяным хлыстом, вынуждая жевать губу от боли и бросать заниматься магией, Ацуши знал, что она не хочет, чтобы он навредил себе до непоправимых последствий. Раз за разом пелена светлых глаз предательски расплывалась, подло поглощалась ледяным бездушным мраком, но Ацуши не находил в себе сил винить кого-то кроме себя. Винить — за гордыню, что вовремя не ударила по хребту, заставляя остановиться. Винить — за неблагодарность, что помешала принимать родительскую заботу без застрявшего в горле кома удушливой жалости. Винить — за то, что однажды его воля к жизни была так велика, что его мёртвое сердце так сильно полюбила Луна. Винить — за то, что в его скулящей груди, что ночами болит от прерывистых вздохов и слёз, родилось постыдное желание хотя бы раз увидеть, как расцветает весна. — Мама… Ацуши подзывает к ней мягко, тянется, словно маленький ребёнок, делая неуверенный шаг навстречу. И тут же об её нещадный холод разбивается вдребезги. — Твой отец еще не знает об этой выходке. Вытянутая рука принца медленно опускается: узоры прозрачного инея вмиг расползаются по кончикам пальцев, кусаются, закупорив под кожей кровь. Ацуши перестаёт дышать, когда видит, как прежде светлые глаза матери вновь тонут в тени, наполняются злостью, которая выедает каждую косточку под тяжелыми одеждами. Она продолжает сверлить его взглядом, полным непонятной обиды, говорит с привычной натянутой хрипотцой, срывается на крики, что обычно режут по ушам — но Ацуши больше не слышит. Он не чувствует ничего, кроме захватившего тело холода, и не может сдвинуться с места. Не может поверить, что любовь матери однажды превратилась в самый настоящий кошмар, из которого Ацуши больше не видел другого выхода. Смерть — либо жизнь, где я для вас мёртв. — Как прикажешь смотреть ему в глаза?! — вопит, вцепившись в плечи сына, вонзает длинные ногти в кожу меховой шубы, грубой хваткой притягивая ближе к себе. Дрожащие пальцы матери сжимают до противной белизны, погружаются с подобием треска, хруста, что в ушах Ацуши глушится беспорядочным, звонким шумом. Движение её губ остается безмолвным, похожим на озверевший, голодный оскал: вопли так и не доходят до сердца, утопая где-то вдалеке и разбиваясь о ледяные стены. «Не можешь смотреть в его глаза? А как же ты смотришь в мои?..» Ацуши сглатывает вставший поперек горла ком, борясь с охватившей тело дрожью. «Ты смотришь так страшно. Так отвратительно. Неужели тебя это не заботит?» Он медленно опускает голову, сжимая собственные пальцы в кулаки, и тень от длинных ресниц ложится на бледные щеки. «Если вы так из-за меня страдаете, не лучше ли мне просто исчезнуть?» Мысли Ацуши горько липнут к языку, стремятся упасть с самого кончика подобием измученного откровения, но гаснут где-то в немом страхе ранить глубже, ранить неоправданно сильно. Его грудь вздымается короткими, рваными вздохами, из которых выходит только охрипшее, едва различимое: — Хватит. Мать резко останавливает гневную тираду, застывая с удивлением, постепенно поглощающим её зрачки. Сила в сжатых руках постепенно обмякает, но пальцы остаются на плечах принца — мягко, неуверенно, обхватывают меховую оборку, нерадивой дрожью прижимаясь ближе. — Что? — переспрашивает тоненьким голосом, который в любой момент сорваться грозится, обещает вновь обглодать до костей и упиться немой истерикой, запертой за оплотом его радужки. Ацуши чувствует, Ацуши знает — его мама умеет быть нежной, только когда сама раниться боится. И именно это заставляет его плотно стиснуть зубы, отступая на короткий шаг. — Хватит, мама! Прекрати! — отчаянно выкрикивает он, не сдерживаясь от разрывающей обиды, и его голос, сорванный от слёз, сотрясает зыбкий лёд на стенах, вынуждая женщину с неверием скривить лицо. Ацуши отступает ещё на шаг, и её пальцы наконец-то соскальзывают с его плеч, повисая в холодным воздухе пустыми, беспомощными тростинками. — Я не могу… я больше не вынесу этого, — он беззвучным шепотом распадается, в слезах и рваных вдохах тонет, хватаясь за щемящую от боли грудь, а внутри все колышки вины рассыпаются в бесполезную снежную рябь. Так гневно, что Ацуши не чувствует, как ногтями царапает свою сжатую в кровь ладонь. Так больно, что лица матери, пораженной ужасом, за расплывчатой пеленой из слёз он не может рассмотреть. Так страшно, что не может даже вспомнить, как оно выглядело прежде. — Я хотел, чтобы наша семья была счастлива, но… «Но вас никогда не было рядом, хотя вы держали меня так близко». И как гласила легенда племени, что сквозь смех и искры костра разносилась вдоль всего сурового севера:

«Луна возлюбила дитя так сильно,

что никто и никогда не пытался

его у Неё отнять».

Только заглянув в глаза своей матушки, Ацуши наконец-то её осознал. — Лучше бы я был мертвым! Лучше бы я никогда, никогда не рожд- Звонкая пощёчина рассекает воздух, резко выбивая из уголков глаз оставшиеся слёзы, что застывают ледяными кристаллами на белых ресницах. Голова Ацуши рывком откидывается в сторону: вдоль щеки вмиг вспыхивает жгучая боль, ползущая вверх по скуле, к которой принц медленно прикасается, поднимая дрожащую руку. Трогает кожу, что лижет унижением вдоль каждой клеточки. Разглаживает покрасневшую рябь, что разрастается на бледном полотне, подобно инею. Ацуши поднимает разбитый взгляд, видя в своих глазах отражение чужих — секунду назад полыхающих злостью, ныне лишь скованных немой виной и ужасом; в которых пытается на секунду зацепиться хоть за что-то, что вынудило бы остаться. В горле принца застревает крик, а искусанные губы сжимаются с едва заметной дрожью: растерянные зрачки скользят по родному, но такому далекому лицу, и не находят совершенно ничего, что в этом безжалостном севере смогло бы его согреть. По кусочкам после удара собрать. — Сынок, я… — голос матери ломается — в такт с глухим стуком сердца о рёбра, что тут же треснули, разбиваясь от мерзкой, тягучей обиды. — Я не хотела… Ацуши медленно отступает назад, растерянно качая головой, и прячется от вытянутой в его сторону руки, что с надеждой хочет захватить. Уберечь. Ударить. Запереть. Больше ему ничего из этого не нужно. Ноги разворачивают тело так же резко, как уносят прочь — по льду, по скользким снежным лестницам прочь из дворца, где открытая дверь впускает ночной суровый ветер. Его шаги громко раздаются под сводами, превращаясь в гулкий, сбивчивый ритм: уже снаружи холодный воздух обрушивается на лицо, смешиваясь с остатками слёз, и снежным вихрем кусает горящую от удара кожу, выбивая последний протяжный плач. Спустя мгновение раздаётся пронзительный свист, и из снежной пелены возникает Бьякко, тут же выпрыгивающая навстречу разбитому принцу. Он вскакивает ей на спину, цепляясь пальцами в густую шерсть, и натягивает поводья, бросаясь прочь в сторону ледяных ворот, охраняющих племя. — Беги вперёд, Бьякко, — сквозь слёзы роняет Ацуши, судорожно сглатывая морозный воздух, бьющий в застеленные влагой глаза. — Беги и н-никогда не останавливайся! Пока мы вдвоем не свалимся с ног где-то далеко отсюда! Тигрица разрывает суровый ветер протяжным воем. Северное сияние вместе с одинокой Луной блекнут в небе, поглощаемые белым маревом. Снег закручивается в воронки, плотными стенами из укрывая их удаляющиеся фигуры, и бьет по покрасневшей коже морозным хлыстом, — но Ацуши не смеет остановиться или повернуть головы, чтобы проводить затерявшиеся в снегу огни племени в последний раз. На равнины надвигается буря.

✩₊˚.⋆☾ ❆ ☽⋆⁺₊✧

«Проснись». Незнакомый голос, расплывающийся внутри головы, медленно приводит Ацуши в чувства. Он кратко шевелит замерзшие пальцы, что крепкой хваткой, будто неосознанно, сжимаются вокруг плотного меха тигрицы, и делает резкий, прерывистый вдох, внезапно поднимая грудь. Тяжёлые веки, налитые свинцом, отказываются открываться, сцепляя белоснежные ресницы тонким слоем сверкающего инея. Ацуши растерянно качает головой сквозь слабую прожилку сознания, утопая в темноте, и обмякает всем телом, поддавшись внезапно навалившейся слабости. «Просыпайся!» Сознание мутится, пытаясь ухватиться за чужие слова. Где-то рядом слышится тяжелое, хриплое дыхание Бьякко, вплетенное во вкрадчивый бархат: Ацуши хмурит брови, впитывая неприятные обрывки воспоминаний, и медленно открывает глаза, фокусируя взгляд в расплывчатой туманной дымке. — Да проснись же ты наконец! Приглушённые звуки внезапно обретают четкость. Небольшая галька, пущенная чьей-то меткой рукой, со звонким щелчком отскакивает от лба Ацуши, пронзая одеревеневшее тело острой, точечной болью, и заставляет его резко подскочить, приводя разум в трезвость. — Ай, ай! Больно! — выкрикивает он, поднося ладонь к покрасневшей точке на коже. Тонкие пальцы тут же растирают ушибленное место, пытаясь немного унять отголоски прошедшего удара. — Эй! За что?! В первые мгновения он видит перед собой лишь размытые полосы ржавых балок и тусклый свет факела за решёткой: где-то неподалёку раздаётся шум волн за бортом, из пробоин капает вода, над головой скрипят деревянные половицы. Сверху, с промерзшей палубы, раздаются неизвестные голоса и торопливые шаги, сбивающие с потолка невесомую пыль. — О? Неужели, — незнакомый голос бьет по ушам издевательской хрипотцой. — Не прошло и целой реинкарнации Аватара. Поднимая растерянные глаза ввысь, Ацуши замечает висящего вниз головой юношу, неряшливо качающегося в воздухе из стороны в сторону. Длинный канат, переброшенный через толстую балку под потолком, туго стягивает лодыжки: его тёмные волосы свисают вниз, открывая острые черты лица, которые удаётся осмотреть в полумраке погреба. Из-за перевернутого положения его широкие, свободные штанины из слоистой ткани немного съехали вниз, собравшись алыми складками у самых веревок. Длинный, прошитый грубой нитью пояс из темной кожи болтался, едва не задевая его оголенный лоб, а несколько внутренних, более тонких штанин того же кроя — цвета угасшего пепла — чуть задрались, стоило ему немного качнуться. От трепетного огонька колышущегося рядом пламени отсвечивает яркий блик: крыло его длинного носа оказалось украшено маленьким золотым кольцом. Зрачки Ацуши удивлённо расползаются. Он утирает оставшуюся на ресницах усталость кулаками, несколько раз непонимающе оглядываясь по сторонам, а затем с полной грудью недоумения таращится на незнакомца в ответ: — Т-ты кто такой?! Заключённый лишь неприятно кривит лицо на поднятый принцем шум. — Рюноске, — представляется он, не сводя глаз с Ацуши, а затем испытывающе выгибает бровь, тяжело выдохнув из-за крови, что приливается к лицу. — А ты кто такой? Твоё появление сорвало мне весь побег. — Побег?.. — принц проводит ладонью вдоль ржавой решетки клетки, напряженно поджимая губы. — Что это за место? — Пиратское судно, — сухо отвечает Рюноске. — Ты вчера на свет появился? Неужели не слышал про браконьеров? Ацуши напряженно стискивает пальцы, обеспокоенно поворачиваясь в сторону спящей Бьякко. Среди пышного белого меха он замечает туго затянутые ремни, что сдерживают пасть, и толстый кожаный ошейник, намертво прикованный цепью к железному кольцу в полу. Его собственное сердце сжимается в комок ледяного ужаса. — Милая у тебя кошка, — добавляет Рюноске, легко усмехнувшись. — Слышал от этих негодяев, что она всю палубу сверху разнесла. Не хотела сдаваться до последнего, когда тебя бросили в трюм. Я даже немного завидую вашей крепкой дружбе. Ацуши резко поворачивается к нему, и в его глазах, только что полных растерянности, вспыхивает яркий огонёк раздражения: — Не называй её так. Её зовут Бьякко. — Умерь свой пыл, — Рюноске машет ладонью, потягиваясь вверх к канату, чтобы слегка приподнять голову. — Твой враг — не я, а люди наверху. И лучше бы ты шевелился и подал мне мой кинжал. Ацуши непонимающе хмурится, опуская голову. Рядом с железными прутьями, в тени, отброшенной от сваленных в трюм коробок, действительно находился кинжал. Его обитая кожей рукоять сразу же бросилась в глаза, а тусклый блеск металла на заточенном лезвии проскочил перед глазами едва различимой искрой в сером полумраке. — Я не буду помогать тебе, пока не убежусь, что ты не представляешь угрозы, — заключает тот, переводя внимательный взгляд на подвешенного, осторожно просовывая руку сквозь отверстие между железными прутьями клетки. — Говорит тот, кто до сих пор не удосужился представиться? — Рюноске испытывающе выгибает бровь, а затем недовольно цокает, резко срываясь вниз: пальцы предательски разгибаются, сдаваясь под натиском веса. — Ты совсем не понимаешь, в какой ситуации мы находимся. Я не обязан тебе ни каплей объяснений, и уж тем более — не стану пресмыкаться и доказывать, что мне можно доверять. — Значит, свой кинжал ты не получишь, — упрямо следует в ответ. Редкие брови Рюноске внезапно ползут вниз. Острые черты его лица искажаются искренним раздражением, что в тьме клетки Ацуши лишь режет, на его сердце падает, будто глубокий шрам на огрубевшей коже. Он шумно выдыхает, мотает головой, и тихий смешок срывается с его губ — короткий, усталый, словно неверящий. Где-то сверху тотчас же доносится грохот — тяжёлые шаги, голоса, бурный шум волны, разбивающейся о борт где-то сбоку. Трюм начинает едва заметно покачиваться, и с потолка сыплется мелкая соль. — Ты не понимаешь, как много времени я провёл здесь. В последний раз я видел солнечный свет, когда забирался на судно в западной части Страны Огня, — хрипло говорит Рюноске, устремляя взгляд тёмных глаз на Ацуши. — Судя по твоей одежде, ты выходец племени воды. Тебя выловили где-то на севере, а значит, что с того момента прошло достаточно времени для того, чтобы уплыть в международные воды. Сверху снова раздаётся грохот: кто-то, должно быть, перетащил тяжелый ящик, и в щели между досками на миг проникает полоска холодного света, что тут же исчезает в небытие. Бушующие воды бьют сильнее, и корабль резко кренится — ледяные брызги срываются с потолка, падая на плечи Ацуши. Бьякко тревожно дергает лапами, глухо рычит, словно чувствуя надвигающееся бедствие. — Но ведь… — Ацуши неверяще качает головой, подтягивая к себе дрожащие колени. Осознание ужасного окатывает резкой, отрезвляющей волной, уносящей с собой на самые глубины морского дна. — Но ведь… Я был на родине, в северных снежных равнинах. Я… Убежал из дома, началась буря, и… — Я выслеживал этих мерзавцев месяцами, прежде чем забраться на одно из их портовых судов, — горько усмехается Рюноске, прерывая растерянный поток мыслей. — Они похитили что-то важное мне, и я поклялся жизнью, что верну это обратно. Я многое знаю об этих несчастных ублюдках, — он задумчиво отводит взгляд, нервно сглатывая, когда кровь снова приливает к голове. — Подобные им… обычно держатся подальше от скалистых вод и полюсов. Там слишком холодно, слишком опасно, слишком мало шансов отбиться от шторма, если он настигнет врасплох. Они предпочитают теплые воды, торговые маршруты, где можно схватить караван, обчистить и исчезнуть, пока кто-то не подал сигнал тревоги. Он делает короткую паузу, ловя ртом солёный воздух. — Но в последнее время всё изменилось. Кто-то пустил слух, что в северных водах появились редкие звери — огромные, почти легендарные, за пределами суровых снежных долин их не встретишь ни в одной стране. За их шкуры платят целое состояние, — его губы искривляются в холодной усмешке. — Вот они и рискнули. Отчаянные, голодные, готовые бросить якорь под носом чужой земли, если им обещают мешок золота. Ацуши бледнеет, бессознательно сжимая пальцы. — Значит… — шепчет он, вздрагивая растерянным взглядом между Рюноске и Бьякко, — они пришли за ней? — Почти наверняка, — хрипло отвечает Рюноске, не сводя глаз с тигрицы. — Такую, как она, невозможно не заметить. Белая, будто сама соткана из снега. Даже на расстоянии — самый желанный подарок для браконьеров. Раз, как ты говоришь, ты сбежал из дома и попал в бурю… уж будь уверен, им не нужно было долго думать о том, что с вами делать. Ацуши поджимает дрожащие губы, медленно вытягивая руку в сторону заключенной в цепи Бьякко. Его ладонь осторожно проходится по шерстке, кончики пальцев изучают плотный мех: белые клочки волос смешиваются с грязно-красным прямо на глазах, ползут вниз ползут вниз по его запястью тонкой липкой нитью. Кровь. Чужая или её — он не сразу понимает. Горло сжимает так, будто в него влили ледяную воду, и Ацуши судорожно втягивает воздух. А затем в памяти всплывают расплывчатые картинки, по телу пробегает знакомый, уже пережитый страх — мурашки врезаются вглубь так же знакомо, как ледяные кристаллы бури, что прежде впивались в кожу. Он резко вспоминает, как в застеленных слезами глазах возникают несколько тёмных фигур. Вспоминает, как падает с Бьякко, головой ударяясь о торчащий из-под сугробов булыжник, и видит в угасающем зрении, как её лапы связывают, как тело бьют тяжелыми хлыстами, а чья-то натянутая тетива срывается, усыпляя тигрицу парой маленьких дротиков с неизвестным ядом. Последнее воспоминание остаётся обрывистым, смазанным пятном, сквозь которое просачивается лишь её отчаянный рык, вскоре стихающий, как и суровое завывание ветра, что повлек за собой бурю. — Я хотел уйти незамеченным, но эти проныры наняли наемников с Тлеющих Островов, — продолжает Рюноске, раздраженно толкая язык за щеку. — Способные ребята, отдам им должное — они поймали меня и лишили магии, а затем подвесили, как командную потеху. Если бы мог, я бы спалил их разваливающееся корыто до последней крошки пепла. Именно поэтому мне нужна твоя помощь, чтобы избавиться от веревки. Ацуши медленно подползает к краю клетки, вытягивая руку в сторону лежащего на полу кинжала, и подталкивает острие к себе кончиками пальцев, неприятно скривив лицо в попытке как можно дальше высунуться. Подхватив лезвие, он сначала медленно сжимает его в руке, а затем решительно поднимает голову, устремляя взгляд светлых глаз в сторону Рюноске. — Хорошо, — тихо отвечает он. — Я отдам тебе твой кинжал. Но только при одном условии. — Условие? — Рюноске напыщенно фыркает, поддевая струей воздуха свисающие пряди волос. — Нас скинут в открытое море, а твою тигрицу превратят в меховой ковер для продажи на дальних землях! Нет времени на глупые условия! — Либо ты соглашаешься, — Ацуши резко подносит кинжал к своему горлу, легко надавливая на бледную кожу — достаточно, чтобы выпустить кровь. — Либо я одним движением убиваю себя, а ты остаешься взаперти, пока пираты не придут и не отдадут тебя на съедение китонарвалам. Рюноске напрягается, на секунду задержав дыхание. Его внимательные глаза погружают Ацуши в дремучую, тягучую тьму; редкие брови ползут ниже, крохотная родинка под глазом, подобно потерянной на коже звезде, отражается на чужом лбу подобием точки для выстрела. Если бы Ацуши мог, он бы поступил честно. Если бы Ацуши мог, он бы защитил Бьякко от опасности, которой подверг по собственной глупости и гордыне. Если бы он только мог, он бы сказал матушке, что любит и прощает ее в самый последний раз. Но именно сейчас — там, где ни один луч Луны не достигает его крепких объятий, — у Ацуши есть только Рюноске, к которому по воле судьбы он привязывается крепче, чем того сковывают верёвки. — И? Каково твое условие? — Ты защитишь меня и покажешь мне этот мир. На радужке-омуте расплывается гуща, расползается удивление, которое блестит маленькой искрой на долю секунды: Рюноске приподнимает брови, изумленно вздыхая, и смотрит на дрожащие губы Ацуши, которые от боли смыкаются, врезаются в зубы, стираются от удивительной решимости в кровь. Рука, что держит кинжал, полна такой же нелепой, глупой решимости, и Рюноске не может удержаться от легкого поверженного смеха, когда понимает — им обоим еще есть, что потерять. А отчаяние способно породить безумные, великие идеи. Рюноске медленно прикрывает глаза, спуская с губ тихий выдох, после чего проводит ладонью вдоль лица, смахивая зародившееся на ресницах раздражение. — Ты невероятно глупый, — наконец проговаривает он. — Даже если я соглашусь, что же заставляет тебя думать, что я сдержу этот уговор? — Ты не дашь мне слово, если не сможешь его сдержать, — Ацуши качает головой, уводя острие кинжала от своего горла, и плавным движением руки подкидывает его в воздух, выпуская куда-то сквозь отверстие клетки. Рюноске перехватывает оружие в полёте, удивлённо распахнув веки. — За всю свою жизнь Луна повидала множество людей, о которых мне рассказывала. Когда я смотрю на тебя, я чувствую, что она освещает мне путь свыше. Если я ошибусь в своих суждениях, значит, того хотела судьба. Разве не так? Ацуши мягко улыбается. На его губах, в самых уголках, не тлеет даже самая крохотная тень сожалений — только робкий огонёк доверия, который Рюноске прежде принимал лишь от одного человека на свете. От единственного сокровища, которое потерял, не сумев защитить. Самая теплая дань, самый главный и важный подарок, что наставлял и оберегал его, оставлял в нём крупицы человечности, окрапленные чужой кровью в попытке выжить и вырваться из бесконечного кошмара. В его груди что-то непонятно щемит, колется, и вместе с этим приятно согревает — тонкими, теплыми струями расплывается где-то под кожей, опаляет кончики пальцев, раздается привычными вздохами в груди, пляшущими, сокрытыми огоньками на гуще суровых глаз. Его магия возвращается, а вместе с ней кусается униженная гордость. Рюноске не успевает ничего ответить. Дверь в трюм резко открывается, и в расщелину врывается ледяной воздух. За ней выступают двое незнакомцев — широкоплечие пираты с огрубелой кожей и шрамами на лицах, что отражаются от слабых огней, едва освещающих пространство. Один из них держит в руке факел, который протягивает вперёд, подавая больше света, а другой — короткую дубинку, спрятанную за поношенной одеждой, на которой уже проступает соленая корка. Ацуши сжимается, делая пару шагов прочь от железных прутьев, и становится перед лежащей на полу Бьякко, осторожно прикрывая её своим телом. — Ну что, — протягивает первый, поднимая пламя выше, — наш благородный разбойник всё ещё дышит? Второй хохочет, наклоняясь ближе к клетке Рюноске, который всё ещё висит вниз головой на канате, безжизненно покачиваясь от сквозняка. Ацуши поджимает губы, замечая, как тот имитирует сон, и постепенно успокаивает дыхание: кинжал остаётся надёжно спрятан за пряжей его ремня. — Сдох уже, похоже, — он раздраженно пинает решётку и сплевывает, прочищая стянутое хрипотцой горло. — Хотя, чёрт его знает… Проверим позже. — А этот что, живой? — тот с дубинкой указывает на Ацуши. — Живой-то живой, — ухмыляется первый, — но видок у него, будто половину души в море потерял. Эй, щенок! С чего твоя киска такая бешеная? Двоих парней чуть не загрызла, пока мы её усмиряли. Ацуши молчит, вжимая пальцы в плечо Бьякко. Из-под его ладони доносится слабое дрожание — даже сквозь бессилие и голод она чувствует искреннее зло. — Не трогайте её. — Боюсь, так дела не пойдут, — отзывается один из пиратов, натягивая довольную усмешку вдоль измазанных пеной усов. — Её отловили специально под заказ одного очень богатого господина. Мы сегодня не в настроении на благотворительность, сам понимаешь, — он хлопнул себя по набитому животу, срываясь на наглый хохот. Ацуши сжал зубы, оголяя небольшие клыки, и сделал ещё один шаг назад, возвращая на них обозленный, полный презрения взгляд. — Животные на наших землях священны! Они не принадлежат никому. Они даруют нам свою плоть и шкуры, чтобы мы могли выжить. Как вы смеете осквернять наше племя этим подобием охоты?! — Тише-тише, — издевательски лепечет второй, отстукивая грубый ритм по решётке. — А то вдруг твоя кошка проснется и снова начнёт рвать людей на куски. Тогда уж точно придётся пустить её шкуру с молотка. Оба срываются на смех: скрипучий, неприятный, отдающий в уши солёной сыростью, распаляющий внутри Ацуши потаенную, дикую злость. — Вы… вы не понимаете, что делаете, — сдавленно произносит он. — Если кто-нибудь узнает, что вы ступили на земли Севера, вас ждёт кара. Духи не прощают таких вторжений! — Кара, говоришь? — первый хмыкает, облокачиваясь на прутья клетки. — Да кому не плевать на ваше племя? Пара рыболовов да ледяные дикари — всё, что о вас известно. — Вы ошибаетесь! — срывается Ацуши, едва не повышая дрожащий голос до крика. — Они обязательно заметят пропажу принца! Стража, должно быть, уже давно вышла на ваш след, направляясь сюда по рассеченным волнам и разбитым льдинам! Оба пирата замолкают почти одновременно: они переглядываются, и их ухмылки медленно, с противной издевкой, растекаются по лицам. А потом трюм разрывает гогот. — Принц! — первый выдыхает, вытирая глаза от выступивших со смеху слёз. — Святой шторм, да ты серьёзно! — он хватает второго за плечо, едва не спотыкаясь от восторга. — Вот это удача! Мы не просто зверя редкого поймали — мы самого принца Северного Племени Воды в мешке держим! Другой пират показывает гнилые зубы и хохочет, протягивая к клетке пальцем: — Ага, — говорит он тягуче, — У нас теперь не просто мех да шкуры — у нас целая легенда. Принц Севера! Для южных рынков такое, как редкая рыба: купят дороже любой шавки. Первый облизывает губы, поблескивая жадностью в глазах. Он достаёт небольшую связку ключей: железные решетки вскоре открываются, разрезая пространство пронзительным скрежетом, и тяжелые шаги проходят вглубь, заполняя клетку скрипом промерзших половиц. Бьякко, почувствовав чужое приближение, гулко рычит, сдерживая ярость в стянутой ремнями пасти. — Представляешь, как наши старые знакомцы из торговых гаваней полезут с монетами? А личико-то у него какое красивое! Стоит только сбросить с него весь мех… Морды с южных портов за подобное отвалят целое состояние. Белая кожа, чистые руки, напуганные глаза, блестящие, как драгоценные камни, — да за ночь с ним они бы потопили половину флота! Слова повисают в спертом воздухе трюма, наполненные грязным смыслом. Ацуши сжимается от ужаса, чувствуя, как страх застревает в горле, мешая сделать вдох. Он нервно сглатывает, прижимая к себе трясущиеся руки, и отступает к дальней стенке, спиной прижимаясь к холодным деревянным балкам. Запах пота, гнилой рыбы и дешевого табака, исходящий от пиратов, бьет в нос, вызывая тошноту. Внезапно один из них, тот, что с гнилыми зубами, хватает его за подбородок, грубо поворачивая голову к свету. — Коллекционеры платят бешеные деньги за экзотику — были недавно две дамочки из Ба Синг Се, у Царя Земли выступали при дворе. Разукрашенные, как фарфоровые куклы, — проговаривает он, растягивая гнусный оскал. — За живую диковинку с благородной кровью, как ты, те и вовсе отдадут последнюю шкатулку с золотом. Его толстые, шершавые пальцы скользят по челюсти Ацуши, заставляя его скривить лицо и отпрянуть, но попытка остается безуспешной: те лишь сильнее сжимают хватку, вызывая на старых лицах наслаждение его беспомощностью. — Да что ты дёргаешься, принц? — гнусаво тянет пират, и горячее дыхание, пропитанное перегаром, касается щеки Ацуши. — Мы ведь тебе даже жизнь сохраним. Шкуру с тебя не спустят. Будешь жить в золотой клетке, куда краше этой, питаться с протянутой руки, — он кривится в противной, нагнетающей ухмылке, продолжая говорить мерзким и вкрадчивым шёпотом, обжигающим ухо: — А может, мы оставим тебя себе. — Будешь ублажать нас, пока не научишься. Может, даже заработаешь для хорошей жизни за пределами своего ледяного дворца. Как тебе идея? Отвращение, страх и ярость сливаются внутри Ацуши в единый, белый шквал. В глазах, расплывчатых от слёз и страха, остается лишь зыбкая дымка, на которую тело поддаётся без единой мысли — с той самой дикой, звериной яростью, что долгие годы была заперта внутри. Резко дернув головой вперед, он впивается зубами в грязные, шершавые пальцы, что захватили его лицо, и со всей силы сжимает челюсть, погружая острые клыки до протяжной, сбивающей с толку боли. Раздается приглушенный хруст, отрывистый хриплый крик — по лицу Ацуши с размаху приходится грубый удар тыльной стороной ладони. Звон моментально заполняет уши, яркие искры селятся в глазах, смазывая и без того нечеткую картинку. Он отлетает к стене с глухим стоном, слизывая с разбитой губы солёную, вязкую медь — его собственная кровь, смешанная с чужой. — Маленький змеёныш! Да я тебя- Несколько брызгов вмиг разлетаются в стороны, окропляя бледное лицо Ацуши расплывчатыми, яркими каплями. Он смыкает белые ресницы, задыхаясь от нахлынувшей паники, и забивается в угол клетки, прижимаясь к плотному меху скованной тигрицы. Тело пирата, что с хрипом испускает последний вздох, безжизненно валится на колени — из рассеченного горла тонкой струйкой вытекает алая полоса, что вскоре превращается в густую темную лужицу, въевшуюся в гнилые половицы. Рюноске медленно выпрямляет спину, подбрасывая кинжал в воздухе, и сбивает со второго пирата шляпу: острие вонзает её прямиком в стену позади, заставляя того нелепо свалиться назад. Его глаза, отражающие слабый отсвет факела, теперь горят холодным, нечеловеческим блеском. — Занимаетесь такой жалкой гадостью. Лучше бы прилежнее следили за своими заключенными, — он качает головой, тихо усмехаясь на выдохе. — Мерзость. Даже руки марать об вас отвратительно. — У-Убийца! Убийца! — вскрикивает поваленный мужчина, подползая к дальней стене. Рюноске поднимает руку, и в его ладони тут же вспыхивает яркое пламя, что отражается в темноте его зрачков яркими, дикими искрами. Он молчаливо тянет уголки губ в леденящей улыбке, медленно подходя ближе. — О, ты не подумай, я обычно не трачу своё время на разговоры с такими, как ты, — Рюноске останавливается, сгибая колени и опускаясь перед ним, и подносит к искаженному от страха лицу бушующее в руке пламя, что тут же жаром опаляет кожу. — И правда — убийца, с этим не поспоришь. Только вот… Его голос срывается на строгий шепот, который, несмотря на яркий огонь, прошибает ледяными волнами вдоль позвоночника. Ацуши задерживает дыхание, неуверенно открывая глаза, и наблюдает за тем, как струя крови уже бездыханного захватчика растекается прямиком к его ногам. — Я убиваю слабых, что решают встать на моём пути. Выстраиваю из их голов дорогу к своей цели. То, чем занимаетесь вы, — посмешище даже для самой грязной свиньи. Капли крови с клинка стекают вниз, падают густыми кляксами на чужую неприкрытую лысину. Рюноске склоняет голову вбок, едва обжигая пламенем залитое потом лицо, и его взгляд на секунду задерживается на Ацуши, застывшем у стены. — Хорошо. Я сдержу своё слово и покажу тебе мир, полный таких же тварей, — обещает он. — Если ты, конечно, ещё мечтаешь увидеть его во всей красе. Ацуши выдыхает, медленно кивнув, и вытирает алые брызги со своего лица рукавом меховой шубы. Мысли в голове путаются одна за другой, назойливый шум в ушах смешивается с гомоном всё тех же свирепых волн, грозящих разбить наклоненное судно. Тёплая. Липкая. На его коже высыхает чужая кровь. Этот простой, чудовищный факт перекрывает всё — и страх, прежде охвативший тело нерушимой дрожью, и гнев, и отвращение, которое всё ещё застывает под нёбом подобием тошноты. Он только что видел смерть. Не почтенную гибель воина в битве, не уход старейшины родного племени, что воссоединяется с духами, наконец обретая покой. Он видел грязную, быструю, грубую смерть человека, которого никто и никогда не будет оплакивать. В его глазах что-то блекнет, а в глазах Рюноске, напротив, потаенно возгорается — и этот огонь проедает в нём странное, никогда прежде невиданное чувство.

Жизнь так бесценна, а рука Рюноске ведь даже не дрогнула перед тем, как её отнять.

Интересно, знает ли Луна, что сокрыто глубоко внутри его сердца?

— Видел? — Рюноске наклоняется ближе к пленнику, шепча тому на ухо едва уловимое: — Я забираю ваш ценный груз себе. Ацуши задерживает дыхание: что-то глубоко в груди отстукивает предательский ритм, отбивается от сжатых рёбер, смешивая ужас с чем-то тёплым и запретным. От мысли об этом по спине Ацуши пробегает противный, колючий холодок — и тут же растворяется, вспыхивая коротким, стыдным жаром, который он спешит спрятать, поджимая обкусанные губы. Рюноске довольно усмехается. Его пальцы сжимают плечо пирата, прожигая в ткани одежды огромные дыры: воздух наполняется едким запахом гари, а после разрезается резким криком, когда огонь достигает кожи, расплываясь на кожной глади грубыми ожогами. — Прежде чем покончить с тобой, позволь задать пару вопросов. Пламя на ладони Рюноске вдруг вздрагивает, отражаясь в его зрачках узкими оранжевыми щелями. Он проводит обугленными пальцами по щеке пирата, оставляя на коже темный, дымящийся след, и заглядывает в его испуганные глаза, прежде чем снова заговорить: — Я ищу одну девушку. Длинные черные волосы, невысокий рост, не-маг. Твои собратья с запада всё выложили на блюдечке, — низко шипит он, захватывая пленника за воротник. — Её должны были провезти через ваши воды несколько месяцев назад. Куда? Пират, закатывая глаза к окровавленному телу напарника, судорожно кивнул. — Говорят… — он захрипел, отворачиваясь от тлеющей на плече ткани. — Говорят, «Жемчужину» везли на запад… через пролив Тлеющих Скал. Капитан «Серебряной Акулы» хвастался, что получил за переправу мешок золота… — От кого?! — спрашивает Рюноске, и пламя на его ладони вспыхнуло ярче, выжигая в воздухе призрачный отблеск ярости. — От… от Лотоса! — выдавливает пират, зажмурившись от нового приступа страха. — Орден Чёрного Лотоса! Огонь на ладони Рюноске взметается до потолка, на мгновение освещая трюм ослепительным заревом. — Продолжай, — его голос становится тише, но от этого лишь сильнее жжется разбушевавшееся пламя, что дымкой смешивается с запахом горелой плоти, выбивая из пленника сдавленный стон. — Где их улей? Говори! Не заставляй меня выжигать карту на твоих рёбрах, чёртов ублюдок. — Их… их корабли… Ходят под флагом… торговцев чаем из Ба Синг Се… Ищи их на Юге… Пират судорожно глотает воздух: его взгляд превращается в хрупкое, мутное стекло, в котором постепенно угасает жизнь, а тело выгибается в неестественной судороге. Изо рта вырывается хрип, не похожий на человеческий голос — глаза закатываются, оставляя лишь белки; по углу рта растекается тонкая струйка черной, почти маслянистой жидкости. Запах горького миндаля разом ударяет в нос, едкой дымкой забивая всё внутри. Спустя мгновение захватчик безжизненно падает на пол рядом с телом своего напарника. Рюноске медленно разжимает пальцы. Огонь постепенно гаснет, оставляя после себя лишь растворяющееся на руке тепло и гнетущую тишину, нарушаемую тяжёлым дыханием Бьякко и каплями воды, падающими с потолка. — Его отравили. Интересный способ избавиться от крыс, — тихо произносит он, глядя на почерневшее лицо мертвеца. — Значит, моё прошлое послание дошло до них в целости и сохранности. Рюноске тихо ухмыляется, расслабленно расправляя плечи. Его взгляд поднимается и встречается с широко раскрытыми глазами Ацуши, прижавшегося к стене. Чёрная бездна его зрачков мгновенно меняется на холод, который завывает привычными отголосками северных снежных бурь. Только вот Ацуши с ними справляться не научился до сих пор. — Поднимайся. Ацуши крепко встает на ноги, вытирая ладонью кровь с разбитой губы. Молчит, словно язык прикусил; притупляет огонёк на радужке, который меркнет, подобно тем, что у мертвых тел под ногами застывают, но не решается увести глаз, когда Рюноске становится к нему вплотную. И смотрит. Ацуши сглатывает раз — сердце сжимается до отголосков ничтожно-крохотного. Делает короткий вдох, разъединяя губы, чтобы хоть слово в оглушающую тишину вставить, но вместо укуса из глубокой бездны получает резкий, быстрый удар по лицу. Голова откидывается, виски сжимает сталью, по мягкой коже щеки растекается жгучий румянец. Ацуши замирает, глаза снова распахиваются в удивлении, застывшем тонкой пеленой, — он вытягивает дрожащую руку, прикасаясь к опаляющей боли кончиками пальцев, и медленно косится на Рюноске, ладонь которого вздрагивает, постепенно складываясь в кулак. Странно. Так странно. В последний раз, получив резкую пощёчину, Ацуши захотелось убежать от боли туда, где она никогда его больше не найдёт. Сейчас же эта боль безвозвратно утопает в чужих красивых, разгневанных глазах. — За твой длинный язык, — вскоре цедит Рюноске сквозь стиснутые зубы, оборачиваясь к нему спиной. — Который стоит отрезать, прежде чем ты снова захочешь что-нибудь ляпнуть, не подумав. Никому не говори, что ты принц Северного Племени Воды, или твоя проклятая наивность сведёт тебя в могилу быстрее, чем ты увидишь что-либо за пределами этих гнилых досок. Не дожидаясь ответа, Рюноске поднимается к выходу из трюма. Его силуэт растворяется в тусклом свете, падающем сверху. — Теперь это наше судно. Пора выбросить недовольных за борт. Принц задерживает дыхание лишь на мгновение, а затем, резко шагнув вперед, хрипло выкрикивает: — Ацуши! Рюноске замирает на полпути, непонимающе обернувшись через плечо. — Моё имя. Ацуши. Тот расслабленно прикрывает глаза, дергая уголком губ в тени едва заметной усмешки, и, наконец, выходит на палубу. Ацуши лишь смотрит на затянутое звёздами ночное небо, открывшееся сквозь зияющую щель, и натягивает мягкую улыбку, когда чувствует, как свет родного серебра Луны касается его лица и целует обожженную ударом щеку.

«Ведь это Луна тебя мне послала, правда?»

✩₊˚.⋆☾ ☼ ☽⋆⁺₊✧

— Я хочу написать письмо родителям. Рюноске, стоящий по колено в морской воде, задумчиво мычит, выжимая от влаги подол алой рубахи. Солёные капли стекают с пальцев, когда он задирает ткань выше, подставляя спину солнцу и легкому, прохладному ветру. Он не оборачивается — поэтому Ацуши поджимает губы, виновато выглядывая исподлобья, и скользит глазами по мокрой бледной коже, высеченной шрамами. На его лопатках, вместе с каплями воды, высыхают толстые прожилки старых порезов, похожие на узкие русла рек. Над овальными следами от ожогов ползут тонкие белые линии, точные следы лезвия; рядом, у рёбер, простилается грубая рубцовая ткань, будто плоть когда-то разорвали когтями. Вдоль позвоночника Рюноске расплывается темный ожог, похожий на угасший уголь, а чуть правее — едва заметные точки, будто звездное небо, вышитое кончиком раскаленного гвоздя. — Родителям, от которых ты сбежал? — наконец раздаётся спокойный вопрос, отчего принц вздрагивает, будто пойманный на подглядывании. — И? Что же ты им напишешь? Ацуши молча переводит взгляд на чуть влажный, немного смятый в руке лист бумаги. Слова, которые ещё минуту назад казались такими ясными, теперь повисают в воздухе неуверенностью, постепенно распадаясь на глупые, бессмысленные буквы, что уносятся шумом прибоя. Бьякко, вышедшая на берег, резво отряхивается, и брызги соленых капель разлетаются в стороны от влажной шерсти, попадая Ацуши в лицо. Он прикрывается руками, закрываясь куском ветхого пергамента, а после роняет его в воду, со вздохом наблюдая за тем, бумага постепенно темнеет, уходя на дно морской глади. — Уже ничего, — тихо проговаривает Ацуши, натягивая тоскливую улыбку и прикладывая мокрую ладонь к холодному носу тигрицы. — Наверное, они всё ещё обижаются и вряд ли захотят вспоминать обо мне. — В любом случае, — отзывается Рюноске, медленно смывая остатки крови и скатывая влажную ткань обратно, позволяя рубахе прилипнуть к бледной коже, — ни одна почтовая птица здешних краёв не полетит на северный полюс — если, конечно, её заводчик находится в здравом уме. И не думаю, что твои родители были бы рады знать, с кем ты сейчас находишься. — Правда? — принц выгибает бровь, медленно соскальзывая с влажного валуна, омытого теплой водой, и опускается босыми ногами в морскую пену. Комментарий про глупую птицу он старательно игнорирует. — С кем же? — Со мной, — отвечает он, завязывая пояс на штанах. — С тем, кто вырос в трущобах Страны Огня и знает двадцать семь способов убить человека голыми руками без использования магии. Даже сейчас я могу применить несколько, — загадочно добавляет, расплываясь в уже успевшей надоесть ухмылке. Ацуши незаметно закатывает глаза, а Рюноске делает шаг ближе, проводя влажной рукой вдоль лица и смывая остатки усталости. Солёный ветер треплет его мокрые волосы. — Твои драгоценные родители, я уверен, мечтали о другом спутнике для своего сына. О храбром воине Племени Воды, или, скажем, о благородной принцессе Земного Царства. И уж точно… — он разводит руками, и делает лёгкий оборот в воде, оставляя в ней расплывающиеся круги, — не об этом. — Мои родители мечтали о многом, о чём никогда не мечтал я, — хмурится Ацуши. — Но именно ты мой спутник, и сейчас это ничто не изменит. Ты дал мне обещание. — То был грязный шантаж, — поправляет он, незамысловато поблескивая острием кинжала, спрятанного за пряжкой ремня. — И твоя детская наивность. — Называй это как хочешь. — И буду, мальчик с тигрицей, — Рюноске делает небольшую паузу, задумчиво хмыкает, и прикладывает пальцы к подбородку. — Тигровый принц? Мальчик-тигр? — Просто Ацуши, — настойчиво отвечает тот, не в силах скрыть легкую улыбку, что прорезалась сквозь сжатые губы. — Этого достаточно. С того дня, как пиратское судно было захвачено, прошло несколько долгих недель — если судить по крохотным царапинам, оставленным на палубе покинутого ими корабля. Они оставили его у скалистого мыса, спустив на воду единственную шлюпку, и выплыли к ближайшему берегу, на котором на пиратской карте был отмечен старый, заброшенный причал. Если верить Рюноске, эти земли находились во владении Страны Земли — где-то там, вдалеке, давным-давно народ воздвиг огромные прочные стены, впуская в свой город беженцев и нуждающихся. Здесь же, далеко за пределами оград и суровых скал, остались только разгромленные хижины у воды и плотные, темные леса, уходящие в неизвестность. И, несмотря на то, что звучало это более чем надежно, Рюноске поспешил развеять веру Ацуши, рассказывая о том, что в Царстве Земли устоям выходца огня и дальнего северного племени никто уж точно не будет рад. Он говорил, выжимая воду из мокрых носков, о вещах, которых не было в свитках ледяной библиотеки Ацуши, о событиях, которые родители скрывали от него долгие годы, запирая в холодной клетке их пожирающих страхов. Рюноске рассказывал о том, как сто лет войны с Нацией Огня оставили в душах людей Земли шрамы поглубже любых окопов. Как до сих пор в глухих деревнях могут плюнуть вслед выходцу с чужих земель, приняв его за шпиона. Как даже сейчас, спустя годы после войны, торговцы с Огненных островов платят двойную пошлину, а их корабли обыскивают с особым пристрастием. В «эру гармонии», как того стоило ожидать, поверили не все — и потому таким беглецам, как они, ожидаемо, никто не откроет главные врата. — Думаешь, Гин всё ещё где-то там? — тихо бормочет Ацуши, проводя тонкие пальцы сквозь плотный белый мех Бьякко. Рюноске расслабленно прикрывает глаза, а затем устало качает головой. Ацуши опускает виноватый взгляд, перебирая складки мехового пальто. Гин — так звали сестру Рюноске, — оказалась тем самым сокровищем, которое он очень сильно старался отыскать. Рюноске не был сильно разговорчивым, на что уже успел указать его вечно отстраненный взгляд, но на вторую неделю их путешествия он вскользь обмолвился, что Гин забрали ночью — быстрый и тихий увод, не оставивший никаких следов, кроме царапин на земле у порога их лачуги в трущобах. Она пропала в своей родной Стране Огня, когда Рюноске был ещё мальчишкой. Отец бросил их уже давно. Когда Рюноске рассказал об этом, Ацуши ненароком поймал себя на мысли о том, что некоторые из шрамов на его теле были оставлены вовсе не незнакомой рукой. Он не знал наверняка, но что-то под рёбрами очень издевательски скреблось, словно когтями задевало кости, лишь бы наружу поскорее выбраться. Как бы сильно Ацуши ни хотелось в этом сомневаться, его мужества не хватило, чтобы задать этот страшный вопрос — непроглядная тьма на дне глаз Рюноске всё ещё неприятно кусалась, когда он пытался подобраться ближе, чем было дозволено. Их мама умерла от лихорадки, когда Гин было восемь, а Рюноске только исполнилось десять — тогда же он, вероятно, и научился незаметно красть, а обстоятельства вынудили учиться выживать способами, которые граничили со зверским отчаянием. Он покинул родные земли, отправляясь вслед за сестрой, пока однажды не нашел того, кто по своей глупости её продал. Больше тот человек не продал никого. Был убит огненным шаром, выпущенным из трясущихся, исхудалых рук на грани голодного обморока. Кольцо с его пальца Рюноске, вместе с остальными позолоченными украшениями прошлых жертв из списка обидчиков, носит на своих руках до сих пор. Своеобразный трофей — чтобы никогда не забывать, всегда видеть на себе грязные богатства и диким псом выслеживать тех, до кого его отмщение еще не успело добраться. — Тогда… Куда мы направимся? — тихо поинтересовался Ацуши, перебирая меховую кромку кончиками пальцев. Их новая цель, Орден Чёрного Лотоса, была организацией, которая откололась от Белого Лотоса, освободителей Великой Столицы Земли, несколько десятилетий назад. То, что ранее было создано в качестве тайного общества, что признавало равенство народов и стремилось к необъятной мудрости, породило тёмную, грязную изнанку. Ценности организации разделились — тогда же раскололся и орден. Те, кто сохраняли в себе веру и вековую мудрость, не поддались искушению предать былые идеалы. Однако некоторые сердца были неотвратимо погублены грязью алчности, наживы и мести, превращая символ лотоса в почерневший, ядовитый бутон. Их жертвами пали многие, но Рюноске отказывался оставаться одной из них. — Я говорил, что в город трудно попасть, — проговаривает вдумчиво, перебирая пальцами ног рыхлый песок у берега, а затем беззаботно вытягивается, подставляя бледное лицо навстречу солнцу. — Но я не говорил, что это невозможно. Ацуши непонимающе хлопает ресницами: Рюноске опускается, вытаскивая с морского дна обломанную ветку, омытую теплыми волнами, и выходит из воды, очерчивая вслед за собой тонкую кривую линию. — Есть тропа. Вернее, одна очень удобная дыра в стене, — его губы растягиваются в узкой, почти невидимой улыбке. — Контрабандисты поддерживают её в рабочем состоянии за определённую плату. Конечно, этим обходным путём пользуются не только они. — И, спешу догадаться, ты тоже бывал в ней уже не раз, — вставляет Ацуши. — Быстро соображаешь, даже удивительно. — В чём подвох? — Путь к ней лежит через узкий скалистый перевал, — отвечает Рюноске, беззаботно пожимая плечами, а затем вырисовывает еще несколько беглых линий, погружая острие палки в песок. — Местные называют его «Глоткой Змеи». В сезон дождей там сходят оползни, а во времена засухи орудуют бандиты. Шириной он в две телеги, поэтому каждый поворот для них — идеальное место для засады. — Ну, конечно… — устало вздыхает принц, приставляя влажную ладонь ко лбу. — Не может же всё быть так просто. — Нам нужна информация, провизия и вода, — говорит Рюноске, подкидывая Бьякко палку, которую та сразу же выхватывает зубами, разгрызая ветхую кору. — Твой ручной зверек скоро тоже начнет пытать счастья у соленого берега, чтобы жажду утолить. Лучше всего выдвигаться с рассветом, пока песчаные отмели ещё проходимы. Переночуем в лесу. Ацуши неуверенно кивает, медленно сползая с омытого волнами валуна, и опускается на берег, направляясь к скромной кучке, в которой были свалены их ботинки. Рюноске молча провожает его взглядом, а затем подходит к принцу со спины, перехватывая меховую кромку накинутой на плечи шубы. — Раздевайся, — бархатный голос звучит прямо у уха, и его пальцы уже скользят вниз, заставляя Ацуши невольно вздрогнуть и спустить с губ тихий, удивленный выдох. — Ч-Что? — Твоя шуба. Снимай. Ацуши непонимающе хлопает ресницами: прежде неизвестный жар заливает щёки, заполняет уши ярко-красной пеленой. Воздух словно спирает в лёгких — между ними остаются лишь жалкие, беспомощные сантиметры, но этого достаточно, чтобы мягкая кожа под плотностью ткани внезапно ожила, пронзенная тысячью невидимых игл. Будто кто-то провел по нему раскаленным песком, оставив после себя лишь трепетное, смущенное покалывание. Где-то глубоко в животе чувства будоражат кровь, стягиваются в тугой, тёплый комок, учащая сердцебиение. Ацуши смущённо отводит взгляд в песок, растерянно перебирает пальцами, прежде чем снова напряженно выдохнуть: — Зачем? «Почему он так близко?.. Странно. Бесстыдно. Пугающе… приятно.» — Ты ещё на лбу у себя табличку повесь о своей принадлежности к Северу, — недовольно хмыкает Рюноске, перебирая пушистый белый мех на кончиках своих пальцев. Тот кажется ему неприлично мягким. — Будь уверен, что новость о твоей пропаже и до сюда доберется за счёт ваших рыбаков. Не упрямься и не усложняй нам путь. Ацуши замирает, осознавая услышанное. Это звучит логично — что вовсе не удивительно. Только вот крохотный ком в горле до сих пор внутри сжимается, дыхание перекрывает, а к лицу кровь приливает, словно приступ лихорадки. Он нервно сглатывает, тихо посмеивается, оборачиваясь на строгий взор Рюноске, и неуверенно прячет голову в плечи, прикрывая пунцовые щёки выбеленной оборкой. — Я… Ну… — Что? — Рюноске выгибает бровь, скрещивая руки на груди. — И не заставляй тебе как бесполезному младенцу разжевывать, что эти меха невероятно замедляют ход. Ацуши резко качает головой, прикладывая прохладные, еще немного влажные пальцы к коже лица, в панике растирая выступивший, уже в открытую обжигающий румянец. — Нет! Я просто… — он замолкает, понимая, что любые слова только усугубляют его смущение, и делает резкий, глубокий вдох: — У меня… под шубой ничего нет. Только кафтан из тюленьей кожи и брюки… — И это, по-твоему, «ничего», Тигр? Твоя кошка и то голее ходит, — он указывает пальцем на Бьякко, которая с интересом склоняет голову, словно отзываясь на новообретенную кличку. — У нас так не принято! Раздеваться… Так… Вот… Рюноске тяжело вздыхает и принимается медленно разглаживать виски, стараясь сдержать постепенно нарастающее раздражение. В нём нет никакого смысла. Нет ни капли разумности. Но что-то всё равно неприятно кусается, заставляет кривить уголки губ, сдавливать челюсть, лишь бы проглотить язык и не обжечь. Не принято? Что ж, ладно. Над этим ещё можно поработать. — Тогда оставь, — наконец проговаривает он, резко оттягивая руку от теплой оторочки, и опускается, чтобы надеть сапоги. — Но по прибытии в город я раздобуду тебе новую одежду — хочешь ты того или нет. Ацуши виновато поджимает губы и делает короткий, едва заметный кивок: — Спасибо. Рюноске поправляет ремешок на сапогах, оттягивая кожаную пряжку, и молча выпрямляется, перекидывая через плечо хлопковую сумку. Та негромко звенит, переливаясь несколькими золотыми монетами, и прижимается к его бедру. — Сохрани свою благодарность для того, кто будет носить тебе еду и вытирать слезы. Я здесь не для этого, — холодно напоминает он, и на ходу подхватывает еще один небольшой плетеный мешочек, перекручивая веревки между пальцев. — И кстати. Ацуши с интересом поднимает голову, чуть склонив ее набок, и растерянно моргает пушистыми ресницами. — В следующий раз, когда будешь пялиться на мою спину, делай это более незаметно. Пунцовая рябь продолжает охватывать горящую кожу лица, выбивая из груди принца тихий, смущенный вздох.

…Ох.

✩₊˚.⋆☾ ☼ ☽⋆⁺₊✧

Ночь выдаётся невыносимо холодной. Сердце отстукивает бешеный ритм, вырывает тревожной дымкой из дрёмы: беспокойствие охватывает кончики пальцев, погружая их в знакомый северный иней, и заставляет Ацуши медленно открыть глаза. В темноте леса зрение расплывается, воздух сбивает с толку своей густотой, клубится в лёгких, постепенно оседая в них и растворяясь на выдохе, помогая с каждой секундой успокоить трепещущее сердце. Крохотный лагерь окружён тишиной. Ацуши медленно прикладывает руку к груди — рокот в груди щекочет ладонь, постепенно выравнивается, подчиняясь мерному стрекоту ночных насекомых и шелесту зелёных листьев, что непривычно прикрывают его сверху через плетение веток, сквозь которые проглядывают яркие, далёкие созвездия. Бьякко мирно посапывает под боком, отсвечивая белой шерсткой под слабым серебряным свечением, отчего на губах юного принца выступает крохотная, мягкая улыбка. Ей никогда не было позволено спать рядом — строгий родительский запрет, граничащий с его собственным заключением в вечно-холодные льды. А сейчас она была свободна. Сейчас она была рядом, бороздя просторы неизведанных земель, от которых захватывает дыхание, а по животу разлетаются стрекозы. Стрекозы. Такие маленькие, удивительные создания — та, что попалась ему во время прогулки по лесу, отсвечивала обсидиановыми крыльями и села на его вздернутый нос. За ней по узкой тропе проследовало несколько таких же красочных созданий: тех называют цикадокрылами за массивные крылья с прожилками, подобные мышиным перепонкам, и яркое, пронзительное пение, что содрогает чащу. Ацуши никогда таких не видел — на его родине в снежных равнинах встречаются лишь ледяные шептуны: крылатые жучки-снежинки, прозрачные, как лёд, переливающиеся морозным узором на брюшке. Их в руках никогда не подержишь — от соприкосновения с человеком они, подобно снегу на палящем солнце, тают за мгновение, превращаясь в крохотные лужицы. Рюноске рассказал ему, что в Стране Огня тоже водятся стрекозы: они похожи на саламандр и живут вблизи вулканов, прячась в крохотных горсточках пепла. Когда они пролетают рядом, за ними остаётся искристый шлейф, подобный тлению уголька. Их кожа тёплая на ощупь — настолько, что можно обжечься. Тех на его родине прозвали стрекомандрами. Задумавшись, Ацуши поднимает голову вверх: его тёплый взгляд тут же цепляется за знакомый, призрачный лик, озаряющий лунным светом, подобно плавной дымке. Он выпрямляется, вскользь осматривая спящего неподалёку Рюноске, и тихий шепот срывается с его губ, обращенный к вечной спутнице: — Представляешь? — его шёпот сливается с шорохом листвы. — Сегодня я видел зверьков — помесь енота и белки-летяги. Рюноске сказал, что их называют «норотами». Они таскали орехи и так смешно чистили их своими цепкими лапками! А ещё… — он делает резкий, полный вдох, и улыбается шире: — мы нашли огромных утко-черепах! Рюноске сказал, что у него на родине они обитают в каждом встречном пруду! Как думаешь, это правда? Он замолкает, словно ожидая ответа от небесной матери, и та, покачиваясь на слабом ветерке, отблескивает теплым серебром, мягко касаясь лица принца. Его пальцы бессознательно впиваются в мягкий мох под ним. — А в ручье неподалёку мы видели рыб с крыльями бабочки! Они выпрыгивали из воды, и капельки на их крыльях сверкали, как самоцветы. Рюноске сказал, что, несмотря на свои крылья, они не умеют летать, но могут планировать от одного берега к другому, спасаясь от хищников. Я даже не представлял, что за стенами ледяного дворца может быть так красиво… Нет. Такое Ацуши никогда не мог бы представить. Прежде суровые, длинные ночи сменялись солнечным светом всего на несколько мгновений — там, где осталось его северное племя, холодно было вовсе не из-за снега, укрывающего своими хлопьями. В руках родителей леденело одиночество. Лелеяло его, подобно очередной снежинке, упавшей на возведённые стены, ласкало, как будто он — недостающая деталь, без которой всё в одночасье рухнет. Самый важный кусочек пазла, который в племени почитают, словно Божество. Только вот в его глазах нет божественности; нет ничего, кроме наивной, почти детской искренности. Ацуши — это просто Ацуши. И если духи Луны однажды дали ему жизнь, то Рюноске, кажется, научил его дышать. — Как думаешь, — мягко улыбается, обнимает себя за колени, да к Луне подзывает, что с интересом мерцает, словно отзываясь на родной голос, — я поступаю правильно? Может ли он… Ацуши обрывает себя на полуслове, качая головой и раскидывая в стороны мутные, тягучие мысли. Рюноске не станет. Он чувствует, что не бросит — готов отдать пальцы на отсечение, готов собственный язык продать в пиратскую лавку, если когда-либо посмеет усомниться. И сам не знает, почему сердце так трепещет, почему хочет держаться с ним ближе, словно он — тот самый недостающий кусочек, который Ацуши нужен, чтобы наконец начать по-настоящему жить. Почему он доверяет тому, чья рука не дрогнет и раз больше нужного, чтобы оборвать чью-то жизнь? Почему держится за того, в чьих глазах от черни не видно и проблеска света, который голодным воем рвётся наружу? Почему Ацуши так хочется, чтобы ночь в его сердце наконец развеялась?

«Подай мне хоть один крохотный знак».

Прохладный ветер поднимается, раскачивая шумную листву с гулким шепотом, и вдруг резкий, сдавленный стон разрывает ночную тишину. Ацуши оборачивается на знакомый голос: тот с уже привычной хрипотцой растягивается сквозь сон, слетает с тонких губ подобием странной мольбы, разлетается по ветру с эхом горькой боли. Рюноске снится кошмар. Он ворочается, сжимает пальцы почти до хруста — костяшки белеют, руки тянутся ввысь, пытаясь за что-то ухватиться, но сталкиваются лишь с пустотой, что витает в воздухе наяву. Он снова это делает. Ацуши никогда не видел, чтобы Рюноске спал долго. Всё их недолгое путешествие он позволял себе лишь лёгкую дрёму, сквозь которую бесконечно зазывал сестру. Имя Гин на его губах посмертной клятвой выжжено, подобно пламени на кончиках его пальцев, которое дано, чтобы отвоевать её даже у пепла. И сейчас — опять. «Гин» — и редкие брови от боли и тоски тянутся к переносице. «Не уходи» — рука взлетает в воздух, растворяется, разбивается о призрачные воспоминаний, обессиленно падая вниз. «Пожалуйста, вернись» — с последним, сдавленным стоном из груди, что еле вздымается, словно ребра кольями протыкают лёгкие. Ацуши поджимает губы, медленно подползая к Рюноске. Останавливается всего в паре сантиметров, вытягивая трясущуюся ладонь, — выдерживает жалкие секунды, чтобы просто оттянуть неизбежное. Чтобы вызволить его из кошмара, который он переживает снова и снова, когда позволяет себе закрыть глаза. Похожие кошмары Ацуши снятся тоже — он знает, как от них на сердце становится невыносимо тяжело, знает, как разрывается глотка, когда сильно хочется кричать. Знает, что оставаться в кошмарах невероятно страшно, и сам всегда мечтает о руке, которая его из него вытащит, разбивая плен проклятья. Его ладонь мягко касается тонкого плеча: пальцы мягко скользят вниз, к ключице, мягко нажимают, покачивают податливое тело, чтобы вырвать из крепкого сна. — Рюноске, — Ацуши мягко подзывает, неуверенно опускается ниже, переходя на плавный шёпот. — Рюноске, проснись… Тело под его пальцами вздрагивает, замирает на мгновение в неестественной напряженности, а затем обрушивается в расслабление, будто все кости разом превратились в воду. Дыхание, ранее прерывистое и хриплое, на секунду застывает, а затем вырывается наружу долгим, сдавленным выдохом. — Рюно- Резкая боль пропитывает лопатки, заставляя Ацуши сдавленно простонать от неожиданности, встречаясь спиной с холодной, рыхлой землёй. Вес чужого тела душит, холодный острый металл тут же обжигает кожу на шее, прижимается заточенным лезвием к артерии. Мир сужается до кинжала у горла и до лица, нависшего над ним в лунном свете. Рюноске. Его фигура, заслоняющая звёзды, дышит первобытной яростью. Длинные черные волосы свисают, едва касаются щёк Ацуши, щекочут перьями, вынуждая закрыть дрожащие ресницы. Лунный свет скользит по острым чертам лица и влажным от пота вискам, отражается в расширенных, бездонных зрачках, которые поглощают тьмой, пока не разбиваются об чужие, дрожащие от искреннего непонимания. И тогда лезвие вздрагивает. Ярость медленно отступает, уступая место растерянности, а затем — леденящему ужасу. Он смотрит на Ацуши, потом на тонкое запястье, что со всех сил сжимает рукоять кинжала, приставленное к его горлу, и резко одергивает руку, будто металл внезапно раскаляется докрасна. Оружие с лёгким звоном отпадает, оставляя на коже Ацуши тонкую алую полоску, расползающуюся крохотными каплями крови. — Никогда… — хрипло начинает Рюноске, отводя обнажённый стыдом взгляд, — не прикасайся ко мне вот так. — Тебе снился кошмар, я просто… — Я сказал, — грубо цедит сквозь сжатую челюсть, перехватывая дрожащие запястья, — не прикасайся. Ацуши смиренно прикрывает глаза, впиваясь зубами в губы. От огорчения жжётся в груди, от несправедливости воет громче северного ветра — и хочется в ответ укусить, глубоко впиться ногтями под кожу. — Отпусти меня, — проговаривает он, делая тяжёлый, прерывистый вздох. Чужое тело до сих пор прижимает весом к земле. — Ты делаешь мне больно. Слова повисают в холодном воздухе, растворяясь в шепоте листвы. Давление на запястья не ослабевает, пальцы Рюноске все так же сжимают их стальными обручами, словно выдерживают кости на прочность. Он не двигается, застыв в немом противостоянии со своим отражением в широких глазах, и там же видит, как внутри них плещется обида и блекнет покладистое понимание. Внезапно его хватка ослабевает. Он отстраняется, поднимается с одного колена, и Ацуши чувствует, как ледяной ночной воздух заполняет пространство между их телами. Холодно. Пусто. Рюноске молча отворачивается, разжигает пламя, что гулким огнём сплетается в яркий шар, а затем разводит костер. Ацуши не решается задержать свой взгляд. Лишь медленно поднимается с земли, присаживаясь к яркому теплу, и обнимает себя за плечи, выдерживая неловкую паузу, нарушаемую лишь треском древесины. — Ты полнейший идиот, — через время оповещает Рюноске, двигая тлеющие угольки палкой. Ацуши едко усмехается, отворачивая голову. — Прикасаться к наемнику во сне — самоубийство. Верно. Самоубийство. Очередная глупая вещь, которых Ацуши за столь короткое время успел сделать, не щёлкнув и пальцем. Об этом ему совершенно точно не нужно напоминать. — Я тебе так сильно не нравлюсь? — укоризненно спрашивает принц. И стреляет прямо промеж редких, сведенных вместе бровей, которые тут же выдают чужое напряженное лицо. Рюноске не успевает найти слов. Успевает лишь открыть рот, из которого не выходит и звука, словно мысли миг разлетаются по густой, тёмной чаще в поисках помощи. — Нет, правда! — напирает Ацуши, повышая голос, отчего окружающие птицы разлетаются в стороны, сотрясая ветки над головой. — Мог бы просто извиниться! — Извиниться? — Рюноске оскорбленно выдыхает, выгибая бровь. — Ещё чего! — Ты чуть не убил меня! — Но не убил же! — И это волшебным образом делает ситуацию лучше?! Его надтреснутый голос разрезает ночную гладь, заставляя пламя костра вздрогнуть и отбросить на лицо длинные, пляшущие тени. В глазах, обычно таких кротких, теперь пылает тот самый огонь, что прячется под пеплом его смирения. — Да, — через время отвечает Рюноске, опуская взгляд на переливающиеся языки пламени, и выбрасывает палку в костёр, поднимая облако пёстрых искр. — Делает. Несмотря на твой невыносимый характер, мёртвым ты бы мне нравился меньше. И Ацуши, не веря своим ушам, возмущённо усмехается, прыскает почти с ядом — словно эта лёгкая пламенная пощёчина должна зализать ощущение, что он обуза, которая мешается под ногами. — О, уж прости, что посмел увязаться за тобой следом! — Ацуши вскидывает голову, и в его глазах плещется горькое, почти нервное веселье. — Ты ведёшь себя так, будто моя жизнь — это подарок, который ты великодушно пощадил! Ты думаешь, я не знаю, что такое боль? Хватит обращаться со мной, как с ребёнком! Рюноске медленно поворачивается к нему, прожигая гневом порядок сотни дыр. — Боль? — рычит, обжигая голосом, подобно горячим паром. — У тебя была крыша над головой. Еда. Тёплая постель. Ты не знаешь, каково это — вырывать объедки у бродячих псов, отбирать их помои, убивать других, чтобы увидеть завтрашний день. — А я мечтал умереть, лишь бы больше не просыпаться в клетке, в которой каждый день, как писаный свиток! — голос Ацуши срывается на дрожь. — Каждый мой вздох — чужая воля, каждое слово — исповедь для тех, кто превознес меня. Ты представляешь, сколько мне пришлось пережить, чтобы ступить за пределы племени?! — Раз мечтал — возьми и умри. Да только кишка тонка, — Рюноске встает, и его тень накрывает Ацуши целиком. Ярость в его глазах уступает место ледяному презрению, от которого по спине пробегают мурашки. — Легко мечтать о смерти, наивно полагая, что твоя жертвенность сделает кому-то легче. Думаешь, кто-то оценит твою глупую самоотверженность? Ацуши замирает. Удар приходится точно в цель. Его собственное дыхание кажется ему предательски громким, натяжным, похожим на тонкую струнку, что вот-вот лопнет от напряжения, разрывая взрывом грудную клетку. Зубы больно впиваются в губы: Рюноске на минуту замолкает, а затем медленно разжимает кулаки, проводя рукой к шее. Его пальцы находят узел тонкой атласной ленты, всегда скрывающей его горло. Чёрный шёлк, тускло поблескивая в свете костра, скользит по его огрубевшей коже, и он одним резким движением срывает её. — Ты говоришь о боли, которую не видно? Вот моя. Поперек его горла лежит уродливый, бугристый шрам, расплывающийся, словно застывшее на коже клеймо. Бледно-алая корка, вздувшаяся неровной дугой, походит на стекло, не до конца успевшее остыть: местами мутное, местами блестящее, словно в глубине всё ещё теплится огонь. Рваная линия пересекает кадык, остаётся на нём расколотым, оплавленным следом, и медленно поднимается, когда тот сглатывает скопившуюся слюну. — Однажды бандиты мне перерезали глотку. Я истекал кровью в грязном переулке, — вспоминает Рюноске, задумчиво вытягивая руку перед собой. Кончики его пальцев вспыхивают огнем, который он перебирает, подобно фишкам для пай-шо. — Сначала кровь казалась тёплой, заливала горло, просачивалась внутрь, оседая где-то в лёгких. А потом вдруг стала холодной. Настолько, что боль больше нельзя было почувствовать. Языки огня на его ладони вздымаются выше, отбрасывая блеклые тени на его лицо. — Именно тогда я кое-что понял для себя. Я ни за что не умру, пока не уничтожу всё, что стоит на моём пути, — он сжимает кулак, и пламя с шипением гаснет, оставляя в воздухе запах озона и пепла. — Рану на своём горле я прижег сам, используя магию огня. Спустя годы запах моей собственной горелой плоти до сих пор ошивается у меня в носу, как едкое, жгучее напоминание. Будто бы шрама не хватало, — добавляет тот с ухмылкой. Ацуши молчит. Гнев его угасает, смытый ледяной волной чужого откровения. В глазах не отражается ни капли уродства, о котором кричит опалённая, бледная кожа: Ацуши видит лишь яркую, узорами обрамленную боль и волю к жизни, которую сам так легко готов был отвергнуть. От которой сам так сильно хотел избавиться, обретая бесконечную свободу. Он тихо вздыхает, приподнимается, медленно расстегивая пуговицы меховой шубы. Плотная ткань сползает по его плечам, оголяя бледную кожу, а пальцы дрожащей рукой находят пояс нижних одежд, потягивая за край. Ацуши не говорит ни слова, лишь осторожно приподнимает кафтан, обнажая бок и часть живота. Там, с левой стороны, плавно изгибаясь к талии, лежит его собственный шрам — тонкий, почти изящный, серебристо-белый, словно след от прикосновения лунного луча. Кожа на нём такая же грубая; отметина уходит вглубь двумя расплывчатыми полосами, создавая причудливый, маленький узор. — Я… На самом деле кое-что тебе не рассказал, — виновато улыбается Ацуши, поднимая тоскливый взгляд на Рюноске, что, в свою очередь, удивленно вскидывает брови. — И за это хочу попросить прощения. Его пальцы скользят по бугристой, растянутой плоти, будто ощупывая старые воспоминания. — Ты прав, я многого не понимаю. Мой шрам появился вовсе не от раны. По крайней мере, не совсем, — Ацуши закрывает глаза, собираясь с мыслями. — Наши племена испокон веков поклонялись Духам Луны за то, что те даровали народу свою силу покровительствовать над водой. Знаешь, почему мне никогда не позволяли покидать Север? Рюноске медленно качает головой на мягкий вопрос, с интересом поджимая иссохшие губы. Где-то на радужке чёрных глаз отражаются пёстрые искринки костра, что до сих пор что до сих пор трещит между ними, согревая в прохладной ночи. — Я был рождён уже мёртвым, — признаётся он, уголками растягивая грустную, смиренную улыбку. — Духи Луны — Туи и Ла — осветили своей энергией оазис, в который мои родители окунули меня, чтобы вернуть к жизни. Этот шрам — метка на теле того, чья душа давно ускользнула из мира. Повисает гробовая тишина. Рюноске уводит задумчивый взгляд в землю, позволяя странному спокойствию охватить его тело, но не решается произнести и слова. Ацуши не настаивает. Быть может, он лишь продолжает обманывать себя, сбегая в бескрайние просторы. Он не имеет права возражать, когда даже первый его вздох принадлежит Луне. Не имеет права хвататься за жизнь, когда каждый из них настоящим никогда и не был. — Туи и Ла поцеловали меня, и тогда моё сердце забилось вновь, — продолжил тот, медленно опуская натянутую ткань одежды. — Мои волосы поседели, подобно лунному свету, а на теле появился шрам. Он значит, что когда я умру, я неизбежно превращусь в Луну и останусь на бескрайних просторах ночного неба, где меня больше никто и никогда не сможет достать. И пусть именно этого Ацуши всегда хотел, об сжатые рёбра глухим стуком разбивается одиночество. То, чего он всегда боялся. То, чего боится и сейчас. — Наверное, именно поэтому мне так больно. Я хотел прожить жизнь, о которой смогу вспоминать, когда буду освещать другим путь, — он поднимает глаза в звёздную россыпь, подставляя лицо ласке лунного света, и мягко улыбается, словно принимая неизбежную участь. — Это так странно. Моё сердце забилось несколько лет назад, а живым я себя чувствую только после встречи с тобой. Слова Ацуши повисают в ночном воздухе, как натянутая тонкая нить, и Рюноске внезапно ловит себя на том, что не может сразу вдохнуть. Он столько лет слышал лишь ложь — сладкую, льстивую, мерзкую, которая обжигает сильнее необузданного пламени, — но эти слова звучат иначе. Они беззащитные, чистые, сияющие, подобно ночному небу над головой, и оттого заползают куда-то глубоко в сердце, разлетаются на крохотные осколки, которые собой затмевают дыры. Рюноске привык к боли. Он привык встречать глазами смерть, у которой из костлявых ладоней вырывает каждую отведенную секунду. Так почему же смотреть в глаза, что отливают блеском аметрина, становится так невыносимо? Мысли путаются в неразборчивую кучу, затмевая сознание туманной дымкой. Магия в тонких пальцах дрожит, как будто сама тянется к чужому теплу, но Рюноске не смеет протянуть руку. Боится, что Ацуши не оттолкнет. И именно он не выдерживает первым. — Я… — неловко кашляет, прикрывает горящее лицо ладонью, словно сказанное вмиг бьёт по голове осознанностью, и отворачивается. — Не то хотел сказать. То есть… не совсем так. В смысле… — он запинается окончательно, машинально пряча лицо в оторочку шубы, которую спешит снова накинуть на плечи. — Забудь, пожалуйста. Рюноске моргает, словно выныривая из глубокой воды. Всё ещё молчит, медленно смыкая длинные ресницы, и Ацуши кажется, словно его маленькая родинка под глазом, подобно чёрной кляксе, начинает сползать вниз от недосказанности. — Скажи… что-нибудь? — отчаянно просит он, выдавливая нервную, слабую улыбку. А у самого язык будто прилипает к нёбу. — Ты… — начинает Рюноске, прочищая горло. — Действительно странный. И глупый. Ацуши сдаётся, мягко поднимая уголки губ, и поддается смеху, который тут же заполняет отяжелевшую грудь. — Да… Наверное, ты прав. — Глупый, — повторяет он, протягивая руку в сторону светлой копны волос. Ацуши резко замирает, распахивая глаза в искреннем удивлении, когда между тонких пальцев вдруг оказывается не выцветшая прядь его волос. — Даже если ты однажды станешь Луной, всё, что ты чувствуешь, всегда будет принадлежать только тебе. К тому же, — Рюноске растягивает хитрую ухмылку, — кажется, что твоя душа всё ещё где-то здесь. Не могут же духи так до невозможного меня раздражать. На следующий день Ацуши заплел тот свисающий черный локон в маленькую, тонкую косичку.

✩₊˚.⋆☾ ❆ ☽⋆⁺₊✧

— Поверить не могу! — раздраженный голос Рюноске разносится над улицей, заставляя парочку прохожих обернуться, удивлённо перешептываясь за спиной. Оживленный район на торговой улочке в Нижнем Кольце Ба Синг Се представлял собой хаотичный водоворот звуков, запахов и движений. Узкий проход между кривыми глинобитными домами был заставлен лотками и прилавками, на которых громоздились горы спелых фруктов, вяленая рыба, плетёные корзины и грубые гончарные изделия. Там же, расстилаясь перед глазами, находились маленькие торговые лавки, заставленные амулетами и забитые зеваками, которые приглашали сыграть в кости. Воздух густел от ароматов жареной лапши и доуфу, смешанных с едким дымом дешевых углей и сладковатым запахом перезрелых плодов. Над головами сушилось бельё, свисая с балок и верёвок пестрыми лентами, а с навесов из потрепанной ткани капала вода, оставшаяся после утреннего дождя. — Я ведь уже извинился за это много раз! — вспыхивает Ацуши, торопливо догоняя его и придерживая Бьякко за кожаный ремешок, который слабо натягивается следом. Тигрица, лениво перебирая лапами, негромко рычит, перенося на широкой спине вещи, закрепленные в новообретенной сидушке. — Ты не мог сказать об этом до того, как мы ступили в перевал?! — кричит Рюноске, бросая на него взгляд исподлобья. — До того, как лёд треснул подо мной, между прочим! Там, где плавают угрескаты! — Я думал, что оно само получится! — Само?! — переспрашивает тот, возмущенно вскидывая руки. — Ты мне говорил: «не волнуйся, я маг воды, ничего страшного, что мост обвалился, я могу построить новый», и я, как дурак, поверил! Да? Кажется, он действительно говорил что-то такое. Туше́. — Я действительно могу! — вскипает Ацуши, — просто… Целительство мне даётся намного лучше! В смысле… я умею останавливать кровь, вытягивать яд, залечивать раны, но вот удерживать озеро, когда ты на нём стоишь — это немного другое! — Немного?! — Рюноске резко оборачивается, тыкая пальцем ему в грудь. — Меня чуть заживо не сожрало водное чудовище, потому что ты решил, что переправляться через твой трясучий лёд — это хорошая идея! — Ну извини, я не знал, что так получится! — почти жалобно восклицает Ацуши. — И поэтому ты ударил меня водным хлыстом по лицу несколько раз?! Ацуши не сдерживается, выдавливая кривую, но довольную усмешку, когда картина услышанного всплывает перед глазами, но та тут же меркнет, стоит редким бровям нахмуриться от недовольства. — Я запаниковал! — защищается он, ответно всплескивая руками. — Ты сам сказал сделать что-нибудь! Я пытался вытянуть тебя на берег! Рюноске задыхается от возмущения. — Я кувыркался, как рыба на прилавке, потому что ты шлепал меня по морде! — Я испугался за тебя! — А я испугался за собственную челюсть! К пылу их разговора привлекается чрезмерное внимание: рядом приостанавливается торговец лепешками, следом — два ученика из Академии Земли, жующие сладкий тофу с приподнятыми бровями. У противоположной лавки продавщица лапши вытаскивает табурет и садится, подперев голову рукой. Бьякко, словно полностью разделяя повисший в воздухе стыд, тяжело вздыхает и укладывается прямо посреди улицы, положив морду на лапы. — Чего уставились?! — Рюноске взмахивает ладонями, разгоняя толпу. — Дел своих нет? Ацуши недовольно фыркает и складывает руки на груди, обиженно отворачиваясь в сторону. Вот уж — будто он не вправил бы ему сломанную челюсть, если бы того потребовала ситуация! Память о провале в ледяную трещину, о сломанном мосту и в панике изгибающемся под руками потоке вспыхивает в голове, и щеки начинают гореть. Ацуши бросает через плечо угрюмый взгляд, но вместо того, чтобы продолжить спор, лишь выдыхает через нос и стискивает ремешок на шее Бьякко сильнее, притягивая её к себе. Рюноске тоже медленно стихает, стоит любопытным людям разойтись по сторонам, и постепенно выравнивает шаг, незаметно становясь рядом с ним. Тот упрямо прижимает губы, отводя глаза. Не может даже насладиться городом, который видит впервые в жизни, потому что в ушах безустанно гудит, а в горле селится суровое, неприятное напоминание: с Рюноске по силе он и рядом не стоит. И пусть его раздражение звучит весьма колким, Ацуши понимает, что оно, впрочем, весьма справедливо. Наверное, его действительно стоило предупредить, что благословение Туи и Ла не оттачивают не заложенного в руки мастерства. — Ладно, забудь, — вдруг отзывается Рюноске. — Не убил же. Ах, вот оно что. — Попробуй тебя убей ещё, — бурчит Ацуши под нос, закусив губу, чтобы сдержать улыбку. — Ты что-то сказал? — Ничего. Стоило отметить, что Рюноске действительно хорошо держал свои обещания. Сразу же по прибытии в город он спрятал Ацуши в переносной корзине для белья — чем, конечно же, заслужил несколько слабых ударов в грудь, потому что принц всей своим тигриным мужеством отказывался прятаться там. Его угрозы, впрочем, действовали лучше любого успокоительного. Заточение длилось недолго — ровно до того момента, как Рюноске, оставив Бьякко стеречь свое невольное сокровище, не вернулся с подозрительным свертком в руках. — Нравится одежда? — спрашивает он внезапно, замечая, как Ацуши поправляет пояс, съехавший по талии, и удивленно хлопает ресницами, поднимая голову. — Да, — тот улыбается мягко, проводя ладонью вдоль шелковой ткани. — Спасибо. Она очаровательна. Ацуши не говорит о том, что оттенки его новых одежд с удивительной точностью подобраны под цвет его родного племени. Рядом с Рюноске, который пылает золотом и яркими багряными лентами, он выглядит, подобно тихой заводи в пламени заката. Его левое плечо скрывается под длинным полупрозрачным рукавом, мягко сужающимся у кисти, а правое остается полностью открытым до локтя, обнажая гладкую кожу, чуть тронутую лунным сиянием. Здесь же, в ложбинке между ключиц, отсвечивает небольшой кулон — маленькая капля из горного хрусталя, внутри которой переливается вода священного оазиса. Когда Ацуши был маленьким, матушка сказала ему, что вода в нём — это слёзы Туи и Ла, которые однажды сберегли его жизнь, и попросила всегда носить подвеску с собой. Раньше её скрывали слои мехов и парчи, но теперь она висела на виду, прижимаясь к голубоватой ткани, что ложится по диагонали, пересекая грудь и сходясь на талии в широком поясе. Будь то материнский страх или её самое яркое провидение — Ацуши не знал, но крохотное украшение безусловно напоминало ему о доме. Его живот остается открытым — он слегка хмурит нос, с непривычки наблюдая за тем, как тонкая полоска кожи мерцает в движении, поддаваясь теплу ветра, и не покрывается мурашками от сурового северного холода. Свободные штаны, сидящие на бёдрах, будто в подтверждение спадают широкими складками, собираясь у щиколоток плотными бинтами. — Если не секрет, откуда ты её достал? — Есть на внешнем кольце одна девчонка. Взбалмошная до дури, когда злится — у неё волосы встают дыбом и загораются, — задумчиво произносит Рюноске. — Её осиротевшую приняла к себе владелица одного из придворных садов, в которых по вечерам проводят чтение хокку. Она мечтает когда-нибудь податься в дом моды, поэтому много шьёт. — Ого… — восхищенно выдохнул Ацуши, проводя ладонью вдоль мягкого сапфирового шёлка. — И что? Она просто так тебе отдала?! — Ну, кто знает, — тот беззаботно пожимает плечами, выдерживая загадочную паузу. — Может, отдала. Может, я просто это украл. Прежде чем Ацуши успевает возмутиться, Рюноске прикладывает палец к его губам, после чего довольно усмехается, склоняя голову вбок. Предсказуемый. — Да, она просто это отдала. Сказала, что наряд предназначался для чьей-то возлюбленной, но на бёдрах не сошёлся. Я вскользь прикинул, — он незамысловато выгибает бровь, осматривая принца с ног до головы. — Вроде, твой размер. Ацуши вспыхивает, отмахиваясь от его внимательного взора ладонью, и ускоряет шаг, чтобы выветрить внезапно одолевшее смущение. Шелк мягко колышется вокруг его ног, напоминая о прохладе родных океанов, не смешанных с городской пылью. — Мне жилось легче до этой информации, — смущённо бурчит под нос, неловко цепляясь пальцами за тонкий ремешок. — Да брось, сам же спросил. — Ты надо мной просто издеваешься. — Совсем немного. Ацуши не сдерживает лёгкой улыбки, которая сразу же трогает губы. Жар обдает мягкие щёки, расползаясь яркой пунцовой рябью, и согревает всё тело, пробираясь мурашками вдоль кожи. Такое странное, неестественное тепло, придающее сил, заполняющее каждую крохотную трещину внутри, в которых раньше только завывало одиночество, гонимое холодом заснеженных земель. Рюноске не любит улыбаться. Ацуши же рядом с ним не может перестать. И в этом есть какая-то безумная несправедливость. Ведь стоит ему поднять взгляд — и мир кажется бесконечным: в каждом порыве ветра, в каждом переливе листвы, в каждом звуке, что раздается из глубины забитых улочек, чувствуется жизнь. Та самая, о которой он мечтал. Та самая, которую он представлял за холодными стенами дворца, роняя безмолвные слезы в молитве своей покровительнице. Глупо. До безумия глупо, потому что в глазах Ацуши растворяется целая необъятная, вселенная, которую хочется почувствовать сердцем. Которую хочется вдохнуть, почувствовать кончиками голых пальцев, подобно влажной от росы траве, пригладить на ладони, как певчих птиц, что никогда не летали над небесными просторами родного племени. Но вся эта радость моментально блекнет, когда в груди хрустальной пеленой застывает страх больше никогда не увидеть, как чёрная точка под глазом Рюноске смещается, когда тот щурится от солнца. Ледяная стрела пробивает грудную клетку в момент, когда Ацуши оборачивается, чтобы взглянуть на его бледное лицо. Крошит сердце, подобно бесполезной мякоти, потому что глаза сужаются от ужаса, а в рёбрах раздаётся стук недосягаемой тревоги, что спирает глотку без возможности сделать вдох. Рюноске падает на землю. Крик его имени растворяется в гуле шумной торговой улочки, над которой постепенно затягиваются тучи.

✩₊˚.⋆☾ ☼ ☽⋆⁺₊✧

Страшный жар. Он опаляет кожу, впитывается в пальцы дрожащих рук Ацуши, которые бесконтрольно следуют по оголённому телу, растирая влагу. Смоченная произвольная тряпка — лоскут от собственной штанины, пропитанный холодной водой из фляги, — уже в который раз скользит по вискам, по шее, впадине между ключицами. Вода испаряется почти мгновенно, оставляя на обожженной коже лишь соленые следы высохшего пота. Дыхание Рюноске отрывисто, затихает с натяжным хрипом, будто лёгкие бьются о переломанные рёбра. Ацуши не останавливается. Кожа его рук морщиниста от излишней влаги, побелевшие пальцы снова и снова выжимают тряпицу над потрескавшейся глиняной миской. В ней вода смешивается в мутное, грязное марево — капли крови, что выступают из уголков чужого рта; вязкую мокроту, которая выходит вместе с кашлем, пачкая подбородок. В глазах расплывается дымка, мыльная пелена застилает остатки лунного света, что пробивается через дыру в крыше и ложится на пол серебристой дорожкой. Собственное дыхание становится неровным, когда под дрожащими пальцами сердцебиение медленно стихает, раздаётся едва живыми импульсами, постепенно пробивающимися вниз под его кожу. Ацуши теряется — под сдавленным горлом душит, где-то внутри зарождается нервная тошнота, подступает всё выше, опаляя нёбо, сдавливая желудок в крохотный, бесполезный ком. Очередной приступ выбивает дрожь из пальцев. Рюноске выгибается в спине, судорожно глотая воздух: мышцы шеи натягиваются, хрип превращается в сдавленный, хлюпающий вой. Легкие захлебываются. Принц бросается вперёд, переворачивая его на бок; врезается ладонью в промерзшие твёрдые половицы, чтобы подставить её под горящий лоб. Обжигает — так страшно обжигает, что Ацуши почти срывается на такой же отчаянный вой. Из горла Рюноске вырывается комок мокроты с кровяными прожилками. Те в застекленных от влаги глазах расплываются, мерещатся рваными линиями — руки Ацуши ползут по красной коже лица, по едва вздымающейся груди, разглаживают между лопаток, чтобы хоть немного облегчить боль. Его собственная энергия тает на глазах. В глазах темнеет, но он видит, как дыхание Рюноске из хриплого клокота медленно превращается в прерывистые, но более глубокие вздохи: этого хватает, чтобы собственную нервную тошноту сглотнуть, чтобы перехватить обессиленные руки Рюноске, чтобы сжать их в своих в попытке успокоить дрожь. А руки Рюноске холодные. Холодные, как у мертвеца, что никогда не держал на коже ядро пламени. — Почему ты ничего не сказал? — шёпот Ацуши хрипит в тишине, полной лишь прерывистым, слабым дыханием Рюноске. — Дурак. Упрямый, глупый дурак! Как ты собирался продолжать путь?! Злоба и страх перерастают в отчаяние — безнадёжное, забитое в углу прохладной обугленной хижины где-то на окраине внешнего кольца столицы. Ацуши не помнит, как оказался здесь. Не помнит, почему и сам полностью измазался в крови. В обрывках воспоминаний только мутные, разбитые кусочки: бешеное биение сердца, мягкий мех Бьякко, разрывающей просторы торговых улиц, смазанные и приглушённые крики городских жителей, разбегающихся в стороны. Вина пожирает слабое сердце по ошмётку: отгрызает куски плоти, разрывает, проглатывает, словно хочет вымучить больше слёз, но Ацуши не позволяет себе ни одной. Вгрызается со всей злостью и болью в губу, пока рот не заливает терпкая окись металла, маленькой каплей стекающая вниз. Как он мог не заметить? Как он, чёртов целитель, мог не заметить?! Неужели он не почувствовал, сколько боли спрятано внутри, глубоко под шрамами, когда всего на мгновение прикоснулся к натруженной коже? Неужели не услышал, как под рёбрами завывает смерть, желающая отнять самую заветную мечту? Разбиваться о собственную беспомощность было выше всяких сил. Ацуши стискивает зубы. Прикладывает ладони к оголенной груди, резкими движениями проводит вниз, обволакивая кончики пальцев тонким слоем воды, которая, повинуясь, расплывается под его касаниями. Ресницы смыкаются, затем следует тяжёлый, глубокий вдох — на мгновение в груди застывает сердце, и тогда по его рукам пробегает тонкая, почти невидимая дрожь. Его энергия вливается внутрь ледяным потоком — водная пелена, окутывающая ладони, отсвечивает осколками лунного сияния. Ацуши неприятно кривит лицо, выдерживая концентрацию, пока тонкие струйки обволакивают кожу, прижимаются, постепенно отделяясь от основного потока и послушно погружаясь внутрь. И тогда вода слушается. Она входит вглубь, как раскаленная игла, отрывает от стенок мерзкую хворь, заставляя её двигаться вверх по сжатым легким, наполненным вязкой жидкостью, перемешанной с алыми сгустками. Медленно поднимается по горлу, следуя за мягкими движениями вдоль рёбер, и не останавливается, когда тело под ладонями вздрагивает. Сначала едва заметно, потом сильнее, судорожнее — до кашля, до рвоты, срывающейся с губ Рюноске болезненным хриплым стоном. Ацуши нервно сглатывает, чувствуя, как по рукам растекается чужая кровь. Чувствуя, как где-то глубоко внутри, несмотря на все его старания, воспаленные ткани сжимаются, а засевшая глубоко болезнь прижимается крепче к грудной клетке, захватывает черной вязью, уплотняя воду под его контролем. Он не имеет права остановиться. Он не позволит себе остановиться. Рюноске выгибается под ним, хрипло постанывая от разрывающей на части боли. Сухожилия на его шее выступают, губы судорожно размыкаются — из глубины горла вырывается ещё один влажный, кашель. Красные и мутные сгустки хлюпают на пол рядом, вспениваются вместе с остатками воды, воздух мгновенно заполняется металлическим запахом — противным, острым, обжигающим, подобно подвластному Рюноске пламени. Ацуши едва не отдергивает руки, но заставляет себя держать: даже когда брызги крови разлетаются в стороны, пачкая его лицо, водная пелена, струящаяся под дрожащими ладонями, держится плотно сжатой между его пальцев. — Ещё… ещё немного… Резкое движение взмывает вверх, с противным рокотом освобождая залитые лёгкие. Рюноске судорожно всхлипывает. Его грудь сотрясается рывком — всего на маленькую, мимолетную секунду — и замирает под мягкими ладонями. Сердце Ацуши проваливается куда-то в пустоту. — Нет… нет-нет-нет, — срывается с его губ в леденящей панике. Ладони обхватывают горящее лицо, сметая прилипшие влажные пряди волос, и разглаживают кожу подушечками пальцев. — Не смей бросать меня здесь, Рюноске! Он резко опускается ниже, прижимается ухом к его груди. От оглушающей тишины рушится мир — сжимается до размеров ничтожного, не находя сердцебиения, не чувствуя слабый пульс. Мгновение тошнотворной тишины длится невыносимую вечность. Ноги немеют, руки становятся ватными: холод входит в кости, вгрызается под кожу, оборачиваясь первобытным ужасом, который отнимает контроль над телом. Безжалостный страх пульсирует в висках, поглощает, подобно тёмной пучине, но Ацуши отказывается отпускать. А затем настигает отчаяние. Его дрожащие пальцы резко обхватывают цепочку на шее, вырывая хрустальную каплю, и сжимают её в кулаке с такой силой, что тонкое стекло с треском лопается, впиваясь острыми гранями в кожу. Священная вода, смешиваясь с его собственной кровью, горячими каплями выплескивается наружу, а ладони судорожно скользят по груди Рюноске — отчаянно прижимаются к межреберью, словно пытаясь втолкнуть ускользающую жизнь обратно. — Давай же, дыши… — давит на грудь, вгоняя остаток своих последних сил. — Дыши ради Гин! Нам нужно найти её, слышишь?! Дыши! Резкий, прерывистый вздох срывается сквозь стиснутые зубы — грудная клетка под его рукой взрывается рывком. Рюноске рвёт воздух, заглатывая его с хрипом, жадно глотает кислород, восполняя утраченное дыхание, словно его жизнь снова вырывается на поверхность. Тело содрогается с новым глубоким приступом кашля, а затем наконец приходит в покой, позволяя восстановить равномерный ритм. Ацуши застывает. Боится даже моргнуть, боится хоть на секунду руку с оголенной груди убрать, словно та тут же в прах рассыпется, а дыхание Рюноске окончательно вырвется из его пальцев, оставляя его с леденящей смертью на самых кончиках. Но Рюноске дышит, и поэтому Ацуши позволяет себе сделать такой же сорванный вдох. Силы внезапно покидают тело. Колени подламываются, и он, не удержавшись, оседает рядом. Руки, всё ещё мокрые от воды и крови, бессильно сползают вниз — бережно касаются чужих щек, убирают остатки соленой влаги, а голова падает, прижимаясь лбом к его голому плечу. Грудь сжимается. Горло перехватывает. На глаза наворачиваются жгучие слезы, и у Ацуши не остается больше ни крупицы воли, чтобы продолжать с ними бороться. Он срывается на тихий всхлип, и влага из уголков глаз медленно спадает с пушистых ресниц, оставляя крохотные холодные следы на опаленной жаром коже. — Спасибо… — облегченно шепчет он сквозь очередной судорожный вздох, прижимаясь к лихорадочному теплу. Его взгляд на мгновение поднимается к Туи и Ла, которые, словно улыбаясь, отсвечивают в ночном небе мягкой серебристой дымкой. — Спасибо… Спасибо, что помогли мне… Пальцы Рюноске крепко обхватывают мягкую влажную ладонь. Где-то в бреду лихорадки слышится тихое, отрывистое: «не уходи», и Ацуши обещает, что не уйдёт. Неважно, кого именно он просит. И лишь собственное сердце робкими ударами отстукивает ритм, который юный принц уже не слышит, погружаясь в тяжелую дрему:

«это всё—

только—

твоя заслуга».

✩₊˚.⋆☾ ❆ ☽⋆⁺₊✧

Рюноске удаётся побороть лихорадку только спустя две недели. Четырнадцать долгих, наполненных ожиданием дней, за которые Ацуши истоптал дорожку к заброшенному колодцу, растер в кровь пальцы, выжимая тряпки и меняя холодные компрессы, а Бьякко, охраняющая ветхий дом, переносила наполненные водой кувшины. Далеко на родине Ацуши видел много невысказанной боли. Видел, как из жизни уходили старики, а целительницы взывали к Луне и воде за упокоением и облегчением, что занимало место внутри безжизненных тел. Видел, как раненные войны возвращались с охот и вылазок в дальних снежных долинах. Сам же помогал затягивать их раны, прочищать кровь от заражения, вправлял кости с тихим шепотом извинений за причиненную боль. Но он никогда не представлял, что однажды его дар станет единственной нитью между жизнью и тьмой. Что ему придется вести эту тихую, отчаянную войну с самой смертью, чувствуя, как та забирает своё с каждым ослабевающим ударом сердца под его ладонью. А ладонь до сих пор саднит — перевязанная выпрошенной за золотую монету марлей, найденной в скромной лавчонке лекаря. Кусается жгучей болью, словно остатки разбитого стекла до сих пор где-то глубоко под кожей, рассыпались на крохотную пыльцу и запустились в кровоток. На груди оказывается невыносимо пусто. Тяжесть кулона больше не греет сердце, остатки священных слёз — теперь лишь призрачный флёр благословения, которое он подарил взамен на то, чтобы ещё хоть раз услышать породнившийся голос. А воля Луны не перекрывает мысли, не охлаждает горящее сердце, что долгие дни тлеет с надеждой, — и лишь только Ацуши ещё не понимает, почему на душе так трепетно. «Почему так…» Пара чёрных глаз наполняется бликами яркого света и устремляет свой взор на него. В свете солнца летают крохотные пылинки — Ацуши делает судорожный, резкий вдох. «Тепло?» Кувшин валится из рук, разбиваясь с пронзительным треском, и Ацуши бросается внутрь комнаты, тут же падая на колени у постеленного на полу ложа. Пальцы крепко обвивают узкие плечи, впиваются в ткань рубахи, прижимаются к всё ещё хрупким костям под ней. Рюноске застывает. Его тело на мгновение коченеет в этой внезапной близости, длинные ресницы судорожно вздрагивают, иссхошие губы чуть разъединяются от удивления. Дрожащая ладонь непроизвольно приподнимается — застывает в воздухе в нерешительности, а затем медленно, почти невесомо, опускается на вздрагивающую спину Ацуши, с непривычной мягкостью проводя вдоль позвоночника. — Ты очнулся! — выдыхает облегченно, прижимается к груди, носом утыкаясь в ещё тёплую после дрёмы щёку. — Я так переживал… А у Рюноске в груди вновь полыхает огонь. Он смаргивает мутную пелену с глаз, вдыхая приятный аромат: в изгибе чужой шеи сладкий запах жасмина и лекарственных трав смешивается с теплой влагой, наполняет внезапным спокойствием, заставляющим расслабить напряженные плечи. Дрожащая рука осторожно проводит вдоль копны седых волос, словно вспоминая, как правильно сгибаются наполненные тяжестью пальцы, и останавливается на затылке, неосознанно прижимая его ближе. — Совсем дурак? — голос Рюноске скрипит, выходя из натруженного горла. — Кто так кидается? Кончики ушей вспыхивают ярким пламенем — тем, что Ацуши совсем неподвластно, — и обжигают тёплую кожу резкой волной смущения. Слишком близко. Слишком самоуверенно. Невозможно. Он резко выпускает Рюноске из объятий, прижимая к себе распущенные руки, и отползает на небольшое расстояние, неловко опускаясь на колени. Отголоски стыда ещё поблескивают где-то на разноцветной радужке, но он всё равно не может сдержать улыбку, которая лезет наружу сквозь дрожащие губы. Он опускает голову, пытаясь скрыть разгоряченные щёки за пеленой серебристых волос, но счастливый трепет в груди не унять, и Рюноске, кажется, замечает его тоже, неловко отводя глаза. — Прости… — выдыхает Ацуши. — Я… я не подумал… Пальцы бессознательно теребят край рубахи, всё еще хранящей тепло другого тела. Рюноске не спешит отвечать. Яркая рябь на его ушах понемногу угасает, сменяясь непривычной теплотой, что медленно растекается по жилам, а опустевшая ладонь чуть сжимается — ещё чувствует шелковистость седых волос, которую невольно сохраняет на кончиках пальцев. — Ничего… — глухо выдыхает он, отводя взгляд в сторону. — Всё в порядке. Ацуши поднимает глаза, на мгновение проскользив по бледному лицу, а затем нервно смеётся, вздрагивая уголками губ. Рюноске непонимающе хмурится, осматривая окружающее пространство: в голову не приходит ничего знакомого, что могло бы вытащить уплывшие воспоминания. Он щурит глаза, подозрительной чернотой впиваясь в Ацуши, из-за чего тот, ожидаемо, снова отворачивается. — Сколько я был без сознания? — Пару недель, кажется… — И ты… — он делает паузу, выглядывая исподлобья, — получается, всё видел? Ацуши кивает. На сердце Рюноске возникает поразительная, прежде невиданная легкость, и он тихо усмехается в ответ, несмотря на то, что его секрет поразительно быстро разошелся по швам. — Вот как. Понятно. — Рюноске… — Я не хочу об этом говорить. Ацуши поджимает губы. Тонкие пальцы сжимаются в кулаки, стягивают в складки ткань порванных штанов — так крепко, что костяшки бледнеют, будто сквозь кожу готовы проломиться наружу. Он не двигается. Не дышит почти. Тишина между ними тяжелеет, заполняя всё пространство — тихая, вязкая, наполненная тем, что так и осталось невысказанным. Рюноске ощущает её каждой клеткой, как удушливый пар после слишком долгого жара. Он готов был перенести боль в теле, огонь в лёгких, даже смерть — но только не это. Не чужую жалость там, где годами была только обагренная кровью плоть. — Есть кое-что… — Я сказал — не нужно, — настойчиво повторяет он, резко перебивая Ацуши. — Нам не о чем говорить. Где-то внутри каждой его клеточки закипает невыносимая злость. Такая, что пастью дикого зверя готова на части разорвать отголоски собственного прошлого — того кто скрипя зубами клялся держаться до конца, но всё равно не смог выстоять. Он сам себе кажется чужим. Таким слабым. Таким обнажённым. — Я не нуждаюсь в твоём сочувствии, — выдыхает он, чуть не срываясь на хрип. — В твоём понимании. В твоей жалости. Ни в чём. — Заткнись и послушай меня наконец! Слова вырываются неожиданно резко, слишком громко для тесного пространства комнаты, и отпечатываются на лице ударом грубой пощечины. В глазах мутнеет от резко нахлынувшей боли, но Рюноске послушно замолкает, медленно поворачивая откинутую голову. Ацуши делает глубокий вздох, сжимая шипящую от удара ладонь в кулак, и тянется к плетеной сумке, из которой достает протёрпанную листовку. — Тебя разыскивают во всём Ба Синг Се, — швыряет помятый кусок бумаги, а затем полностью выворачивает сумку, позволяя десяткам подобных вывалиться на прогнившие половицы. — Подозрительно похожий портрет, не находишь? — И что ты хочешь услышать? — Рюноске выгибает бровь. — Объяснение, почему меня, наемника из Страны Огня, разыскивает стража Земли? Где ты взял этот мусор? Ацуши неверяще усмехается, срываясь на нервный смех. Внутри бушуют чувства, которых так невыносимо много, но ни одно из них всё равно не способно объяснить, почему от злости ему хочется распасться на части, укладываясь послушной лужицей где-то у ног. — Где взял?! — голос Ацуши срывается, отскакивая от стен звонким криком. — Они висят на каждом углу Нижнего Кольца, а к Дворцу Царя их, наверное, сотни! Ты думал, я две недели только тем и занимался, что вытирал тебе лоб? Мне приходилось выходить! Мне приходилось искать еду, лекарства, воду! — Я небезызвестный в этих краях, — холодно отрезает Рюноске, отводя пустой взгляд от шуршащей под пальцами бумаги. — Это ничего не значит. — Чёртова брехня! Рюноске застывает. Его лицо, ещё минуту назад искаженное раздражением, медленно каменеет. — Заказчик твоего розыска — не стража, а торговый синдикат Ордена Чёрного лотоса. Те самые люди, что держат в заложниках Гин! — Ацуши с силой швыряет о стену одну из листовок. — Можешь не утруждаться с поисками. Они уже давно покинули город, а тебе зарезервировали место в кристальных темницах за несколько мешков золота. Рюноске молча сжимает кулаки. — Два месяца мы идём по их следу. Два месяца ты водил меня за нос, будто я ничего не стоящий попутчик, а затем вскрывается, что всё это время у них была причина мстить тебе лично. Что ты им сделал, Рюноске? Какую рану нанёс, что они забрали сестру?! — Собираешься обвинять меня и читать нравоучения? Отчитывать за то, что не сказал о своей болезни? — рычит в ответ, а затем взмахивает рукой, одичалым пламенем сжигая каждый клочок бумаги до бесполезного серого пепла. — Так уходи. Что тебя держит? Думаешь, я обманул тебя?! Не ты ли увязался за мной, как наивный пес?! — Пусть будет так! Мы потеряли время из-за твоей проклятой гордыни, и теперь твоей сестры здесь больше нет! — надрывно кричит Ацуши, и в воздух вместе с воплями выходит всё накопленное отчаяние, весь страх тех дней, когда он один боролся за его жизнь. — И знаешь что? Мне плевать! Мне плевать на твой Орден, мне плевать на эти листовки! Ты… ты… Почему не сказал, что тебе так плохо? Почему не поделился болью, когда я доверил тебе свою? Почему продолжаешь смотреть на меня так, словно для меня ещё есть место в твоём сердце? — Проклятый идиот! — солёные слёзы обжигают кожу, оставляют на бледном лице влажные, тонкие дорожки, бесконтрольно стекая с подбородка и падая на пыльный пол. — Я таскал тебя на себе, рыскал по этому проклятому городу, пока ты горел в бреду! Ты умер у меня на руках! Я чувствовал, как твоё сердце остановилось! Я всё, что у меня было, тебе отдал, и ты всё равно не доверяешь мне! Рюноске удивлённо распахивает глаза. Осознание чужих слов простреливает грудь, вязкой гущей расползается по телу, захватывая дыхание в леденящие оковы. Его расширенные зрачки скользят по нему в растерянности: опускаются на трясущуюся руку, покрытую бинтами, следуют к вздымающейся в ярости груди, на которой висит лишь порванная, пустая цепочка. — Что… Что ты сказал?.. Ацуши со всей силы вгрызается в свои губы — словно это способно заглушить то, что почти бешеными толчками пытается вырваться из грудной клетки. Словно проще не думать о том, что однажды вся эта боль обязательно обрушится на него непосильным грузом и сожмет до размеров ничтожно-крохотного, из которого он уже никогда не сможет стать собой. Больно. Больно. Больно. Так невыносимо больно. Он отступает на шаг, потом на другой: плечи трясутся от беззвучных рыданий, а картинка перед глазами смазывается в одно единое темное пятно. — Я больше не буду тебе мешать. Считай, что наш уговор исполнен, поэтому… — Ацуши горько кривит лицо, не сдерживаясь от рваного всхлипа, и резко разворачивается, направляясь прочь. — Тебе больше не нужно держать рядом обузу. У Рюноске не хватает сил, чтобы выкрикнуть его имя: сухое горло спирает от недостатка воздуха, трясущаяся ладонь лишь хватается за растворяющуюся в дверях тень, которая исчезает перед глазами так же внезапно, как осознание самого страшного сдавливает голову. В отражении разбитого стекла прежде темные пряди отсвечивают лунной сединой.

✩₊˚.⋆☾ ❆ ☽⋆⁺₊✧

Ацуши тихо смеётся, вытирая остатки слез рукавом, когда Бьякко касается его щеки горячим языком, слизывая впитавшуюся в кожу влагу. Хочется сделать вздох, успокоить разорванную в клочья грудь, но дыхание застревает в горле судорогой, спадает с губ смешанной с рыданием икотой. Он обнимает шею тигрицы, зарывается ладонью в густую шерсть, и, не оборачиваясь, мягко шепчет: — Как ты меня нашёл? За его спиной слышится мягкий шелест шагов, смешанный с треском ветхих веток, свалившихся в дождевые лужи. Рюноске медленно опускается на траву рядом, не касаясь его, и подгибает к себе колени. Выбеленные пряди касаются его скул, легко развеваясь по ветру. — Ты всегда уходишь поглазеть на луну, — тихо говорит он, поднимая уставшие глаза на светящийся диск над головой. — А это единственное место в округе, где её видно целиком. — Вот как. — М-хм, — спокойно протягивает Рюноске, пальцами перебирая складки свободных брюк. — Ну… И ещё, ты забыл забрать свою кошку. Поэтому… Из груди Ацуши вырывается короткий, влажный смешок. Непрошенный, стремительный — будто пузырь воздуха, вырвавшийся из самой глубины, и оттого пугающе искренний, заставляющий Рюноске непроизвольно дрогнуть уголками губ. — Боже, — выдыхает он. Где-то внутри, прорастая глубокой обидой, скребётся странная, щемящая нежность, которая заставляет сердце сжиматься. — Ты невыносим. Рюноске молча кивает. Слова кажутся невероятно лишними, но в то же время — так чертовски нужными. Язык прилипает к нёбу, прикипает к стенкам вместе с кровью, оставляет новые, невидимые ожоги. Кажется, будто крикнуть куда-то в ночное небо будет более понятным, чем подбор бесконечных оправданий, от которых на темных зрачках только тлеет давно утопленный стыд. Но на крик сил не остаётся. Только на краткий, мимолетный взгляд, наполненный избитой собачьей мягкостью. И кто из них двоих теперь на самом деле пёс? — Рюноске- — Послушай, я- Слова накладываются друг на друга, смешиваясь в вязкий, неразборчивый ком. Ацуши прикусывает губу, отводя глаза, и Рюноске медленно кивает, позволяя ему договорить. На своё искупление ему всё ещё нужно время. — Луна всегда обо мне заботилась, — тихо начинает Ацуши. — Всегда оберегала, указывая путь во тьме. Говорила со мной долгими ночами, каким бы крохотным для неё я ни был. Поэтому однажды я попросил её защитить меня. Рюноске, не сводя глаз с его лица, омытого серебряным сиянием, лишь внимательно слушал, не решаясь прервать поток чужой искренности. — В ту ночь я сбежал из дома. А потом появился ты, — он грустно улыбается, от волнения ковыряя пальцами в земле. — Наверное, ты скажешь, что я глупый. До невероятного глупый, раз верю в эту ерунду, но… С того момента, как я тебя встретил, я… Ацуши делает рваный вдох, проглатывая насыщенный свежестью воздух. Не п о м о г а е т. — Я перестал просить Луну о защите, — наконец выдыхает он, поднимая взгляд. В его глазах, переливающихся влагой и блеклым янтарем, тонким стеклышком застывает глубокое смущение. — Потому что однажды понял: она уже исполнила мою просьбу. В груди что-то истошно трепещет, цепляется за ребра, не давая выговорить самое главное. Он смотрит в землю, видит, как его пальцы чертят в пыли беспомощные, безобразные круги, и чувствует, как непростительно сильно горит лицо. Луна его больше не спасёт. — Мне было страшно убегать, — с горечью признается он. — Мне было страшно видеть, как людей ожесточила война. Но больше всего мне было страшно потерять тебя. Поэтому, когда ты… — Ацуши запинается, не в силах произнести заветное «умер», словно язык обжигает ярким, безжалостным пламенем. — Когда ты… — Ацуши. — Посмотри, что я сделал с тобой! — он качает головой, поднимая опухшие от слёз глаза на его бледное лицо, и поджимает губы в тонкую нить, цепляясь за выбеленные пряди, что, подобно перьям, обрамляют острые скулы. — Я… Я поступил эгоистично, я… Спас его жизнь? Спас себя от одиночества? Утолил жажду по скулящей нежности, что бесконечно просится наружу? Он не понимает. Понимать не хочет. Понять не может. — Ацуши, — вновь окликает Рюноске, но его голос теряется в чужом бесконтрольной панике. — Я просто не хотел, чтобы ты исчез! Не хотел снова остаться один! Даже если это эгоистично, даже если— Сердце глухо ударяется об рёбра, расплываясь незнакомым трепетом по каждой клеточке тела.

Искупление достигло последней призрачной секунды.

В губы впечатывается чужое тепло. Такое нежное, почти неуловимое, что Ацуши не может разжать погруженные в землю пальцы, словно боится даже на мгновение пошевелиться, лишь бы не спугнуть. Губы Рюноске мягкие. Невыносимо мягкие, скользящие вниз от выгнутого уголка, накрывающие нижнюю губу осторожно, будто спрашивая разрешения, будто давая Ацуши право отступить. Но отступать некуда — дыхание застревает в горле, мир внезапно сужается до одного единственного прикосновения. Рюноске едва заметно наклоняет голову, меняя угол, и от этого осторожного движения по спине пробегает горячая искра. Его вкус тёплый, солёный, чуть влажный — от смешанных с потом слёз, от робкого дыхания, ласково щекочущего кожу, от горячей пульсации в висках и животе, в котором рушится вся его выстроенная храбрость. Ломается по чертовым крупицам, когда — боже, — Рюноске проводит языком сверху, и напоследок прикасается к губам, прежде чем отстраниться. А в черных глазах и крохотной родинке — тот самый мир, который Ацуши так долго хотел увидеть. — Ты слишком много разговариваешь, — произносит Рюноске на выдохе. — Да… Кажется… — очарованным голосом отзывается Ацуши, медленно смаргивая с белоснежных ресниц воздушную, сладкую истому. Хочется больше. Невыносимо хочется больше. — Я… — Я держу свои обещания, — говорит, накрывая ладонь принца своей, и довольно ухмыляется, вжимаясь крепкой хваткой, словно однажды тот сможет ускользнуть и спрятаться. Только вот Ацуши знает — от Рюноске не спрячешься даже на безграничном звёздном небе, на котором он однажды окажется. — Ты ведь не думаешь, что я разрешу тебе уйти, не показав тебе Страну Огня?

«Не подержав с тобой огнекрылов, целующих ладони нежным пламенем?»

«Не посмотрев на твою улыбку, которую ты даришь так щедро, когда смотришь на цветы, что никогда не цвели на Севере?»

«Не разделив с тобой радость, когда наконец найду сестру на этих бескрайних землях?»

«Должно быть, ты действительно глуп, если думаешь так.»

— А теперь, если не возражаешь, нужно собираться в путь, пока за нами не выдвинулись головорезы. Эти чёртовы листовки слишком качественные. Придворные художники, чтоб их. Ацуши не сдерживается, срываясь на лёгкий, такой невероятно лёгкий смех, и чувствует, как внутри наконец расцветает долгожданный дом. На ладони Рюноске вспыхивает робкое пламя — и Ацуши не может не улыбаться, зная, что теперь этот путь вместо Луны освещает его горящее яркое Солнце.