Морской бог и педагогика

      Проснулся он, как только стало светать. Костер давно погас. Море внизу молчало. Сюн выбрался из одеял, поглядел на господина: тот спал, сунув под голову педагогику. Живой, невредимый. Рот открыт, волосы прилипли к лицу. Будто и не исчезал вчера, будто и не пришлось за него морскому богу молиться.       Солнце вставало, и роща окрасилась серебром, но на самом верху неба еще тлели звезды. В животе урчало, но есть не хотелось. Сюн прошептал со злостью: «Будет тебе пример, господин. Будет тебе фигура», — и пошел к воде.       Песок был сырой и холодный, зато волны плескались еле-еле. Море было еще сонное, гладкое, как чуть смятая простыня. Сюн потрогал его ногой — терпимо, — и стянул рубаху со штанами.       Подняться на скалу вышло не с первого раза, камень оказался скользкий, весь покрытый зеленой бахромой. Сюн на нем пару раз грохнулся, поранив коленку, но решительности от этого не убавилось. «Зато бодрит», — проворчал он.       На самом краю он похлопал себя по бокам, совсем как это делал господин, сложил руки лодочкой над головой и на всякий случай прошептал: «Великий морской бог, пусть я не утону! А то жить очень хочется», — и спрыгнул в воду.       Море его оглушило. Затекло в уши, защипало глаза, сдавило грудь, схватило стальными руками за ноги, потянуло вниз. Сюн крикнул, и во рту сделалось солоно, а в горле закололо сотней горячих иголок. Стало темно, как ночью, только высоко над головой блестело и гулко чавкало рябое одеяло.       Сюн забарахтался, что было сил, задрыгал ногами, закрутил руками, как учил господин, и море выплюнуло его на поверхность. Но стоило схватить глоток воздуха, и снова оно потащило вниз — сильно, настойчиво.       Стало вдруг жарко. Совсем было не понять, где верх, а где низ. Только пузыри крутились у самого лица, и в ушах бубнило: «Дум-дум-дум-ууу». Море трепало Сюна как тряпку, иногда, будто издеваясь, отпускало глотнуть воздуха, и тут же накрывало волной и било по ушам.       «Вот и все, — подумал Сюн. — Заберет меня морской царь. Наверное, это потому, что я не худой и хорошо пою».       Он устал, обмяк. Открыл рот, чтобы попросить местных богов больше его не мучить, и тут чужая рука взяла его за волосы и дернула больно вверх. Лицо господина исказилось страшной гримасой, он повернул Сюна спиной к себе, перехватил под мышками и потащил, громко дыша, к берегу.       Когда под ногами уже оказалось дно, море поддало Сюна последний раз под ноги и зашипело обиженно.       Он мог уже идти сам (правда, на четвереньках), но господин упорно волок его подальше от воды и там усадил на песок, заглянул в глаза и приказал:       — Кашляй, малыш. Кашляй! Ради всего святого!       И Сюн кашлял. Он кашлял так долго, что заболел живот, а потом расплакался:       — Какое же тут удовольствие? Разве это удовольствие?       Господин посмотрел на него серьезно и вдруг стал ругаться на варварском языке громко, быстро и непонятно. Сюн разобрал только слово «мать», которое повторялось часто, будто тот ее звал.       В носу жгло, словно туда напихали углей, глаза щипало, грудь надувалась широко, как кузнечные мехи. Руки и ноги онемели. Сюн сжался в комок, трясся и с ненавистью глядел на море, которое, как будто усмехаясь, снова плескалось игриво и ласково.       — Наглотался воды? — спросил у него господин, наоравшись вдоволь.       Сюн кивнул. Губы у него дрожали, зубы стучали, пальцы посинели. Он поднял глаза и хотел сказать, что очень сожалеет и не будет больше брать с господина пример, даже если очень сильно на него обидится, но слова застряли в горле, и он опять начал кашлять. Теперь казалось, что он умрет прямо здесь, на берегу, от усталости и пережитого страха.       Господин поглядел на него так, словно раздумывал, не швырнуть ли обратно в море, а потом вдруг взял на руки, как маленького, и понес вверх по тропинке, туда, где лежали одеяла и Лютик тревожно бил копытами о камни.       Очухался окончательно Сюн только к полудню. Закутанный во все теплое, растертый до того, что кожа на груди и на спине покраснела, он сидел в гнезде из одеял и чистых рубашек и, как нахохлившийся птенец, вытягивал шею и тряс головой. Господин заставил его выпить две миски воды и чашку вина. Он больше не ругался, только ходил вокруг Сюна кругами и спрашивал без конца: «О чем ты думал? Зачем ты это сделал? Что на тебя нашло?», — и трогал ладонью Сюнов лоб.       Сюн молчал, вздыхал и глотал горькие слезы. Потом господин сказал: «Оклемаешься — высеку», — и замолчал. А Сюн перестал реветь.       К обеду, когда в котелке снова закипел суп, он поднялся, скинул с себя теплое и оделся. Дрожь прошла, нос задышал наконец свободно. Под ложечкой сосало, и даже похлебка, в которую господин опять накидал всякого разного, не выглядела такой противной. Чтобы размять ноги, Сюн отправился бродить в рощу. Съел несколько фруктов, попинал ногами камушки, потрепал по гриве коня. Подумал о том, что без господина было бы очень плохо, но и с ним не всегда весело. А когда вернулся, тот уже стоял возле накрытого одеялом мешка с книгами и в руках держал целую охапку длинных прутьев.       — Иногда я боюсь, малыш, — сказал он, — что скоро ты вырастешь, станешь самостоятельным и дерзким, отпустишь усы, начнешь говорить басом — вот тогда мне и будет с тобой совсем тяжело, если верить древней педагогике. А потом ты делаешь что-нибудь такое, от чего я жалею, что нельзя тебя со взрослением поторопить. Может, хоть ума прибавится?       — Я никогда не вырасту, господин, честное слово! — пообещал Сюн.       — С чего бы это? Ты так не говори, это жутко.       — Ладно. Тогда вырасту! — послушно согласился Сюн.       Господин вздохнул, вытащил из охапки три самых толстых прута и сунул их в огонь, под котелок.       Сюн потоптался с ноги на ногу.       — Я, господин, больше никогда в море не полезу! — пообещал он.       — Зачем же мы тогда сюда добирались?       — Не знаю! — обиженно буркнул Сюн.       Господин опять вздохнул и кинул в костер еще пару прутьев.       — Я, господин, больше никогда… — начал Сюн, но не придумал, чем еще убавить толщину веника. Тогда он сказал просто: — Не буду я прыгать в море со скалы.       — Хорошо бы, — кивнул господин, но больше ни одной ветки из кучи не выкинул. — Снимай штаны, малыш, и устраивайся. Покончим со скорбным делом скорее, а то есть хочется.       Улечься на приготовленную горку было непросто — уж слишком круто выпирал на ней оголенный зад. Будто Сюна сложили как книжку корешком вверх. А уж когда тела коснулась первая розга — пока легонько, примеряясь, — стало совсем неуютно.       — Что носом хлюпаешь? Простудился? — спросил господин.       — Не хлюпаю я, — проворчал Сюн и прикусил кулак.       Первый удар вышел вялым, так, что Сюн только хмыкнул. Второй оказался покрепче, но тоже терпимым. Так дальше и пошло: прут стегал вполсилы, и зад под ним едва нагрелся, как камень на солнце, — можно было и смолчать. Хоть Сюн и поскуливал, но больше для вида. А вот когда прут поломался, и господин взял второй, стало тяжело. Тут слезы сами из глаз покатились, и мычать приходилось по-настоящему, а не чтобы разжалобить.       Под третьим Сюн уже вскрикивал во все горло и вертелся, норовя как-нибудь уползти из-под ударов, которые били так горячо, что терпеть не было сил. Но господин держал его за ворот рубахи крепко — не вывернешься.       На четвертом Сюн прикрыл руками задницу и тут же получил по ладони, но господин дал хотя бы передышку.       — Больно! — пищал Сюн, трогая пальцами рубцы.       — А тонуть было не больно?       — Не так!       Пятый прут выбил из Сюна визг и мольбы пополам с клятвами, что конкретно такое больше никогда не повторится, и вообще — он все осознал и во всем раскаялся. Но и этого господину было мало.       Только шестой прут, который принес такую боль, что Сюн от слез закашлялся, оказался последним.       Сюн вытер нос рукавом, отполз от места порки подальше и взахлеб ревел. Долго, пока слезы не кончились. А как кончились, господин поднял его на ноги и повел к ручью — умываться. Идти было больно, зад пылал, как полено в костре, ноги подкашивались.       Одевшись, Сюн хотел было смыться куда подальше — хоть в рощу, хоть за рощу, — но господин не пустил. Уложил его на бок рядом с костром, накрыл одеялом, сунул в руки миску с супом. Он долго собирался что-то сказать, но молчал. Только брови хмурил, дергал себя за косу, как всегда бывало, когда он нервничал, и кусал губы. Потом заговорил:       — Однажды, малыш, ты узнаешь, что такое нести ответственность за ребенка. Это очень просто — тебе всегда больнее, чем ему. За него всегда страшнее, чем за себя самого. Если ему плохо — тебе хуже. Если он пропал, ты себе место не найдешь. Понимаешь?       — Я сам все несу, — буркнул Сюн. — И чего это тебе больнее, чем мне? Мне больнее!       — Сейчас — да. Потому что сам виноват. А что бы я делал, если бы ты утонул? Как бы я без тебя остался? Попа твоя поболит и пройдет, не отвалится. А я без тебя с ума сойду! Понимаешь?       — Я думал, это ты утонул, — признался Сюн. — Вчера. Когда нырнул и исчез. Я испугался!       — Ах вот как. — Господин смутился, а потом помрачнел: — И что же, ты решил мне отомстить? Таким дурацким способом?       Снова получалось не то, снова стало опасно. Сюн забеспокоился, как бы господин не добавил.       — Ничего я не решал! Просто хотел попробовать — как ты. Раз надо пример брать.       Теперь господин замолчал надолго. Только выбирал палочками креветок из своей миски и подкладывал Сюну. Так в тишине и доели.       А потом, когда Сюн улегся на живот, чтобы вздремнуть, господин сел с ним рядом, долго гладил по голове и говорил, говорил.       Про то, что это он, господин, без Сюна не знает теперь, как жить, что это он без Сюна сиротой останется, если с тем что-нибудь случится. Про то, что ради Сюна они сюда и притащились — к морю, — чтобы Сюн отдохнул от кочевой жизни, наелся вдоволь апельсинов и набрался здоровья. Про то, что нырять он его, конечно, научит, но не сразу — пусть сперва задница у Сюна заживет, а потом можно и начать. Про то, что он Сюна никогда не бросит, и даже в мыслях у него такого не было, и что Сюн, конечно, дурачок, но и он, господин, ничем не лучше, и вместо головы у него тыква, если до такого довел. Про то, что педагогику он больше читать не станет, раз от нее одни неприятности. Про то, что на Сюна он совсем уже не сердится, но если Сюн еще раз в море полезет без спроса, то прутьев в роще еще много. Про то, что завтра (ну, или послезавтра) они найдут деревню и наедятся там до отвала мяса и лапши и купят много вина, а еще меда, фиников и всего такого, что Сюн любит.       Так Сюн и уснул. И приснился ему морской царь — весь в чешуе и с зеленой бахромой вместо волос. Он вращал рыбьими глазами и скалил пасть, полную тонких, как иглы, зубов, и звал Сюна к себе, соблазняя золотом, жемчугом и драгоценными камнями, шелком и бархатом, и яствами разными, и пряностями. Он сулил Сюну вечную жизнь и блаженство в своем дворце и обещал, что никогда не станет того пороть.       Но Сюн с ним не пошел. Потому что Рэй его, Сюна, точно любит, и не нужны ему, Сюну, никакие сокровища, и царь этот был совсем страшный, как злой дух на ярмарке.       Царь на это рассердился, плюнул солеными брызгами и исчез. А Сюну стало хорошо — спокойно.       И задница прошла.