꙳ ⋆ ⟡ ꙳ ⋆
30 октября 2025 г., 23:30
Стук.
Женя приоткрыл глаза, медленно, постепенно начиная соображать, и заторможенно всмотрелся в темноту перед собой.
В последнее время просыпаться среди ночи приходилось до неприличного часто — и это, кажется, десятый к ряду раз; проморгавшись, он с трудом перевернулся с боку на спину, кое-как подминая под себя одеяло. Перед лицом — привычный потолок.
Который час? Наверное, дело к утру.
Но стоило только лениво отвернуть голову, чтобы найти телефон, лежащий возле подушки, как совсем рядом раздался странный, незнакомый звук. Словно по полу, где-то снизу, что-то проехалось.
И ещё один стук. Глухой и негромкий.
Он замер, так и не дотянувшись до телефона.
«Наверное, кот» — так бы Женя подумал, если бы у него жил кот. Но тут есть небольшая неприятность, заключающаяся в том, что кота у него никогда не было.
Посторонних звуков — ночью, в его пустой, запертой комнате, когда родители давно спали в соседней — точно не должно быть. Так и лёжа неподвижно, он начал вслушиваться в тишину, повисшую после удара — и отчётливо разобрал чье-то тяжелое кряхтение.
Кряхтение. Ночью, в его комнате. Кажется, под кроватью.
От страха, охватившего в ту же секунду, как шорохи получилось распознать, он словно остолбенел.
Наверное, это сон. В жизни ведь так не бывает, да?
В голове ураганом завертелись мысли, и разгонялись они с той же скоростью, с которой окончательно сходили остатки сна. Ему точно не послышалось?
Единственное, что могло бы объяснить чьё-то появление в его комнате — или сонный паралич, или вполне настоящий убийца, прокравшийся в квартиру.
Или грабитель. Но грабитель ходил бы по дому, забирал бы ценности — а звуки вполне отчётливо шли из-под кровати. Никакому грабителю, даже самому заковыристому, не понадобилось бы лезть под кровать. Женя вообще не был уверен, что под его кроватью может поместиться человек.
А человек ли это?
«Притвориться мёртвым. Нужно притвориться мёртвым», — вот об этом он подумал первым делом, едва стоило странным звукам снова прекратиться. — «Я не буду это трогать, и оно меня не тронет».
Раньше, чем Женя сообразил хоть один здравый вариант, чем можно объяснить эти звуки, снизу снова прилетел толчок. Матрас качнулся, двинулась кровать, и отрицать, что совсем рядом, в темноте комнаты, есть кто-то ещё, уже не получалось.
Кто-то снова потёрся об пол. С таким звуком, с каким по линолеуму таскают тяжелые мешки.
Женя боялся шевельнуться.
Не найдя в себе сил терпеть, он медленно повернул голову — туда, где, как он предполагал, должен быть тот, кто издавал эти звуки.
Там никого не было. Только темнота, и в зеркале, стоящем возле кровати, не было ничего ужасающего. Того, что он боялся там увидеть.
Но кто-то вновь потёрся об пол, раздался скрип, кряхтение, третий глухой стук — и из-под кровати, прямо из-под его кровати, начал вылезать человек.
Женя, так и лёжа неподвижно, боялся и зажмуриться, и смотреть на тёмный силуэт, показывающийся всё отчётливее. Он до последнего надеялся, что всё это выдумал, но чьи-то — вполне человеческие — руки уже виднелись в отражении зеркала.
Этот кто-то с явным трудом вытащил себя из-под кровати, проезжая животом по полу, и тут же уселся на задницу, неторопливо отряхивая ладони.
Никаких масок, никаких балаклав — лохматая голова, на которой комочками остались пыльные кролики, нарисовалась прямо на уровне глаз, и медленно начала разворачиваться на Женю.
Парень. Это действительно человек. И непонятно, хорошо это или плохо.
Теперь он посмотрел на Женю, так и притворяющегося мёртвым, кажется, с не меньшим удивлением, чем сам Женя смотрел на него. Огромными, распахнутыми глазами, с растерянно-приоткрытым ртом.
Какое-то время поглазев, он выпрямился, оборачиваясь, находя за спиной зеркало — и заметно нахмурился, глядя на своё отражение.
— Не понял, — раздалось в темноте.
Женя столбенел всё сильнее.
Голос — обычный. Человеческий. Тихий, будто тот не хотел шуметь, но и не приложил никаких усилий, чтобы опустить его до шёпота.
Помявшись, зачем-то растерев ладонями щеки, он снова развернулся на Женю. Нахмурившись ещё сильнее, шумно вздохнул — и обратился прямо к нему:
— Привет. Спишь?
«Не говорить ни слова. Притвориться мёртвым».
Если он хотел его убить, почему до сих пор не убил?
— Я с тобой разговариваю, — незнакомец продолжил настойчивее, упираясь ладонями в край кровати. — Я же вижу, что ты не спишь. Тебе сколько лет?
Голос — высокий, пусть и опущенный. И совсем не пугающий.
Женя молчал, решив медленно закрыть глаза — но тут же понял, что от чужого присутствия это вряд ли спасёт. С другой стороны, так он хотя бы мог сделать вид, что проблемы нет. Если не учитывать, что проблема вполне слышимо сопела.
Товарищ, вылезший из ниоткуда, с чувством вздохнул — и, резко поднявшись, на ходу разминая ноги, вальяжно пошёл по его комнате. Ходить тут, правда, негде — только взад-вперёд вокруг кровати, занимающей половину всей площади.
Стараясь не привлекать внимания, Женя медленно поворачивал голову, следя за ним из-под прикрытых век. И не мог понять, как в таких случаях следует поступать.
Может, вызывать полицию? Как объяснить им происходящее? Хотя присутствие незнакомца, вторгшегося в его дом, вроде и не нужно объяснять. Вернее, нужно, но уж точно не Жене.
Телефон как назло оказался предательски далеко от подушки. Тянуть к нему руку, привлекая к себе внимание — и подтверждая, что спящих в этой комнате нет — показалось слишком рискованным.
Незнакомец явно осматривался, чем подтвердил опасения: видимо, в квартиру прокрался очень оригинальный грабитель. Он заглянул на рабочий стол, сдвинул с места одну из брошенных там тетрадок, и с интересом заглянул на книжные полки. Хмыкнул себе под нос — но так ничего и не взял.
— Так, ну ты в старшей школе учишься, да? — тот вдруг продолжил совершенно невозмутимым голосом, оборачиваясь к лежащему в позе морской звезды Жене. — Лет семнадцать тебе, да? Или больше?
Не дождавшись ответа, он опять подошёл к кровати, на этот раз с другой стороны — и присел рядом, требовательно всматриваясь прямо в прищуренные глаза.
Нет, на грабителя он всё-таки не похож — вряд ли те ходят по квартирам в свитерах и широких штанах. Более того, на нём нет даже шапки. Даже чёрно-белой полосатой кофты, которой грабители обычно себя обозначают. Хотя судит Женя только по фотостоковым мемам, и с грабителями, к счастью, раньше не сталкивался — но свято верил, что без полосатых кофт и горящих шапок они из дома не выходят.
— Я всё равно не уйду, если ты будешь молчать, — тот вдруг пробормотал, слабо улыбнувшись. — Слышишь?
Слышит. К сожалению.
— Кто ты такой? — пересилив ужас, сжавший горло, Женя всё-таки заговорил — и это было даже страшнее, чем первый раз обратиться к Анечке, на которую он засматривался несколько месяцев. Хотя Аня и не вылезала из-под его кровати посреди ночи, появившись из ниоткуда. Если бы хоть раз вылезла, тогда эти две ситуации ещё можно было бы сравнивать.
Раз уж это сон, то почему на месте осовременившегося домового, чешущего пыльный нос, не могло быть Ани? Чем Женя так не угодил своей же фантазии?
Хоть он и приложил все усилия, чтобы интонация получилась грозной, напористой — такой, какой должна быть у хозяина кровати, из-под которой тот вылез, — от страха голос всё равно просел, и превратился в глухое сипение, едва не сорвавшееся на писк.
Парень, так и сидящий рядом с кроватью, задумчиво сощурился.
— Да я даже не знаю, как объяснить, — он отряхнул затылок, коротко поднимая взгляд к потолку. — Я, кажется, адресом ошибся.
Женя почувствовал, как лицо вытянулось само по себе.
Хотя звучит уже лучше — получается, не грабитель? Даже не убийца? Или грабитель и убийца, но пришедший не за Женей?
Впрочем, бывает же всякое. Ну, дружеские розыгрыши, какие-нибудь… другие случаи, где есть основания залезть под чью-то кровать посреди ночи. Только неясно, как при этом можно перепутать квартиры — и кристально ясно, что это очень слабое оправдание для происходящего.
Зато в этот момент, пока Женя напряжённо обдумывал сложившуюся ситуацию, а незнакомец чесал голову, забавно морщась — страх почему-то отступил.
И начал медленно, но верно сменяться любопытством.
— Сколько тебе лет? — тот повторил вопрос, стукая ладонью по краю матраса. — Мне надо знать.
— Двадцать, — угроза в Женином голосе снова подменилась блеянием, хотя такого первобытного ужаса, как минуту назад, он уже не испытывал. Может, пора переходить в атаку? Ну, пнуть того, или сделать ещё что-нибудь... агрессивное.
С агрессией у Жени всегда были трудности.
— Двадцать?! — тот вскинул брови, вытягиваясь — и подскочил, снова пускаясь в бестолковую беготню по комнате. — Ничего не понимаю.
Наблюдать за ним приходилось со странного ракурса снизу вверх — Женя ритмично крутил головой то в одну сторону, то в другую, пытаясь предугадать, каким будет следующее поворотное событие. Ну, зачем-то же тот пришёл?
Словно что-то придумав, парень развернулся, в несколько широких шагов подошёл к Жене — и навис над ним, хмуро заглядывая прямо в лицо. Не сказать, что это как-то нарушало личные границы — или всё-таки немного нарушало, — но смотреть за тем, как тот бегал кругами, было определённо спокойнее.
Теперь, буквально окружённый — но пока не сломленный — Женя инстинктивно посильнее вжался затылком в подушку. Отдалить от себя фигуру, резко закрывшую привычный вид на потолок, это ни капли не помогло.
Зато вида эта фигура — ну, не устрашающего. И если это сон, а проще всего объяснить происходящее сном, то лицо незнакомца можно рассмотреть до странности отчётливо. Не как обычно, когда черты расплывались, оставляя только смутное представление о том, как выглядят окружающие.
Может, к утру Женя и забудет, но сейчас мог разобрать каждую мелочь — даже излом нахмуренных бровей, и даже то, как он прикусил губу, не выпрямляясь. С макушки, кажется, свалился маленький комок пыли.
— Ты же меня не боишься? — тот спросил, еле заметно покачиваясь из стороны в сторону. — Бу, — с липовой попыткой напугать, он выставил вперёд руки, скрючив пальцы — но, так и не дождавшись реакции, снова отошёл от кровати. — Не боишься. Ничего не понимаю.
Нет, понятнее не стало ничуть. Проблема у них одна на двоих. Единственное, в чём Женя убедился — то, что происходящее, вероятно, и есть тот самый осознанный сон, в котором он когда-то мечтал оказаться. Только представлял он себе это по-другому — ну, как фантастический мир, или как исполнение заветных желаний, или ещё что-нибудь, что не чужой человек, топчущийся в его комнате. Надо было чётче формулировать запрос во Вселенную.
И когда незваный гость отвернётся, надо будет всё-таки попробовать себя ущипнуть.
— Кто ты такой? — только сейчас, когда тот отошёл от кровати на полшага, Женя решился приподняться. Заодно той рукой, что была спрятана под комком одеяла, слабо прихватил себя за кожу — но парень, зависший неподалёку, никуда не делся.
Расслышав вопрос, тот прокашлялся, упирая руки в бока, и остановился у изножья. С каким-то чересчур деловым видом — ну, для человека, с которого сыпалась пыль, и для человека, только что вылезшего из-под кровати.
— Я — подлинный страх, — он отчеканил, не скрывая гордости в голосе. — Доблестный и обязательный сотрудник Агентства Пакостей.
— Чего? — Женя свою растерянность тоже решил не скрывать. — Это из какого-то мультика?
— Мультика? — вопрос на вопрос с той стороны донёсся незамедлительно.
Да такой строгий, что за собственную дерзость — мало ли, тот и вправду окажется подлинным страхом, — стало неудобно.
— Ну, типа Фуфелшмерц Па...
— Я — нечисть, — словно рассердившись, тот не дал договорить, тыкая пальцем себе в грудь. — Хожу по домам и заставляю детей столкнуться со своими страхами лицом к лицу. Это не из мультика.
Наверное, он ожидал, что Женя впечатлится — поэтому, не удовлетворившись реакцией, продолжил спокойнее:
— Но у меня вообще-то обычно другой вид. Я такой, ну, обычно я выгляжу угрожающе. Я являюсь в сущности главного страха.
Женя, кажется, окончательно перестал понимать, что происходит.
Парень, представившийся нечистью, глянул в зеркало, невозмутимо поправив причёску.
— Не помню, когда последний раз себя таким видел. Обычно я, ну, огромный паук, или сгусток тьмы. Чего ребёнок боится, тем я и прихожу, — вздохнув, он опустился на край кровати, так и глядя на растерянно замершего Женю. — Однажды даже крысиным королём был. Не настоящим, правда, а в костюме и с гримом. Кого-то неудачно в театр сводили. У меня там был прикольный хвост.
Он снова всмотрелся в своё отражение.
— А так, как сейчас, я до смерти выглядел. Но ты меня не боишься, — он нахмурился, искоса глянув на Женю. — Ничего не понимаю. Я на детях специализируюсь, а к тебе-то меня почему занесло?
— Ты умер? — всё, что Жене получилось вычленить из долгого объяснения.
Пожалуй, самый глупый вопрос, который можно задать при таком знакомстве. Других вопросов — то ли от ступора, то ли от пришедшего смирения — на уме всё равно не было.
— Ну да, — тот обернулся, равнодушно пожимая плечами. — Да там такая тупая история. Оказывается, залезать на виадуки без страховки, чтобы повандалить, это плохая идея.
Нет, он абсолютно перестал понимать, что происходит.
— Ты призрак? — ещё одна неуверенная попытка спросить что-то дельное. — Тебя не существует?
Вышло слабовато.
Из темноты на вопрос тихо хмыкнули.
— Ну прям уж. Ты же меня видишь, значит я существую, — он коротко закатил глаза, упираясь ладонью в кровать. — Но я не совсем призрак. Хотя… Ну, наверное, призрак. Мне нравится представляться нечистью. Как-то это солиднее звучит. Но если ты боишься призраков, могу быть призраком. У-у-у, — резко подорвавшись, он снова протянул вперёд руки, угрожая, но Женя не отреагировал. С доли секунд проведя в этой комичной позе устрашения, он снова вздохнул, садясь ровно. — Ладно, я понял, не работает. Ничего не понимаю.
— Что тебе от меня нужно? — Женя спросил, осторожно подтягивая к себе одеяло. Интересно, он не разбудит родителей тем, что говорит в полный голос? Они не проснулись от разговоров из его комнаты?
— Работа моя — пугать людей. Но я тебя почему-то не пугаю, — тот ровно пояснил. — Слушай, я пока сам сообразить пытаюсь, что пошло не так. Лучше что-нибудь попроще спроси.
Вот как. Ему ещё задавать вопросы?
С другой стороны, грабители вряд ли стали бы тратить столько времени на спектакль, а убийцы, окажись тот убийцей, давно бы прикончили Женю, что даже не начал сопротивляться. Какой-то подробности, которая объяснила бы происходящее, по-прежнему не хватало.
— И что теперь делать? — всё-таки Женя не готовил вопросы ко встрече с кем-то в таких обстоятельствах. Слегка выбивающихся из того, как он обычно проводил вечера.
У него, наверное, было столько вопросов, что суммарно не оставалось ни одного внятного. Кажется, перед ним прямо сейчас сидел один большой знак вопроса.
— Да я как-то без понятия, — тот развёл руками. — Ну, я могу уйти, конечно, но это как-то невежливо будет. Только пришёл же. Может, я что-то понял не так, или мне что-нибудь нужно сделать? Надо подумать.
Он посмотрел по сторонам, остановился взглядом на Жене — и ещё раз угрожающе дёрнулся в его сторону, так и оставшись сидеть на месте.
Женя сочувственно — и ничуть не испуганно — поджал губы. Незнакомец вздохнул так, будто капитально разочаровался в себе.
Почему-то стало неловко.
— То есть после смерти человек отправляется пугать детей? — решив, что терять нечего, Женя решил продолжить расспрос. По крайней мере, он убедился, что убивать его не планируют. Пока что.
А тот явно задумался над ответом. Заболтал свешенной с края ногой, глядя то в зеркало, то на Женю — и потешно, несерьёзно прищурился. Женя бы дал ему те же двадцать лет — но если он умер, то ему, получается, давно может быть двадцать лет. Или так работает только с вампирами?
В чужом появлении, в том, как легко он заговаривал о каких-то странных, совершенно выдуманных вещах, было столько загадочности и столько лёгкости — это всё и вправду совсем не казалось страшным — что отказываться от разговора уже не хотелось.
Даже если всё это — розыгрыш и глупая ошибка, дело чести — выяснить, в какие дебри незнакомец заведёт разговоры про жизнь после смерти.
— Необязательно. Это мне так повезло, что на работу взяли. Ну, мне предложили, — он почесал голову, словно вспоминая, и с заметным трудом попытался пересказать: — Встретил там главного из Агентства Пакостей. Он мне предложил напугать десять детей за десять тысяч долларов, а я зачем-то согласился. И напугал. А потом понял, что деньги-то мне не нужны, я же умер уже. Там-то деньгами не пользуются. Ну, поэтому он Пакостями и заведует, наверное.
— Вы служите Сатане? — Женя тихо переспросил.
— Нет, её как-то по-другому зовут, — тот покачал головой. — Я, к счастью, только с заведующим общался.
— А зачем вообще пугать детей?
— Как это зачем? — незнакомец вопросу удивился. — Столкнуться со страхом лицом к лицу. Это же как терапия. Ну, некоторые у нас любят страхом питаться, удовольствие получают. А я обсираюсь иногда, когда напугать кого-то пытаюсь, и дети бояться перестают. Получается что-то вроде бесплатной психологической помощи.
Да, ему и вправду, наверное, трудно кого-то напугать. Тихий, звонкий голос, периодически переходящий на шёпот, почему-то казался знакомым, и от всего этого — от того, что рядом сидит чертовщина, вылезшая из-под кровати — было скорее весело, чем страшно. Слишком много в нём было непосредственности для истинного страха.
Да, это безусловно сон. И поэтому Женя, оказавшийся в ситуации, никак не объясняющейся логикой, чувствует себя так спокойно.
— А тебе сколько тебе лет? — он всё-таки спросил, так и не отпуская сжатый край одеяла. Оказываться перед кем-то незнакомым в кровати — неудобно, но это точно последний повод, по которому стоит переживать.
— Двадцать было, — тот хмыкнул. — Понимаешь? Как-то ты в мою целевую аудиторию не вписываешься. Да и вид у меня не пугающий. Или ты боишься ровесников? Может, ты боишься мужчин? Или… Может, ты боишься конкретно меня?
Женя, не сообразив, что на это ответить, отрицательно покачал головой.
— Да заметил я, что ты меня не боишься, — тот вздохнул. — Ничего не понимаю. В Федерации Функционального Контроля Реальности опять всё перепутали, видимо. У них со списками вечно какие-то проблемы.
— А это что? — от новых, выданных скороговоркой слов, брови сами собой свелись к переносице. — То, что ты сказал?
— Структура такая, — он пожал плечами, будто разжёвывал очевидные вещи. — Небесная. Ну, они за всякие тонкие материи отвечают. Честно, не вдавался, чем они там вообще занимаются, а то ощущение, что ничем. Но слышал, что у них есть бассейн.
— А как же рай? Или ад? — заинтересовавшись, Женя приподнялся — ему хотелось разглядеть чужие эмоции, а для этого приходилось с усилием всматриваться в темноту.
Особых эмоций у того, впрочем, не было — такое спокойствие, словно это и вправду обычный рабочий день, а Женя — очередной, какой-то сотый по счёту невдупляющий клиент.
— Ты студент, да? — незнакомец ловко пропустил мимо ушей заданный вопрос. — Или ещё в школе?
— На первом курсе учусь, — Женя запоздало мотнул головой. — А ты? — и тут же вспомнил, с кем разговаривает, добавляя неловкое: — Ну, был при жизни.
Из темноты донёсся очередной смешок.
— Умер я никем, — договорив, тот поднялся с кровати, неторопливо отошёл на пару шагов, отдёргивая шторы — в комнате стало немного светлее от окон домов напротив — и тут же плюхнулся обратно, возле изножья, оттуда поглядывая на Женю. — Но должен был быть студентом. И что, нравится тебе учиться?
— Нравится, — он пожал плечами, не поняв интереса.
— А на кого учишься? — тот спросил, но тут же задрал указательный палец: — Стой-стой, я попробую угадать.
И закрутил головой, осматривая комнату — то и дело скашивая задумчивый взгляд на Женю.
— Ты юрист.
— Мимо, — Женя, оценив попытку, почему-то улыбнулся.
— Экономист.
— Мимо.
— Значит, физкультурный.
— В медицинском, — он проговорил уже сквозь смех, видя, как тот недовольно помрощился. — Всё в молоко.
— Да ну. Учишься в медицинском и тебе нравится? — тот переспросил, подсаживаясь ближе — и матрас, обычно принадлежащий одному Жене, непривычно прогнулся. — Невероятно. И что, хочешь быть врачом?
В том, как тот задал вопрос — едва ли не по слогам, внимательно следя за реакцией — казалось, было столько искреннего интереса, сколько не было ни в одном другом разговоре, когда-либо с Женей происходившим.
Стоит ли насчёт этого оскорбляться — что самый живой интерес к нему и его делам проявляет неведомая, несуществующая нечисть, а не какие-нибудь близкие друзья, — Женя пока не понял.
— Наверное, — он всё-таки постеснялся пускаться в рассуждения. — Пока только учусь.
Тёмное пятно чужого лица одобрительно покивало.
— Круто. Я тоже поступить хотел, — тот проговорил, тут же задумчиво почёсывая подбородок — и опять отвернулся к зеркалу. — Жалко, не успел.
Наверное, он хотел сказать что-то ещё — но в последний момент передумал, замолкая. В комнате, так нежданно заполнившейся чьим-то присутствием, снова повисла тишина.
— И что, ты уйдешь? — решив прервать неудобную паузу, Женя тихо уточнил. — Ну, напугать же ты меня не смог. Что дальше делать?
— Ну, когда-нибудь, надеюсь, уйду, — тот только хмыкнул, так и не оборачиваясь. — А ты меня торопишь?
— А уходишь ты как? — на вопрос с подвохом Женя решил не отвечать. — Телепортируешься?
— Не знаю. Под кровать залезаю, а там всё само происходит. Кровать у тебя, кстати, говно, — он демонстративно постучал ладонью по деревянному каркасу. — Трижды об балки головой стукнулся.
— Я как-то не рассчитывал, что из-под неё будет вылезать… — едва начав не всерьёз возмущаться, Женя замялся, подбирая нужное слово. — Привидение. Тебя так называть?
— Забавно, что я могу выдумать любое имя, хоть Асмодей, и это будет звучать убедительно, — тот улыбнулся, удобнее усаживаясь на краю кровати. — Можно и привидением, и Владыкой Ужаса, и Послом Тьмы. Но вообще я Марк. А тебя как?
— Женя, — он легко ответил, внимательно всматриваясь в чужое выражение лица. Нет, Владыкой Ужаса его точно не назовёшь. Вряд ли Владыки Ужаса могут улыбаться... так. — И часто ты по чужим домам ходишь?
— В среднем у меня от двух до четырёх детей за ночь. Средний возраст — от пяти до пятнадцати лет. Круче всего с десятилетками, они самые впечатлительные. Но скептики такие, жуть просто, — он устало потёр щёку ладонью, шумно вздыхая: — Одному пацану как-то пришлось полчаса доказывать, что я реально огромный Слэндермен, и это не костюм. Он меня всего общипал.
Марк зачем-то показал на руку, демонстративно прихватывая кожу — а Женя слабо улыбнулся, представив эту сцену. Хотя он, конечно, с трудом представлял ребёнка, щипающего огромного Слэндермэна.
А что будет, если и он его сейчас ущипнёт? Ну, так, из научного интереса?
— Но служба эта опасная. Мне однажды одна девчонка так пяткой в нос двинула, что я ещё неделю к ним подходить боялся. А я тогда клоуном был, с носом этим круглым. Если бы его не было, точно бы сломала.
— Тебя можно потрогать? — решившись, Женя всё-таки спросил — и тут же ощутил, как чужой взгляд из заинтересованного — такого, каким и сам Женя смотрел на этого Марка — стал насмешливым. — Я думал, ты неосязаемый.
— Пф-ф, — вместо ответа Марк протянулся, и, ничуть не смутившись, схватил его за щиколотку, так не вовремя торчащую из-под одеяла. Чужая рука — цепкая, холодная, и Женя дёрнулся, тут же спрятавшись под одеяло. — Может, если бы я тебя за ногу схватил перед тем, как вылезти, ты бы реально испугался. Хоть какой-то толк бы был.
Заметив, какую бурю эмоций вызывала маленькая пакость, Марк довольно улыбнулся. И ничего, к счастью, больше делать не стал — потому что одного прикосновения хватило для того, чтобы Жене снова стало страшно.
Он, кажется, только сейчас понял, что это нечто, пусть и миловидное, может его потрогать.
Ведь всё детство боялся, что чудовище из-под кровати схватит его за ногу, и боялся, оказывается, не безосновательно. Чудовище, правда, оказалось вполне симпатичным и совсем не ужасным на вид — только вытаскивать ноги из-под одеяла всё равно больше не хочется.
— Не надо меня хватать, — отойдя от пробравшего испуга, Женя промямлил, качая головой. — Получается, ты меня и задушить можешь? И убить?
Марк легко — даже беспечно — кивнул.
— Могу. Ну, наверное. Я никого не убивал никогда. Как-то желания не было, знаешь? — он лениво завалился на кровать, укладываясь на бок, и глядел теперь чуть снизу, растягиваясь вдоль спинки. — Какая-то у меня бестолковая смена получается. Ты не против, если я у тебя тут полежу?
Женя, по идее, должен быть против. Более того — он и на самом деле против, потому что не может даже высунуть ноги из-под одеяла, боясь чужой ледяной хватки (а под одеялом становится жарко) — и не может лечь спать, хотя спать, если честно, уже совсем не хочется.
Непонятно, чего хочется. Но уснуть рядом с незнакомым мертвецом, растянувшимся на его кровати, гарантированно не получится.
Почему он вообще рассуждает об этом так спокойно? Почему до сих пор, услышав подробную инструкцию, не втащил ему пяткой в нос, и не выгнал из своего дома? Хотя если для перемещения тому нужна Женина кровать, то заиметь нечисть, вечно ошивающуюся у порога дома, не хотелось бы.
Нарваться на злость, которой в том, кажется, не было, но она наверняка могла появиться — тоже не хотелось. Драться Женя не умел, он, проще говоря, вообще не дрался, и проверять свои способности на существе из потустороннего мира, пусть и вполне компактном — роста тот явно невысокого, — всё равно было боязно.
Интересно, хватило бы сил запихнуть его обратно под кровать?
— И что, ты так вечно будешь работать? — Женя тихо спросил. — Ну, ты же умер. А куда дальше?
— Да нет. Отсюда можно уйти по собственному желанию, — тот вяло пожал плечами. — Говорят, что дальше можно будет новую жизнь начать.
— Новую жизнь? — чтобы лучше слышать чужой голос, Женя сдвинулся от подушек на какие-то миллиметры — и сел чуть-чуть ближе. — Всё-таки переселение душ существует?
Марк как-то хитро улыбнулся, но ничего не ответил.
— Не хочу начинать новую жизнь, — он продолжил так, будто вопросов и вовсе не было. — Мне и старая нравилась. И эта… Не знаю, можно ли это назвать жизнью, но мне тут прикольно. А новую жизнь начинать очень страшно.
— Как это — умереть? — не на шутку заинтересовавшись, Женя наклонился ещё ближе. — Ну, как это ощущается?
Тот невозмутимо подпёр щеку кулаком, и смело глядел в ответ. Будто и вправду пережил всё, что можно было — или не пережил — и был готов к любому развитию событий.
— А тебе зачем? — Марк ухмыльнулся. — Да я ж не знаю. У меня-то всё было как в фильме. Упал, очнулся — пугаю детей.
— И что, ты по своей жизни не скучаешь?
На чужом лице — ещё одна улыбка. Только почему-то показалось, что на этот раз ни капли веселья в ней не было.
Женя подумал, что задавать такие вопросы мертвецам может быть некорректно — хотя он в принципе не задумывался о рамках приличия в общении с мертвецами, — и виновато закусил губу.
— А я её только отрывками помню. Ну, в общих чертах. Помню, кем был, и помню, от чего умер, — он улыбнулся, ненадолго опуская глаза. — Ну, такое сложно забыть. Как это глупо было. Хорошо, что друга с собой в тот раз не взял. Последнюю свою работу так и не закончил.
Женя, изо всех сил следя за нитью чужого рассказа, часто закивал. Пусть и не до конца понимал, о чём Марк ему говорил.
— Получается, ты был художником?
— Когда-то был. Но сейчас я нечисть, — тот поправил, задирая указательный палец. — Хотя... если считать создание подлинного страха искусством, то я, пожалуй, всё ещё творец. Это, знаешь, похоже на театр. Разыгрываешь сценки в разных образах, думаешь, как произвести впечатление. В каком-то плане я даже артист.
— А сейчас ты просто забыл надеть костюм?
Марк задумчиво свёл брови — и, подумав, медленно кивнул.
— Видимо.
— Мне же это всё снится? — ещё раз, стараясь не привлекать внимание — мало ли, попытки прекратить разговор покажутся невежливыми, — Женя быстро ущипнул себя за руку. Естественно, это никогда не работало — даже когда снилось, как он думает, что находится во сне, Женя ни разу не просыпался от того, что себя щипал. Но зачем-то упорно продолжал это делать.
— Если хочешь, то снится, — Марк, с интересом проследив за копошениями под одеялом, легко улыбнулся. — А если хочешь, то всё наяву.
Он ведь явно что-то недоговаривал, и где-то наверняка привирал. Может, всё, о чём он рассказывал, было сущей ерундой.
Но в каждое слово, поданное с дьявольской — какая ирония — самоуверенностью, почему-то хотелось верить.
— И что теперь делать? Ну, что ты будешь делать?
— Не знаю, — тот завалился на бок, вздыхая. — Отдыхать, видимо. Ну, бывает. Не задался рабочий день. Не выгонят же меня.
— А если выгонят, то ты ещё раз умрёшь?
— Ты так спрашиваешь, будто мне кто-то что-то объяснял, — тот фыркнул. — Понятия не имею.
Женя зачем-то кивнул. Так, будто сделал какие-то выводы. Естественно, никаких выводов он не сделал.
Марк, вздохнув, с трудом поднялся — и тоже подсел ближе.
— Расскажи о себе, — он начал, всматриваясь в глаза — впервые с такого небольшого расстояния. — Когда я в образе вампира или ктулху, со мной никто не хочет разговаривать. Давно такого не было, чтобы меня не боялись.
А глаза у него, слабо бликующие от окон — самые обычные, человеческие. Совсем не демонические. Если совсем честно — ещё и красивые.
Не сказать, что Женя разбирался в красоте глаз, но эти ему определённо нравились.
— А ты можешь превратиться в ктулху? — мысль о том, как приятно чувствовать на себе этот внимательный взгляд, он решил опустить. — Настоящего?
— Я могу появиться в образе ктулху. А сейчас поменять обличье я не смогу. Ну, я ещё не научился. Вроде я могу так делать, но меня никто не учил.
— И каково это — быть ктулху?
— Воняет, — тот поморщился. — И нос забит. Как насморк на рыбзаводе.
— А вампиром?
— Как человеком, только челюсть до конца не закрывается, — он улыбнулся шире. — Вот пауком быть ужасно. Я первый раз вообще охренел. Куча ног, их переставлять надо. И ничего не видно. Хотя в жизни у меня зрение было не лучше, но эти восемь глаз тебе вообще погоды не делают. Ещё повезло, что я ни разу не натыкался на детей, боящихся сороконожек. Там бы вообще из-под кровати выползти не смог.
Женя, не сдержавшись, расплылся в глупой улыбке. Он легко мог представить Марка на месте говорящей сороконожки из бородатого анекдота про зоомагазин, и теперь, видимо, всегда будет читать её реплики его голосом.
— Весело тебе? Знаешь, как это сложно? Вот казалось бы, паук — а там надо ритм между восьмью ногами поймать, — Марк, не на шутку разойдясь, подсел ближе. — Ещё цепляешься за всё подряд, боишься, что из жопы паутина вывалится, когда не надо. А там ребёнок ещё на фоне кричит от ужаса.
До конца не поняв, как ко всему этому относиться, Женя сочувственно покачал головой.
— Какая тяжёлая работа.
— Зато мне никогда не бывает скучно, — тот равнодушно отмахнулся. — Каждый раз что-то новое. Вот такое, как сейчас, у меня впервые. Ни с кем так не разговаривал ещё. И в своём человеческом виде ни к кому не приходил.
Он снова украдкой глянул в зеркало, поправляя свитер в плечах — и как-то заботливо погладил самого себя по бедру.
— У меня тоже такое впервые. Что из-под кровати кто-то вылезает, — Женя проговорил это, стараясь не задумываться о том, в какой ситуации оказался. — А что будет, если я не пущу тебя под кровать? А я могу тебя убить?
— Ты хочешь меня убить? — Марк шире улыбнулся. — Это что, мне нужно тебя бояться, а не тебе меня?
Он тихо, еле слышно засмеялся. Так, как точно не смеются Владыки Ужаса. Женя, конечно, знал про Владык Ужаса ещё меньше, чем про грабителей, но имел представления.
Марк — точно не Ужас. И всё-таки не грабитель.
— Ты ведь пришёл ко мне домой. Я могу… Ну, применять самооборону. Что, если я тебя задушу? Ты ещё раз умрешь?
Тот, так и глядя в ответ, совершенно расслабленно улыбался — и, кажется, по-настоящему задумался.
— Никогда об этом не думал. Дети-то мне ничего сделать не могут. Ну, если ты меня убьёшь, то я, наверное, просто вернусь туда, откуда пришёл.
«Мне никогда не снились такие странные сны» — вот об этом Женя подумал, глядя на чужую улыбку.
И ему почему-то страшно не хотелось просыпаться.
— Не буду проверять, — Женя покачал головой. — Мало ли, у меня труп в комнате останется. Я как это объяснять буду?
— Логично. Хотя у меня не должно быть тела, — Марк закусил губу, думая. — Но физическая оболочка ведь есть. Она может и остаться.
— Ты правда… — окончательно поднявшись, садясь на кровати, Женя протянулся к чужим рукам, хватая того за ладонь. Та и вправду ледяная, без намёка на тепло — и это, пусть и ощущалось пугающе, отчего-то нравилось. Но руки — крепкие, напрягшиеся от касания. Как настоящие. — Я проверяю, что тебя можно трогать.
Марк, так и сидящий рядом неподвижно, удивлённо посмотрел на их сжатые ладони — и в тот момент, когда Женя переплёл их пальцы, заметно дёрнулся, едва не забирая руку.
— Что? — Женя тут же спросил, поднимая глаза, ища в полутьме чужие — и пугаясь, что сделал что-то не так. — Тебе больно?
— Нет, — тот покачал головой — и тут же потупил взгляд. — Просто…
— Неприятно?
— Нет. Просто меня с самой смерти никто не трогал, — он проговорил это, бросая короткий взгляд — и снова отвёл его, так и не забирая руку. — Когда ты огромная паучиха, тебя вряд ли захотят трогать. Да и руки у меня там… Такие, что особо не подержишься.
Вот как.
— И руки у тебя горячие, — он договорил, жмурясь. — Непривычно.
— Прямо с самой смерти? — Женя тихо переспросил. — А заведующему своему ты руку не жал?
— Удалось избежать, — тот смешливо покачал головой. — Последние разы меня били, как бы это ни звучало. Ну, пятками в нос, или плюшевыми игрушками по тому, что выполняет роль лица. Безобидно, но немного унизительно.
Женя поджал губы. Марк по-прежнему держал его руку в ответ, вообще не выглядел грустным — но то ли на волне жалости, то ли на волне прежнего любопытства — он всё ещё не понимал, где пролегают границы дозволенного, — захотелось сделать что-нибудь... смелое.
Он ведь всё равно не боялся.
И находится, как ни крути, в осознанном сне. Ключевое здесь — во сне, а значит, может делать всё что угодно, не опасаясь последствий. Он боялся заговорить с Аней, зная, что впереди ещё шесть лет в одном коллективе.
А чего ему бояться здесь, если этого Марка, завороженно смотрящего на их руки, он выдумал?
Решив, что терять совершенно нечего, он торопливо вырвал ладонь — но только для того, чтобы протянуться ближе, и, схватив того за плечи, прижать к себе.
И холодную, как у покойника, шею, он, кажется, трогал впервые. Плечи — и те холодные, и от груди, прижавшейся к его груди, не шло никакого тепла.
Он и вправду только что обнял что-то... неживое.
— Ты что... — в плечо заторможенно забормотали. — Ты всё-таки решил меня задушить?
— Ты чувствуешь? — Женя спросил, торопливо поглаживая того по спине. Совершенно холодной. — Ну, что-нибудь чувствуешь?
— Что ты меня трогаешь? — Марк отозвался, глухо посмеиваясь. — Конечно, чувствую. Говорю же, мне нос раз чуть не сломали. Как я могу не чувствовать?
— И это так же, как у живых? Как в жизни?
— Честно говоря, я слабо помню, — тот мотнул головой, но из объятий так и не вырывался. Только послушно обмяк, так и упираясь куда-то в плечо лбом, и с явным усилием водил ладонью по подвернувшемуся Жениному боку. — Наверное, так же.
— Тебе нравится?
— Когда меня трогают? — он снова прыснул, сильнее давя в плечо. — Ну, когда так трогают, то да. Главное, чтобы не пинали.
Только сейчас, отталкиваясь ладонями от его груди, Марк неуклюже выполз из хватки Жениных рук, усаживаясь рядом. Поднял на него глаза, весело улыбаясь — но ничего не говоря.
О чём-то думал. Предсказать, о чём он мог бы думать — задача непосильная.
— Это же обидно, наверное, когда пинают, — Женя неуверенно заговорил. — Или бьют игрушками по лицу.
— Ко всему привыкаешь, — Марк махнул рукой. — Они же не специально. Я лет в тринадцать тоже бы полез в драку, если бы увидел монстра рядом с кроватью.
— Каково это — быть монстром?
Марк пожал плечами.
— Пока не понял. Но приятного мало, — прищурившись, он вдруг продолжил: — А можно я...
И, быстро решившись, торопливо закрутился на одном месте, даже не дождавшись ответа. Развернулся к опешившему Жене спиной — и совершенно невозмутимо уложил голову на колени, ерзая и пристраиваясь поудобнее.
— Воспользуюсь твоим расположением, — он забормотал, не открывая глаза. — Сто лет ни с кем так не сидел.
Голова — тяжелая. Ну, было бы странно, если бы оказалось по-другому. И тяжесть эта — приятная. У Жени никогда не было кота, но он подумал, что когда те залезают на руки, это, наверное, ощущается примерно так же.
Смущения в Марке — ровно ноль, куда ни глянь. В Жене — и это удивляло даже больше — тоже.
Словно ничего особенного во всём этом не было. Только внутри, несмотря на то, что ни капли физического тепла от Марка ни шло, как включили обогреватель. Рёбра — и те чуть-чуть горели. Хотя кости, кажется, не могут гореть.
Женя, видимо, чуть-чуть горел весь. И с трудом заставил себя озвучить зачаток мысли, последней, что осталась в голове:
— А сто лет — это ты для красоты сказал, или…
Марк тут же замотал головой.
— Я не настолько старый. Это была форма речи.
— А я уж подумал, — Женя слабо улыбнулся. И понял, что очень быстро смирился с тем, как сдвинулись условные границы, поначалу между ними ещё намечавшиеся. — Удобно?
— Неплохо.
Как решив подтвердить слова делом, Марк — господи, а он ведь и вправду мертвый, — наощупь нашёл Женину ладонь, соскользнувшую куда-то в скомканное одеяло. И снова, уже сам переплёл их пальцы.
Какой, однако, интересный сон.
И реалистичный ведь. Если не вдумываться в детали, не смотреть на контекст, и не знать, что шея, которую тот почёсывал свободной рукой, ледяная. Такая, какой не бывает у людей.
Интересно, он настолько холодный везде?
— Мне идти надо, — Марк пробормотал, лениво прикрывая глаза. — У тебя, конечно, хорошо, но я тут свою функцию не очень выполняю.
— А ты можешь сидеть так бесконечно? — Женя его предупреждение решил проигнорировать. — Пока не надоест?
— Пока не начнёт светлеть, — тот улыбнулся, качая головой. — Обычно-то я стараюсь в час-другой уложиться. Не мотаться же мне по чужим домам до бесконечности.
— А если я не хочу, чтобы ты уходил? — Женя спросил, сильнее сжимая холодные руки. Кажется, от его собственных они стали теплее, начали отогреваться — или он просто хотел так думать. — Останешься?
— Я уже остался, — Марк легко отозвался. — Так бы ушёл, как только понял, что тебя мой вид не пугает.
— И когда ты вернёшься, что ты будешь делать? Как всё выглядит там? — он не унимался, продолжал придумывать всё новые и новые вопросы — чувствуя, что может не успеть их задать.
Ведь понятия не имел, который час. Клонится ли к рассвету или впереди ещё несколько часов? Может, уже через десять минут начнёт светлеть? Может, он проснулся через пару часов после того, как уснул?
Даже не зная, время почему-то хотелось экономить. На всякий случай. Чтобы потом, в случае чего — а случаи, как оказалось, бывают самыми разными — не пожалеть о том, что не успел спросить о чём-нибудь очень, очень важном.
Теперь он, наверное, и не знал, что в этом мире важно. Ему сейчас, если честно, ничего не было важно. Кроме того, как же выглядит этот мир, в котором есть загробная жизнь. Даже по этим коротким характеристикам — не такая, какой Женя её себе представлял.
— Когда уйду от тебя, пойду к другому ребёнку, — Марк тихо отозвался. — Вернее, просто пойду к ребёнку. Ты всё-таки не вписываешься в категорию детей.
— А общаться с такими, как я, тебе можно?
— Понятия не имею. Вот и узнаю, как с главой Агентства Пакостей встречусь. Может, он меня выгонит, а может и похвалит. Может, вообще ничего не скажет. У меня такого ни разу не было.
Женя медленно кивнул, попытавшись представить себе главу Агентства Пакостей. Наверное, он похож на демона, ходит в мантии. И у него наверняка большой нос.
— Хотя был один случай, — Марк почесал щеку и продолжил говорить: — Я к ребёнку пришёл привидением. Ну, прозрачным, белым, всё, как положено. Там малыш был, и мне его жалко стало. Решил объяснить, что бояться нечего.
— Он стал тебя слушать? — Женя недоверчиво нахмурился.
— К детям нужно уметь найти подход, — Марк легко улыбнулся. — Я ничего лучше не придумал, чем начать петь «Синий трактор», и это сработало. Бояться он перестал. Но потом пришлось заявление писать, что я должным образом свои обязанности не выполняю, и требованиям Агентства Пакостей не соответствую. Чуть не выгнали. Кто знает, может и здесь то же самое будет.
— Не боишься, что выгонят?
— Моя работа — пугать, а не бояться. К тому же, я уже ничего не могу изменить. Ну, ты меня изначально не испугался — кто ж в этом виноват?
Договорив, он беспардонно потёрся макушкой об ногу, словно ластясь. И от этого — от того, как нежно прижалась чужая голова — Женя почему-то перестал дышать.
Осмелев, он робко дотронулся до его растрепавшихся волос — мягких, спутанных, с оставшимся на них пыльным кроликом из-под кровати. Они тоже обычные, человеческие, может, чуть жёстче Жениных — и от кожи, когда он запустил пальцы между прядями, не шло привычного тепла.
От всего этого почему-то захотелось… то ли заплакать, то ли сделать ещё что-нибудь. С новой силой вцепиться в него, забирая в руки целиком, или взяться за вторую руку, или лечь рядом, боком к боку, чтобы сделать всё это ещё более… близким.
Наверное, всё дело в том, что в жизни с ним давным-давно так не делали. Вот, видимо, и объяснение — тому, откуда взялся этот осознанный сон.
— Знаешь, как одиноко? — Марк вдруг проговорил, задирая голову — глядя в глаза чуть-чуть сбоку. — Когда тебя все боятся. Нет, это весело и всё такое, но иногда начинаешь думать, что ты сам по себе — страшный. Не твоя оболочка, а то, что внутри. А быть страшным я никогда не хотел.
— Зачем тогда на это согласился?
Тот фыркнул, отводя глаза.
— Слушай, я умер. Когда умираешь, там особо не думаешь, кем быть. Куда сказали идти, туда пошёл.
— Так переставай пугать.
— И иди в неизвестность, да? Я в неё уже однажды зашёл. И пока не хочу второй раз, — он лёг удобнее, совсем ненадолго расслабляя сжатую руку — и снова с силой сплетая их пальцы. — Я ведь не знаю, что будет дальше. Не знаю, как будет дальше.
— А если начнёшь вторую жизнь? — Женя тихо спросил. — Переродишься, да и всё. Будет ещё интереснее.
— Если бы тебе предложили перестать быть собой, ты бы согласился? — Марк слабо улыбнулся. — Не начать другую жизнь, жизни-то у меня уже нет. А перестать быть собой. Я себя, конечно, большую часть жизни не любил, но и расставаться с самим собой — ну, страшно. Не хочется.
— Ты ведь не будешь помнить о том, кем был раньше.
— Но я же помню, что раньше был живым, — он мотнул головой. — Вдруг буду помнить и это? И пожалею?
— А о том, что умер, ты жалеешь?
Марк, расслышав, так и замер, глядя перед собой. Словно в вопросе, заданном без задней мысли, было какое-то страшное оскорбление, или признание в чём-то ужасном.
Словно Женя его этим задел.
Подумав, он приподнялся. Не отсаживаясь, внимательно всмотрелся в Женино лицо — и даже подался ближе, заглядывая в глаза. Так близко, как ни разу до этого — будто пытаясь там что-то найти.
И за эти считанные секунды, пока он пристально выискивал что-то в его взгляде, на лице сменилась целая тысяча эмоций.
От растерянности к смущению, от смущения к испугу, от испуга — к непониманию.
Непониманию, с которым он отшатнулся, выпрямляясь. Яркие брови приподнялись, а в глазах — искреннее удивление, на которое Женя, он был в этом уверен, не давал ни единого повода.
Найти выход из этой ситуации, в которой Марк рассматривал его, как под микроскопом, оказалось неожиданно трудно. Потому что прервать этот зрительный контакт Женя не решался, а отсаживаться дальше, чтобы расстояние между ними стало хотя бы терпимым — почему-то не хотел.
Возможно, его просто пригвоздило чужим к себе интересом. Возможно, он сам растерялся, не ожидав такого внимания.
Возможно, ему хотелось, чтобы тот продолжал смотреть — потому что Женя смотрел в ответ, и тоже искал в его взгляде что-то, что объяснило бы образовавшуюся пустоту в голове.
— Я что-то не так сказал? — он спросил, неохотно отползая чуть ближе к подушкам — и отдаляя от себя чужое лицо хотя бы на несчастный сантиметр.
— Как тебя, говоришь, зовут? — тот тихо переспросил.
— Женя.
Чужие глаза, широко распахнутые, не отпускали ни на секунду. Впивались так прямо, что не увильнуть.
Женя не пытался увиливать.
Марк, шумно сглотнув, опустил поднятые в напряжении плечи.
— Показалось, что я тебя вспомнил, — он проговорил, медленно качая головой. Сгорбился, отводя глаза, и снова сглотнул. — Странное ощущение.
— Как ты мог меня вспомнить? — Женя переспросил. Он мог бы подумать, что это шутка, если бы не видел, как натурально менялось чужое лицо, искажённое удивлением. — Я ведь ещё не умер. И мы никогда не встречались. Друзья у меня тоже не умирали.
— Показалось, — тот повторил, отводя глаза. — Всякое бывает.
— У тебя был друг Женя?
Марк вяло улыбнулся.
— Неважно. Что ты сам спрашивал? Не жалею ли я, что умер? — заметно отряхиваясь от мелькнувшего смятения, он снова завалился на прежнее место, но теперь — уложил голову на бедро, ещё ближе. — Наверное, поэтому я ничего и не помню в подробностях. Чтобы не жалеть. Когда хорошо помнишь, то больше поводов скучать.
Женя, от незнания, куда деть руку, снова провёл ей по волосам — и подумал, что Марк и вправду ведёт себя с ним так, будто они уже были знакомы. Сам Женя ведёт себя с ним так, будто они когда-то были знакомы.
Но он понятия не имел, кто перед ним. Он не мог его знать.
Марка в его жизни никогда не было.
— Не представляю, каково это, — он проговорил, неуверенно закручивая одну прядку между пальцами. — Быть тем же, знать, что ты умер, но не помнить свою жизнь.
Как здорово, что это сон. В настоящем, в жизни, Женя ни с кем не смог бы так сделать. У него никогда не было таких друзей.
Никогда не было такого Марка.
— В общих чертах-то помню. Но некоторые вещи, наверное, лучше не вспоминать, — тот прикрыл глаза. — В коммунальных службах ты никогда не работал?
Женя, ожидавший любого вопроса, но не этого, приподнял брови.
— Как-то не приходилось.
— Жаль.
И губы снова дёрнулись в улыбке.
Так и не открывая глаза, шаря руками наощупь, Марк снова нашел Женину ладонь, лежащую на колене — и смело уложил себе на грудь, ни о чём не спрашивая.
Женя, успевший смириться со всем, что этой ночью происходит, послушно расслабил руку, теперь лежащую в новом месте — и погладил того, нащупывая слабое сердцебиение.
То есть сердце у него бьётся? Если есть сердце, и есть кровь, то почему кожа такая холодная?
— Потому что я всё-таки мёртвый, — тот легко отозвался, но на лице уже не было прежней улыбки. — Моя физическая оболочка — видимость, чтобы заходить в вашу реальность. Не более того.
— Я вслух спросил? — Женя опустил удивлённый взгляд. — Казалось, что про себя думаю.
— Громко думаешь, — Марк хмыкнул. — Я так давно ни с кем не разговаривал по душам. Может, меня к тебе специально забросили, чтобы я не сошёл с ума от одиночества?
— И чтобы я просто сошёл с ума? — Женя улыбнулся, кончиками пальцев проводя по чужой холодной груди — и снова подумал, что никогда такого не чувствовал.
«Как живой, но, сука, не живой» — мужик из видео с голубем в голове проговорил это так чётко, что Женя прыснул, не сдержавшись.
Голуби, сороконожки. Ему никогда не снились такие сны.
Марк, услышав смешок, приоткрыл глаза — и улыбнулся в ответ.
— Не сойдёшь ты с ума. Никто не сходит.
Надо же, как всё в мире просто. Вернее, как просто всё в этом мире — то ли во сне, то ли в какой-то затянувшейся галлюцинации, — где он может беззаботно валяться с незнакомцем в кровати, и просто получать от этого удовольствие.
Если это и вправду сон, то это авансом лучший сон во всей Жениной жизни. И он точно, совершенно точно не хотел бы просыпаться.
Это тот самый сон, после которого часами упираешься лицом в подушку, лишь бы уснуть снова, лишь бы досмотреть — потому что прерывать на полуслове это невыносимо, а жить жизнь, в которой нет того, что есть там, во сне — просто мерзопакостно.
Он ведь тут, самозабвенно перебивая чужие волосы, напрочь забыл о том, что погряз в долгах в универе, поругался с родителями по ерунде и так и не набрался смелости, чтобы поговорить с Анечкой. И даже сейчас, вспомнив обо всём этом, не начал переживать. Только придумал очередной глупый вопрос:
— А ты меня забрать с собой сможешь? Ну, под кровать.
Марк распахнул глаза так резко, будто услышал что-то шокирующее — и не сразу опустил вздёрнутые в удивлении брови.
— Зачем мне тебя забирать? — он серьёзно спросил. — Твоё место здесь. Там тебе делать нечего.
— Может, я тоже хочу пугать детей, а не вот это вот всё?
— Ты хочешь умереть? — Марк уточнил, приподнимаясь — и снова сел так близко, что между их носами едва ли было расстояние с ладонь.
Словно они и вправду были знакомы всю жизнь, и сидеть лицом к лицу — привычный расклад.
— Нет. Вернее, не знаю. Я никогда смерти не боялся, но и не могу сказать, что хочу умирать, — запутавшись в собственных объяснениях, Женя шумно вздохнул. — Нет, не хочу, но... Другой мир — это звучит интересно.
Ему не хотелось отсаживаться, отсаживаться было некуда — а Марк, в порыве выслушать и всмотреться в глаза, так и сидел вплотную, ничуть не стесняясь.
Интересно, не чуждо ли стеснение мертвецам?
С его лица, пока Женя мысленно приписывал чужим бледным щекам румянец, пропала улыбка.
— Знаешь, я тоже смерти не боялся. Но я не знал, что смерть — это про одиночество, — тот серьёзно проговорил. — Если бы знал, то боялся бы сильнее.
— У тебя же там есть люди. Вернее, кто-то, с кем можно поговорить.
— А ещё примерно с десяток людей, которых я оставил в прошлом. В жизни. И поговорить здесь на самом деле не с кем, хоть расшибись. Разговаривать тут не принято, — Марк помолчал. — Быть людьми тут не принято.
— Почему?
— «Почему?», — тот передразнил, коверкая голос. — Да откуда ж я знаю? Не мой это мир, я там тоже чужой. Как и в вашем.
Женя, не найдя, что ответить, отвёл взгляд.
Марк, вздохнув, завалился обратно на руки — и поднял глаза к потолку.
— А хочешь жить у меня под кроватью? — Женя вдруг продолжил — и сам удивился своей же смелости. — Ну, всегда. Останешься здесь.
Марк глянул на него молча. Непонятно, чего во взгляде было больше — то ли недовольства, то ли неясной, глухой тяжести. Словно в предложении, озвученном, вообще-то, всерьёз, Женя над ним издевался, а не говорил в сердцах.
— Я бы рад, — он заговорил только после долгой молчаливой паузы, — Но у всех есть своё место. Нарушать распорядок нельзя.
— Твоя небесная канцелярия до меня не дотянется. Я-то живой.
— Кирпичи с неба просто так не падают, — Марк хмыкнул.
— Буду ходить зигзагами. И они в меня не попадут.
— Не говори ерунды, — тот слабо покачал головой. — Наверное, надо со всем этим заканчивать.
— В смысле? — пальцы, так и перебирающие волосы, замерли. — Ты хочешь уйти?
— Начать заново, — Марк прикрыл глаза. — Уйти вообще.
— Ты же хотел, — Женя начал, заминаясь. Руки, сбившиеся с бездумного ритма, всё никак не слушались. — Ты же не хочешь переставать быть собой.
Тот недовольно поджал губы.
— А какая разница? Буду я ходить здесь, прикидываясь то тараканом, то сапогом, то ведьмой, и постепенно забуду старую жизнь. А потом ещё и решу, что всегда тут был. Какой-то нечистью на побегушках. А я ведь не был.
— Понял, что это не твоё призвание?
— Понял, что везде одни и те же проблемы, — он пожал плечами. — Уж лучше новую жизнь.
— Что ты имеешь в виду?
Марк усмехнулся — и снова ничего не ответил.
За эти считанные секунды, пока они молчали, сидя рядом, Женя вспомнил про телефон — но снова поленился тянуться за ним. Так далеко, на другом конце кровати. Чтобы дотянуться, нужно согнуться в три погибели, ещё и с риском спугнуть Марка, отлежавшего ему ногу.
Обойдётся и без телефона. Ночи, к счастью, длинные. Иногда и в этом есть свои плюсы.
— Мне в этой работе только одно нравится, — Марк проговорил, двигаясь — так, чтобы Женя мог лечь поудобнее. — Когда я засыпаю, я вижу закаты. Тысячи разных закатов. Ярких, разноцветных. За всю жизнь я столько закатов не смотрел.
— Я бы тоже хотел посмотреть, — Женя тихо ответил. Ему расхотелось задавать вопросы, расхотелось говорить в полный голос — потому что Марк тоже перешёл на шёпот.
И, кажется, сделал это специально.
— Смотри на настоящие, — Марк улыбнулся. — Они всё равно красивее. Надеюсь, те, что вижу я, ты никогда не посмотришь.
Почему в комнате, ещё недавно освещённой окнами домов напротив, стало темнее?
— Я бы хотел. Они чем-то отличаются?
— Их много. Они разные, и их очень много. Но когда их так много, и когда они длятся считанные секунды, ты перестаешь понимать ценность, — Марк тихо объяснил. — В жизни я смотрел на каждый отдельный, всматривался в каждую секунду. Здесь... Я рад, что их вижу. Разные, красивые. Но это совсем другое.
— А если я всё-таки пойду с тобой? — Женя тихо спросил. — Ну, я, получается, умру? И всё?
Марк посмотрел на него, нахмурившись.
— Ну, так можно? Я бы пошёл, — он повторил. — Ну, вдруг. Если так можно.
Тот покачал головой.
— Не надо. Поверь мне на слово, что тебе это не нужно, — он невесело улыбнулся. — Жизнь и так короткая. И она куда круче, чем то, что будет после.
— А ты приснишься мне ещё раз? — он спросил, укладываясь чуть ближе. Оказывается, вся магия объятий не в тепле — даже в этом ледяном, пугающем холоде, идущем от чужих рук, было что-то завораживающее. — Я ведь теперь всегда буду ждать.
— Постараюсь, — тот тихо вздохнул. — Наверное, если я уйду, то больше никому и никогда не приснюсь.
— Получается, если ты начнёшь новую жизнь, то тебя больше не будет? Вообще? — Женя неуверенно продолжил. — Можешь тогда ещё раз мне присниться, а потом уходить? Ещё хоть разок.
Холодная рука, сжатая в собственной, напряглась.
Марк снова неопределённо покачал головой.
— Я не хочу, чтобы ты уходил, — Женя продолжил, заставляя себя открыть глаза шире, через сухость всматриваясь в темноту комнаты. — Специально не буду спать всю ночь, чтобы ты не ушёл.
— Одна маленькая девочка меня так за рукав держала, пока я под кровать пытался залезть. А ей ведь не объяснишь, что если нужно уходить — значит, нужно, — его голос стал ещё тише. — Не мы пишем правила.
— И что ты сделал? Вырвался?
— Пришлось сидеть, пока она не уснула. Читал ей вслух первое, что на полке нашёл, и караулил, когда она на длинные паузы между словами реагировать перестанет, — Марк усмехнулся. — А потом очень тихо уползал обратно, чтобы не разбудить.
— Не вздумай читать мне вслух, — Женя предупредительно глянул на него снизу вверх — и поймал слабую улыбку.
— А так хотелось.
— А время у вас там, на небе, так же идёт, как у нас? — он задал ещё один вопрос, запоздало пришедший на ум. — Или быстрее? Или медленнее?
Кажется, это сотый к ряду вопрос, на который Марк не стал отвечать. Так, будто и вовсе его не услышал.
— Если будешь помнить об этом на утро, лишний раз на уме меня не крути, — он вдруг проговорил — и так тихо, что речь приходилось разбирать по отдельным звукам, еле различимым в шёпоте. — На всякий случай. Мало ли, какие будут последствия.
— В каком смысле? — Женя попытался привстать, чтобы оказаться лицом к лицу, но нашёл в себе силы только на то, чтобы вяло перелечь. — Не вспоминать?
Нет, если он, проснувшись, будет помнить хоть часть из того, что было этой ночью, он уж точно не сможет сделать вид, будто Марка, сидящего на его кровати, здесь не было.
Не может же он не вспоминать, как кто-то, ещё и такой, рассказывал ему про такие странные вещи?
— Знаешь, это всё-таки страшно, — Марк продолжил говорить, на Женю даже не глядя. Словно и вправду не слышал вопросы, что сыпались один за другим, и уже не собирался продолжать разговор. — Не знать, что будет дальше.
Женя, в очередной раз не поняв, что тот хотел сказать, собрался рассердиться. Обратить внимание на то, как Марк пропускал мимо ушей все его слова. Это ведь, если уж они здесь общаются, банально невежливо.
Но остановился, поняв, что чувствует в его голосе ноты, напоминающие... прощание.
Он ведь не начинает прощаться?
— Не понимаю, о чём ты, — Женя повторил настойчивее. — Объясни, что ты имеешь в виду?
И подумав, что это начало конца — логичного, но всё равно неожиданного — он впервые почувствовал, как руки напряглись. Ему стало не по себе от одной простой, очевидной мысли, что если он уснёт, закроет глаза, то всего этого, необычного, но очень приятного, не останется и в помине.
Он проснётся там, где засыпал. В жизни, где не бывает чудовищ в разноцветных кофтах.
Всё закончится вот так? Что, если он и вправду больше его не увидит? Если он больше ни разу ему не приснится?
Марк сидел неподвижно, поглаживая большим пальцем тыльную сторону Жениной ладони — и не отвечал.
Он ведь не может уйти, если они держатся за руки?
— Слышишь? — собственный голос сорвался. — Не уходи так рано. Давай ещё поговорим. Обо всём.
— Я не ухожу, — Марк тихо отозвался.
Его рука крепче сжала Женину. Холодная — и, кажется, всё-таки ставшая чуть теплее за то время, что они провели рядом.
Может, он и вправду не собирался уходить?
— Давай досидим до рассвета, — Женя предложил, сжимая руку в ответ. — Ты ведь не торопишься. А на рассвете ты пойдёшь. И вернёшься, всё сделаешь. Я давно ни с кем так не разговаривал. Расскажи ещё что-нибудь.
Не хотелось отдавать даже минуты — те минуты, которые Марк бездарно тратил, молча лёжа у него на коленях.
Нет, так не может быть. Женя ведь может говорить с ним обо всём. Он никогда и ни с кем так долго не держался за руки — пусть и холодные, пусть и не такие, как у живых.
Ему никто так не смотрел в глаза — так, будто они знали друг друга лучше, чем самих себя. Женя никому бы не позволил быть так близко — а с ним они были.
Нет, он не выбросит его из головы.
— Я не пущу тебя под кровать, — Женя пробормотал, наклоняясь, через боль в спине нависая над Марком — и не знал, что сделать ещё, чтобы это колющее, то, что он предчувствовал, хоть немного отступило. — Ты не уйдёшь.
— Я встречаю тебя везде, — Марк еле слышно заговорил. — Это, кажется, проклятие.
— Что?
Не выдержав, Женя попытался приподняться — но Марк сжал его руку, опуская. Не давая вставать. Удержал одним коротким движением, даже не прикладывая усилий.
Почему Женя не может его удержать?
— Если ты ничего не рассказываешь, то я тебе расскажу. Не знаю, про то, что мне никогда раньше не снились такие реалистичные сны. И я никогда во сне всё не ощущал так живо, — Женя сбивчиво заговорил — выдавал первое, что приходило на ум, лишь бы не давать установиться этой давящей тишине. — Мне вообще сны снятся редко. Я к такому не привык, обычно всякая ерунда...
Он чувствовал, что речь путается.
— Знаешь, это так странно, — Марк перебил его. Заговорил так тихо, что Женя едва разобрал его речь, запоздало прервавшись на полуслове. — Не знаю, с тобой говорю или нет. Наверное, за это меня точно выгонят.
Окончательно запутавшись, он смотрел в смазанные полутьмой глаза — и пытался читать слова по губам.
— Я тебя очень сильно люблю, — Марк проговорил, выделяя каждую букву. — Очень.
Женя замер, переставая дышать.
— Ты не поймёшь, наверное. Я не знаю, к тебе ли обращаюсь. Но мне, наверное, нужно было чаще это говорить.
— Я не...
Женя хотел сказать, что не понимает — но в последний момент передумал.
Может, это было чувство жалости — потому что Марк, говоря это, казался откровенным до звона.
Ему не хотелось говорить, что послание до адресата не дошло.
Здесь стало слишком тихо. Слишком темно.
Марк слабо, невесело улыбнулся. Наверное, он понял, что Женя хотел сказать.
— Посиди ещё, — напора, с которым хотелось это выдать, уже не находилось. — Не уходи. Какие ты видел закаты? Там были те, что розовые, или оранжевые? Яркие?
В комнате — тишина.
— Не молчи, — голос дрогнул. Он потрепал его руку, так и сжимающую его собственную. — Марк, расскажи. Поговори со мной ещё.
А он молчал без всякой жалости.
И с каждой секундой, пока очертания его лица теряли чёткость, к горлу начинал подбираться практически животный ужас.
Он не мог заставить себя подняться. Не мог даже поднять руку.
Не мог удержать его — и не мог сделать так, чтобы глаза, заболевшие от сухости, перестали закрываться.
Он ведь не хочет спать. Он ведь только что не хотел.
Почему Марк, только что пришедший, должен уходить?
Неужели нельзя остаться?
— Ты уйдешь, когда я засну, да? — он проговорил, чувствуя, как каждое слово — каждая мысль о том, как быстро всё закончится — отдавалась в груди. — Не уходи. Останься ещё. Пожалуйста.
Чужая макушка, пыльная после кровати, по-прежнему давила на бедро. Он рядом — просто закрыл глаза.
— Ты придёшь ещё раз? — Женя прошептал, зная, что тот услышит.
Даже если делает вид, что прикрыл глаза. Он слышал всё.
И не говорил ни слова.
— Я всё равно не усну, если ты будешь молчать, — он повторил, снова трепля его руку. — Слышишь?
Ведь слышит.
Почему так печёт глаза? Почему не получается даже сфокусировать взгляд?
Почему Женя, скованный собственным телом, не может заставить себя даже подняться?
Почему ничего не может?
— Ты же, — он снова начал говорить, и почувствовал, как в горле, сжавшемся на словах, не оказалось воздуха.
Он уже испытывал такое — когда пытался кричать, кричать во всю глотку, но не мог издать ни звука. Только хватал губами собственные пустые выдохи.
По рукам, впервые за всю ночь, побежали мурашки. То ли от холода, то ли от того, как сердце, ещё недавно отказывающееся набирать ход, забилось в рёбра.
Страха, передавшившего горло, стало так много, что поперёк последних попыток сказать — последних попыток остановить — встал тугой ком, перекрывший не только голос.
Ему перекрывало дыхание.
Почему он чувствует себя так, будто не принадлежит самому себе?
Почему не может?
Если всё это — сон, то почему не может сделать так, чтобы Марк остался?
В тишине — тяжелый, шумный выдох. Не Женин.
Он перестал разбирать, чьё это дыхание — чужое или собственное.
И даже выдохи, чередующиеся со вдохами, смолкли. Почему так темно?
Он не закрывал глаза. Здесь не было так темно.
Мышцы едва ли слушались. Женя, не ведая, что делает, изо всех сил попытался крепче сжать его ладонь —
и понял, что держит одеяло, замявшееся между пальцами.
В вакуум тишины постепенно, волнами втёк приглушённый шум улицы.
За окнами светало.
Он небрежно вытер глаза, с силой жмурясь. Свет бил даже сквозь веки. На подушке, под самой щекой — совсем маленькое, стыдливое мокрое пятно.
Дыхание — ещё сбившееся. Холодно и тихо.
Кажется, ему никогда не снились такие реалистичные сны. Ужас, ещё недавно сдавливающий шею, начал постепенно сходить — превращаясь то ли в пустоту во всём теле, напоминающую облегчение, то ли в обречённость, которую не получалось объяснить словами.
Обречённость — всё, что он помнил от этого беспорядочного, безумного сна.
Ещё — помнил, как больно было говорить, не издавая ни звука.
А больше не помнил ничего. Только мешанину из страха, непонятной горечи в груди, и чего-то очень-очень хорошего. Кажется, ему было хорошо.
Надрывно вдохнув, Женя потянулся за телефоном, так и лежащим возле подушки. Он понятия не имел, который час. Не помнил, какой сегодня день недели.
Подумал, что наверняка мог проспать что-то срочное. Важное. Пропустить тысячу новых сообщений. Он давно так крепко не спал. Кажется, даже выспался — впервые за пару месяцев.
С трудом разворачиваясь на спину, он потянулся к подушке —
но замер, видя в зеркале отражение собственной кровати.
Под ней пятном была протёрта недельная пыль.
