Вопросы потребностей

— Твою мать. — Я бы попросил вас не выражаться, но… я понимаю, что вы расстроены. Расстроен? Это мягко сказано. Лу Гуан в бешенстве. Он нервно постукивает пальцами по ручке стула, в десятый раз склоняясь над бланком своих анализов. Больше половины строчек выделены кричащим красным. Кортизол зашкаливает, прогестерон стучит со дна референсной нормы, там же валяется и тестостерон. Не многим лучше ситуация с биохимией крови. Резюмируя — в его организме коллапс. — Может, мне просто нужно подышать свежим воздухом и подольше спать? — в надежде интересуется Лу Гуан, заведомо зная, насколько это бредово. Ему прекрасно известна причина. — Лу Гуан, — врач сцепляет пальцы в замок и вздыхает, — вы же не глупый человек. Ваш организм требует свое. И если вы отказываетесь ему это дать, он будет брать это насильно. — Но я не испытываю полового влечения. — Вы не испытываете его именно потому, что разрушили свой гормональный фон подавителями. Половые гормоны на нуле, очевидно, что ваше либидо отрицательно. Лу Гуан тяжело вздыхает. Вопрос собственной личной жизни (ее отсутствие) — не то, что он планировал обсуждать сегодня, когда собирался на прием. …Все началось с того, что несколько дней назад они с Чэн Сяоши крупно поссорились. Оглядываясь сейчас назад, Лу Гуан понимает, что едва себя не выдал, а сущность своей природы он планировал раскрыть примерно никогда, потому что жить в доме с половозрелым альфой — самоубийство. Лу Гуан, признаться, и знать не знал о своем вторичном поле, пока не съехался с Чэн Сяоши. За то недолгое время знакомства он очень прикипел к Чэн Сяоши, пригрелся в их дружбе и партнерстве, как кот на солнышке. Мысль о том, что из-за гормонов Лу Гуана, которые пробудились, учуяв рядом привлекательного альфу, они будут вынуждены прервать дружбу… Лу Гуан сразу откинул ее прочь. Он ненавидел свою природу до глубины души. Как можно быть уверенным хоть в чем-то в мире, где всем правят гормоны? До своих девятнадцати Лу Гуан в принципе был убежден — он рожден бетой. Нет лучшего благословения, чем быть нейтральным полом, не обреченным на инстинкты. Но вот незадача — жизнь решила расставить все совсем иначе. Лу Гуан не уверен, что был бы рад, окажись он альфой, как Чэн Сяоши, ведь по сути, что первые, что вторые — заложники. И тогда он открыл для себя прекрасный мир подавителей. Люди знают, что курение — это вредно для легких, и все равно курят. Знают, что алкоголь уничтожает клетки головного мозга, и все равно выпивают. Лу Гуан знал, что подавители медленно разрушают его репродуктивную систему, и все равно принимал их. И вот на прошлой неделе Чэн Сяоши взбесился: — Слушай, если у тебя проблемы с тем, чтобы контролировать свой гнев — сходи к психотерапевту, может он тебе выпишет каких-нибудь пилюлек от нервов! Хватит орать на меня по поводу и без! Неконфликтный и спокойный, как вода в горячем источнике, Чэн Сяоши вспылил так, что Лу Гуан опешил. Энергия альфы, мирно дремлющая в Чэн Сяоши в обычное время, теперь рвала и метала, снося все вокруг, и Лу Гуан буквально ощутил желание уменьшиться в размерах. Судя по всему, Цяо Лин ощутила что-то похожее, однако будучи бетой, она была куда менее восприимчива к подобным всплескам энергии, поэтому подошла к раскрасневшемуся от злости Чэн Сяоши. — Чэн Сяоши, — ее аккуратная ладонь легла на его плечо, — пошли прогуляемся за чаем, оставь его, — и бросив испуганный взгляд на застывшего Лу Гуана, Цяо Лин утянула Чэн Сяоши из фотостудии. Лу Гуан остался один посреди гостиной. Это был далеко не первый раз, когда он вспылил на Чэн Сяоши за отступление от правил, но, кажется, это было впервые на его памяти, когда Чэн Сяоши решил дать отпор всерьез. И то, каким ничтожным и подавленным ощутил себя Лу Гуан от крика друга, заставило пересмотреть свои жизненные ориентиры. Во-первых, орать на альфу может быть элементарно опасно для жизни, но Лу Гуан настолько привык к отходчивому темпераменту Чэн Сяоши, которого всегда можно было умаслить стаканом сладкого чая с тапиокой, что просто не ожидал, что Чэн Сяоши по-настоящему разозлится на него. Во-вторых, слова Чэн Сяоши о враче Лу Гуан вовсе не пропустил мимо ушей. Последние несколько недель он ходил сам не свой, и Чэн Сяоши был прав — у него действительно были проблемы с управлением гневом. Лу Гуан легко раздражался, страдал отсутствием аппетита, а по вечерам долго валялся в кровати без сна. Какое-то время он думал, что это просто напряженный график работы сказывается на его состоянии, но теперь, когда Чэн Сяоши заикнулся о враче и «пилюлях», сам даже не подозревая, что попал в точку, Лу Гуан всерьез задумался. Он взлетел вверх по лестнице, взял стремянку и подставил к шкафу. На верхней полке хранились сезонные вещи, и как правило, убирался там именно Лу Гуан. Его маленький надежный тайник. Он достал небольшую коробочку из дальнего угла, откинул крышку и уставился на полупустой блистер с таблетками. Лу Гуан как раз планировал достать рецепт на другое средство, потому что в последний раз эти подавители сработали не идеально, и Лу Гуану пришлось взять выходной в студии под предлогом поездки к дальним родственникам. Ни к каким родственникам он, разумеется, не поехал, а снял себе номер в дешевом мотеле и почти двое суток провалялся, изнывая от жара и страшной мигрени. Его отпустило только на третий день, и уже тогда Лу Ган понял: ничего хорошего это не сулит. …Лу Гуан еще раз смотрит на расшифровку анализов. — У меня нет пары, — убито резюмирует он. — И желания заводить ее — тоже. Я не могу просто заставить себя. — Вы себя убиваете, — врач тяжело вздыхает и поднимается с кресла. Лу Гуан следит, как он достает бумажный стаканчик и наполняет его водой. Холодную немного разбавляет горячей, и у Лу Гуана внутри что-то ёкает — это ведь тоже часть его природы. Омегам для поддержания температуры тела лучше пить именно теплую воду. Работать в теплом помещении. Разница в комфорте температур для альф и омег разнится примерно на два градуса — Лу Гуан прочитал это однажды в научпоп книжке, которую оставила у них Цяо Лин. Поэтому Лу Гуан всегда предпочитал работать внизу, под солнечным светом витражных окон, тогда как Чэн Сяоши нередко поднимался наверх, где помещение чаще проветривалось и работал единственный в фотоателье кондиционер. Теплая вода, дополнительное одеяло, обилие зелени в рационе, разумное потребление насыщенных жиров и сахара, утренние зарядки и вечерние прогулки — всю жизнь с того самого дня, как Лу Гуан понял, что он омега, он следит за своим образом жизни, в точности исполняя все рекомендации во благо своего вторичного пола. Все, кроме одной и самой важной. — Если у вас нет пары, вам могут ее предоставить, — врач протягивает ему стакан. Лу Гуан делает глоток. — Правда для этого хорошо бы иметь стабильный цикл, а вы, как я смею предположить, не сможете сказать наверняка, когда у вас должна была быть последняя течка, верно? Лу Гуан молчит. Врач понимающе кивает и тянется через стол, чтобы пододвинуть к Лу Гуану пачку буклетов: — Вот, ознакомьтесь. Лу Гуан открывает брошюру. На него взирают несколько фотографий молодых людей и девушек. Все в белоснежной униформе, практически идентичной форме лечащего врача Лу Гуана. — Разнообразие не такое, как, возможно, вам хотелось бы, но мы тут и не актеров в кино для взрослых выбираем, верно? — врач издает сухой смешок. Лу Гуану не до смеха. — Вы предлагаете… снять проститутку? — Я еще раз попрошу вас быть аккуратнее в выражениях. — В чем, простите, разница? — Вы когда анализы на спермограмму сдаете, не говорите, что идете, кхм, дрочить в больницу верно? Вообще-то, если бы Лу Гуану пришлось кому-то о таком рассказать — а ему, слава богу, до сих пор не приходилось — именно так он бы это и назвал, но все же он решает не спорить. — Вот и здесь то же самое. Это не развлечение, а необходимая медицинская услуга. Лу Гуан невидящим взглядом скользит по лицам. Они не противные. Они… никакие. Никаких эмоций внутри Лу Гуана не вспыхивает, и скорее всего дело снова в его подавленной сущности, которую он забил синтетическими препаратами в дальний угол собственного «я». Но тут его осеняет, что есть и другая проблема: — А страховка?.. Врач качает головой. Ну конечно же. Лу Гуан даже не сомневался, что в этом конченом мире медицинская услуга первой необходимости для омеги без пары не покрывается медицинской страховкой. Он не вчера родился, но все же раздражение от этой новости накатывает на него так стремительно, что он едва не выплевывает очередное ругательство. Врач после встречи с ним видимо пойдет сразу в церковь, он наверняка столько сквернословия за всю жизнь не слышал. — Вы можете оформить рассрочку… — начинает было он, и Лу Гуан едва истерично не хохочет в ответ, когда перебивает: — Вы серьезно? Рассрочку на то, чтобы потрахаться? Кто-то серьезно берет рассрочку в таких случаях? — Ну, как видите, ситуации разные бывают… — врач даже игнорирует очередное грязное слово изо рта Лу Гуана. — Какая прелесть. Просто восхитительно. Прекрасно. Лу Гуан зло толкает дверь кабинета, когда выходит наружу. Брошюру он выбрасывает тут же, не выходя из клиники. Лу Гуан решает, что идти домой прямо сейчас — так себе затея, потому что в таком взвинченном состоянии, не ровен час, он снова поссорится с Чэн Сяоши, а они едва успели помириться после последнего конфликта. Ссориться они и впрямь начали поразительно часто. Не далее, как сегодня ночью Лу Гуан застал Чэн Сяоши, когда спускался в туалет, за пересмотром снимков на телефоне и с какого-то перепугу в его воспаленный недосыпом мозг забрела идея, что Чэн Сяоши собрался нырнуть в снимок. Лу Гуан извинился наутро, но Чэн Сяоши смотрел на него, как на предателя. Таковым Лу Гуан себя и чувствовал. Попытался уличить Чэн Сяоши во лжи, когда сам скрыл от друга такую важную вещь, как свою сущность. ;;; Лу Гуан возвращается в фотоателье только когда сумерки опускаются на их улицу. — Еда остыла, — Чэн Сяоши на него даже не смотрит, когда приветственная механическая речь раздается у входа. — Спасибо, — бормочет Лу Гуан и заглядывает в тарелку. Мало того, что остыла, так еще и лапша успела разбухнуть. На поверхности уже оформилась жирная пленка. Лу Гуан проглатывает отвращение при мысли о холодной еде и берет палочки в руки. На вкус так же мерзко, как и на вид, но он за целый день съел только несчастный тост, и тот без масла, потому что умудрился потратить утро на ссору с Сяоши и едва не опоздал на прием. — Господи, ты серьезно? — Чэн Сяоши отбирает у Лу Гуана палочки, едва он успевает протолкнуть разбухшую склизкую лапшу в горло и проглотить. Чэн Сяоши бесцеремонно убирает тарелку в сторону. — Я думал, ты хотя бы догадаешься заглянуть в холодильник, но ты такой упертый и гордый, что куда там, да? И Чэн Сяоши выуживает из холодильника за своей спиной небольшой ланч бокс. Внутри обнаруживаются нигири с лососем и тунцом. Чэн Сяоши протягивает ему чистые палочки. — Ты правда думал, что я оставил для тебя только холодную лапшу? — Тогда почему тарелку не убрал? — Просто было лень, — Чэн Сяоши пожимает плечами. Лу Гуан еще раз опускает взгляд на суши. Перед глазами проплывает больничный бланк с подписанными ценами. — Расточительство, — бормочет он, но принимается за еду. Чэн Сяоши специально купил для него одно из любимых блюд. Лу Гуан относительно равнодушен к японской кухне, но вот сырая рыба… — Это мое извинение за свое поведение, — так же негромко отвечает Чэн Сяоши. — Вообще-то… ты был прав сегодня. Я правда хотел нырнуть в снимок, и, если бы ты спустился на минуту позже, меня бы уже не было в кровати. Прости. У Лу Гуана даже нет сил на это разозлиться повторно. В конце концов они уже поссорились, разве нет? Нет никакого смысла мусолить эту тему снова. К тому же рыба такая вкусная. — Спасибо, — тихо произносит Лу Гуан скорее тунцу, нежели Чэн Сяоши, но Сяоши конечно же его слышит. Лу Гуан чувствует, как его взгляд оседает на коже. Наконец после небольшой паузы Чэн Сяоши произносит: — Что-то случилось? Тебя не было весь день, куда ты ходил? Неспособность обмануть альфу — тоже одна из особенностей, но из-за подавителей, которые Лу Гуан пихал в себя несколько лет, запах Лу Гуана еще не должен был проявиться, по крайней мере он сам его пока не чувствует, точно так же как не чувствует и запаха Чэн Сяоши, поэтому Лу Гуан, не боясь себя выдать своими исказившимися феромонами, беззастенчиво врет: — Виделся со старым знакомым, — формально врачу немало лет, и он действительно знакомый, так что это не совсем ложь. — Не о чем переживать, просто разговор был не очень приятный, — что тоже правда. Чэн Сяоши смотрит на него долгую минуту, прежде чем снова пожать плечами: — Ну, если бы что-то случилось, ты бы мне рассказал, да? И уходит наверх. Еще никогда в своей жизни Лу Гуан не ощущал свою ничтожность так остро, как в этот момент. ;;; Лу Гуан решает прибегнуть к лучшему из известных ему методов — убегай от проблемы, пока она тебя не настигнет. Поэтому он закупается под завязку блокаторами, чтобы его потрясающий план не треснул, как лед в апреле. Обклеить шею блокаторами, натянуть свитер под горло и кашлять каждые тридцать секунд — вот его план. Верх гениальности, между прочим. Лу Гуан понимает, что его план откровенно такой себе, когда в первое же утро знаменательной недели (он ее в календарике черным обвел), спускается со своего яруса и первое, что он чувствует — невыносимо-приторный запах жженого сахара, приправленный чем-то вроде… точно, сандал. Он цепенеет на месте, сладко-пряный шлейф заползает в его ноздри, раздражая слизистую, и Лу Гуан далеко не сразу понимает, что слышит звук чужого будильника. Он раздается из-под подушки Чэн Сяоши, но самого Чэн Сяоши в постели уже нет. Лу Гуан наклоняется, чтобы отключить назойливый рингтон, но над подушкой снова замирает. Здесь запах сильнее. О госопдиблядскийбоже. Он чувствует феромоны Чэн Сяоши. За те несколько лет, что прошли с момента, как он впервые ощутил на себе влияние этого запаха, он уже и забыл, как именно это было, и вот теперь… Слабость стреляет Лу Гуану в колени, и он оседает на постели. Вся комната пропахла Чэн Сяоши, и это просто катастрофа, но его подушка… Лу Гуан ненавидит себя всеми фибрами души, когда зарывается в нее носом. Голова начинает кружиться. — Ты нездоров? Голос Чэн Сяоши, раздающийся сзади, заставляет Лу Гуана вздрогнуть. Он отнимает лицо от подушки, оборачивается и — о, небеса — лучше бы он этого не делал, потому что теперь живой Чэн Сяоши стоит прямо у кровати — у своей, между прочим, кровати — на которой Лу Гуан скрючился, ткнувшись носом в чужую подушку. И теперь Лу Гуан может ощущать, как феромоны Чэн Сяоши топят его. — Я… — голос Лу Гуана севший, — просто голова закружилась, — хрипло отвечает он, кидая в бездонную коробку своей лжи очередную. Чэн Сяоши хмурится. И, к ужасу Лу Гуана, сокращает между ними расстояние, чтобы приложить ладонь ко лбу. От этого невинного жеста Лу Гуан чувствует, как что-то внутри него воспламеняется. Омега. Он просыпается. — Мне кажется, у тебя жар, — неуверенно произносит Чэн Сяоши, поочередно прикладывая ладонь то к своему лбу, то ко лбу Лу Гуана, но все, о чем может думать Лу Гуан в этот момент, это — Прикоснись ко мне снова, умоляю. И где-то на задворках разумной своей части его посещает паническая мысль: чувствует ли Чэн Сяоши его запах? Судя по тому, что Чэн Сяоши не выдает никаких аномальных реакций — нет. Возможно, остаточные подавители в крови Лу Гуана все еще не дают его феромонам проявиться. Однако Лу Гуан не идиот и понимает — это ненадолго. Слава богу, блокаторы в аптеке отпускают без рецепта, поэтому до начала рабочего дня Лу Гуан убегает за ними, пока Чэн Сяоши суетится с завтраком. — Где ты был? — Чэн Сяоши возвышается над ним грозной тучей, когда Лу Гуан возвращается домой — уже облепленный блокаторами и с наглухо закрытой от постороннего взгляда шеей. Лу Гуан поднимает повыше небольшой пластиковый пакет: — Ходил за лекарствами. — Тебе положено болеть, лежа наверху, а не носиться по всему городу, — шипит на него Чэн Сяоши и отбирает пакет. — Здесь только жаропонижающие, — цокает он, — тебе нужны витамины и противовирусные. — Чэн Сяоши, я не… — Иди наверх. Лу Гуан замолкает. Это не просьба. Не вопрос. Это приказ. Это приказ от альфы, и все еще сонное существо внутри Лу Гуана поджимает уши и удовлетворенно сворачивается в покорный клубок, готовясь принимать заботу. Существо, может, и готово, но Лу Гуан — нет, поэтому он предпринимает попытку отстоять свои границы: — Чэн Сяоши, у меня сегодня планы на вечер. Я обещал… — придумать ложь, которая не будет ложью, проблематично, — обещал одному человеку помочь, и это запланировано на сегодня, — но у Лу Гуана большой опыт, так что он справляется. Он действительно человек и ему действительно нужна помощь. — Я не могу валяться целый день в любом случае. Вечером я уйду, и это никак нельзя отменить. Чэн Сяоши супит брови. Его глаза сужаются. Наконец он сдается: — Вечером делай, что хочешь, — вздыхает он, — но до этого момента, будь добр, уйти с моих глаз в постель. Омега внутри Лу Гуана ликует. Лу Гуан — нет. ;;; Лежать в комнате, пропитанной запахом Чэн Сяоши — худшее наказание, которое только можно себе вообразить. Лу Гуан уже успел и забыть, что чужие феромоны не только влияют на омег на бытовом уровне, но также провоцируют течку. Тот факт, что Лу Гуан все еще лежит в сухой постели — чудо. Или же очередной из сбоев в шестеренках его хрупкой половой системы. Возможно, первая за несколько лет течка пройдет… сухо. Лу Гуан ворочается с боку на бок, в конце концов смиряясь с тем фактом, что если утром у него, может, и не было жара, то теперь — наверняка. К обеду его начинает знобить. Пока Чэн Сяоши разбирается внизу с клиентами, Лу Гуан копается в приложении телефона в поисках подходящего для его цели мотеля. Ему нужно сбежать из дома, хочет он этого или нет. Лу Гуан не может не признаться — запах Чэн Сяоши успокаивает. Да что там, сам Чэн Сяоши — суетливый, и весь такой трогательно-заботливый — тоже влияет на Лу Гуана, как анестезия. Но Лу Гуану не пять, и он понимает, что это продлится не долго. Омега внутри него уютно мурлычет и вяло скребет лапами, нежась в заботе, но совсем скоро начнет требовать. Лу Гуан понятия не имеет, как Чэн Сяоши отреагирует, узнай он правду. Велика вероятность, что Лу Гуан — вернее, его омега — будет ему вовсе не симпатичен. Небезызвестны случаи, когда друзья были вынуждены прекращать дружбу только из-за тотальной несовместимости их вторичных полов. Омеги могут не только привлекать, но и напротив — вызывать отвращение. Боже, если бы кто знал, как сильно Лу Гуан ненавидит всю эту концепцию. Что если Лу Гуан окажется именно тем, кто противен Чэн Сяоши? Что если его феромоны окажутся… невыносимыми, чтобы терпеть их даже на дружеской дистанции? От одной этой мысли Лу Гуану хочется выйти в окно. Он просто не вынесет этого. От невеселых раздумий его отвлекает звук шагов по лестнице. Лу Гуан весь обращается в слух и внимательно следит за реакцией Чэн Сяоши, когда он входит. Лу Гуан потратил приличную сумму на хорошие блокаторы и четко следовал инструкции, наклеив их ровно на железы, но все же бдительность не помешает. — Ты как? — Чэн Сяоши останавливается у его кровати и снова прикладывает руку ко лбу. Не принюхивается и никак не меняется в лице, а значит, блокаторы работают. — Что-нибудь болит? Горло? Легкие? Дыхание не тяжелое? Лу Гуан отрицательно мотает головой. Откровенно говоря, он в эту секунду старается не дышать вообще, потому что просто не уверен, что вдохни он во всю силу запах Чэн Сяоши — его живой запах, а не остаточный флер, которым пропитана комната — и это останется без последствий. В его планах перебраться из кровати в мотель, не намокнув. — Я принес тебе поесть, спустишься? — Чэн Сяоши ставит на стол дымящуюся пиалу. — Сварил бульон, он не жирный и без специй, как ты любишь. Как всегда, слишком самоуверенный и полагающийся на себя одного, Лу Гуан не учел того, что остерегаться нужно не только феромонов Чэн Сяоши, но и Чэн Сяоши самого по себе. Ничем не замаскированные, такие откровенные нотки беспокойства в голосе заставляют сердце Лу Гуана съежиться от тоски, а омегу внутри него жалобно заскулить. Заткнись. Лу Гуан не испытывает к этому существу жалости. Оно портит ему жизнь, оно испортило ему здоровье и теперь норовит испоганить отношения с единственным дорогим человеком. Лу Гуан не испытывает также и угрызений совести. Он бы вытравил это из себя, если бы это было возможно, но как недавно выяснилось, все это время он убивал их обоих. Он откидывает в сторону одеяло. Спускается вниз, придерживаясь за ступеньки лестницы. Тело тяжелое и плохо слушается, и это очень неприятная новость, потому что фактически его течка еще даже не началась. — Внизу никого нет, — замечает он, когда подходит к столу. Пар поднимается от глубокой чашки. — Я закрыл студию на обед, — Чэн Сяоши бедрами опирается на столешницу и следит за каждым его движением. Как Лу Гуан отодвигает стул. Садится. Берет в руку ложку. — Лучше бы дал мне работать, раз сам отлыниваешь, — бурчит Лу Гуан бульону и осторожно принюхивается. За феромонами Сяоши сложно разобрать, но вроде пахнет вкусно. В конце концов Чэн Сяоши всегда вкусно готовит. Тяжелый вздох заставляет его оторвать нос от тарелки. Рядом ложится блистер. — Это обезболивающие, — комментирует сухо Чэн Сяоши и кладет рядом еще один: — жаропонижающие, если температура поднимается выше. Градусник лежит у твоей подушки — ты спал, когда я заходил в последний раз, и я не стал тебя тревожить. Лу Гуан кивает. Лицо Чэн Сяоши бесстрастно, но что-то сложно-читаемое в самой глубине его глаз заставляет Лу Гуана насторожиться. Это не к добру. Однако Чэн Сяоши ничего не говорит и отходит от стола, оставляя Лу Гуана наедине с обедом. Лу Гуан уже собирается было продолжить есть, как слышит тихое: — Слушай, можешь сказать уже прямо, чтобы я перестал доставать тебя своей… заботой, — и дверь в спальню тихо закрывается прежде, чем Лу Гуан успевает что-либо ответить. Он роняет раскалывающуюся от мигрени голову на руки. Аппетит пропадает как по щелчку, но его начинает подташнивать, и возможно, голод — этому причина. К тому же, не факт, что ему удастся поесть, как следует, ближайшие несколько часов, поэтому, переборов тошноту, Лу Гуан все же отправляет в себя несколько ложек бульона. Он горячий. В меру соленый. Наваристый. Зеленые кружочки лука плавают на золотистой поверхности. Все в точности, как Лу Гуан любит. Чэн Сяоши искренне заботится о нем, а Лу Гуан ведет себя, как свинья. Он допивает бульон и достает из шкафа рюкзак. Бросает туда чистое нижнее белье, футболку, зубную щетку. Кто знает, какие условия в мотеле, куда он идет, на всякий случай лучше взять вещи первой необходимости. Наполовину пустая пачка блокаторов и выданные Чэн Сяоши таблетки отправляются следом. И Лу Гуан не гордится тем, что туда же летит и мятая футболка, в которой спал Чэн Сяоши. Он выскальзывает из дома, едва Чэн Сяоши скрывается в комнате для проявки фотографии, настойчиво игнорируя разливающийся по животу страх и утробно рычащего омегу. ;;; Это происходит глубокой ночью. Лу Гуан просыпается и не сразу может понять, что происходит, потому что все его тело колотит так сильно, словно он лежит в ванной, полной колотого льда. Одеяло, в которое он закутан, насквозь мокрое от пота, и в первую секунду Лу Гуану кажется, что он по ошибке заснул под кондиционером. Его шея неприятно зудит, и он неосознанно тянется к ней пальцами. Кожа под плотными патчами блокаторов горит огнем, и Лу Гуану требуются все внутренние ресурсы на то, чтобы не содрать их прочь. Это не безопасно в его положении — обнажать свои феромоны в мотеле. С тем же успехом он может выйти на улицу без одежды. В суде всем будет плевать на неприкосновенность чужого тела, и закон никогда не встанет на сторону омеги, с которым что-то случится. Лу Гуан силой воли отнимает руки от зудящей шеи и распахивает одеяло. Дрожащей рукой он касается внутренней стороны бедер, но кроме собственного пота ничего не обнаруживает. От мысли, что он все еще не течет, хотя ему уже невыносимо, Лу Гуана пробирает дрожь. Он тянется за бутылкой воды. Лу Гуан мальчик не глупый, и перед тем, как уединиться, провел определенный ресерч на тему одиночной течки. Запасся водой. Купил немного еды: в одной из статей писали, что голод индивидуален и многих, наоборот, тошнит, но все же рекомендовали купить заранее хотя бы сухофруктов. Прохладная жидкость стекает по пищеводу и падает в полупустой желудок. Сколько он спал? Лу Гуана отключило, едва голова коснулась подушки, и он проспал почти десять часов. Наручные часы показывают пять утра. Дойти до туалета оказывается тем еще квестом. Лу Гуан морщится от неприятного запаха, который следует за ним от самой спальни — душная вонь дешевого чистящего средства и ядреных химикатов. И именно в туалете Лу Гуана сгибает пополам, и он с негромким стоном оседает на кафель. Спазм сковывает его живот так неожиданно, что Лу Гуан едва не задыхается от боли. Рюкзак остался в комнате, а в нем и все обезболивающие — Лу Гуану не хватило ума предварительно вытащить таблетки на более доступные поверхности. Титаническим усилием воли Лу Гуан все же добирается до рюкзака. Живот тянет так невыносимо, что боль стекает, кажется, до самых кончиков пальцев ног. Лу Гуан понятия не имеет, нормально ли это и должно ли болеть все так сильно, или же его омега просто-напросто наказывает его за безалаберность, и следующие течки пройдут куда спокойнее. Найти таблетки получается не сразу. Они обнаруживаются под слоями ткани, которая на поверку оказывается… Лу Гуан замирает. Дрожащими пальцами он вытягивает из рюкзака футболку Чэн Сяоши и кладет ее себе на колени, не смея прикоснуться. Она пахнет. Она очень сильно пахнет Чэн Сяоши, его феромонами, его потом, его… она пахнет всем, что представляет из себя Чэн Сяоши, и невыносимая тоска затапливает Лу Гуана, когда он утыкается в колени и жадно вдыхает. ;;; — Я побуду здесь еще день, может, два и вернусь, — Лу Гуан старается придать голосу твердость. Его колотило больше суток, таблетки помогли снять спазмы лишь на несколько часов, а превышать рекомендуемую суточную дозировку в своем положении Лу Гуан не рискнул. Не хватало еще по собственной глупости в реанимации с отравлением оказаться. Чэн Сяоши на другом конце провода чем-то шуршит. Судя по всему, он все еще в постели, как и сам Лу Гуан, и шуршит его постельное белье. — Возникли… кое-какие сложности. — Температуру мерил? — голос Чэн Сяоши полон беспокойства. Укол вины за вчерашнюю грубость не заставляет Лу Гуана ждать. — Чуть-чуть спала, — отвечает Лу Гуан. Это правда. Жар и боль немного отпустили, и он искренне надеется, что это — хороший знак. — Тебе нужно больше пить воды. Какого хрена ты вообще поперся куда-то в таком состоянии? — Чэн Сяоши все-таки срывается на раздражение, и уголки губ Лу Гуана невольно приподнимаются: — Не бесись, я ничего не мог с этим поделать. Отработаю упущенное, когда вернусь, обещаю. — Да я же не о работе беспокоюсь, а о тебе. — Лу Гуан сглатывает. — Вечно ты так делаешь. Заставляешь переживать, но не даешь позаботиться. Почему ты такой? Лу Гуан не знает ответ. Все, что у него есть — багаж лжи и секретов, в которых он уже успел увязнуть так глубоко, что назад пути нет. По крайней мере он этот путь не видит. — Обещай, что позвонишь мне, если станет хуже, — требует Чэн Сяоши, когда Лу Гуан не отвечает. Лу Гуан стискивает в руках чужую футболку и снова утыкается в нее носом. Омега внутри него скулит, как раненое животное. Он пролежал с этим несчастным куском ткани все те часы, что находился в беспамятстве. Запах Чэн Сяоши немного успокаивал. Омеге Лу Гуана нравится запах Чэн Сяоши, и пропитанная чужим потом одежда — роскошный максимум, который Лу Гуан способен ему дать. — Лу Гуан, — голос Чэн Сяоши внезапно очень тихий. Вкрадчивый. — Я знаю, что я не соответствую твоим ожиданиям. Постоянно раздражаю тебя просто фактом своего существования. — Каждое его слово действует на Лу Гуана странно. Почему голос Сяоши вдруг так изменился?.. Лу Гуан неосознанно вдыхает запах чужой футболки глубже, и спазм — на этот раз не только болезненный, но тягучий, жаждущий, стягивает его живот, — но ты не чужой для меня человек, и ничто этого не изменит, — Чэн Сяоши делает паузу, во время которой все, что может делать Лу Гуан — это дышать. Его живот все еще тянет новым для него ощущением, и страшная догадка посещает измученный мозг Лу Гуана. — Я хочу, чтобы ты положился на меня, — продолжает негромко, но все так же вкрадчиво Чэн Сяоши, и Лу Гуан чувствует, как дрожь проходит рябью по бедрам, а дыхание становится тяжелым. — Я хочу тебе помочь, быть рядом, когда тебе плохо. Это служит финальным аккордом, и спустя сутки в полузабытьи Лу Гуан наконец чувствует, как его домашние шорты стремительно намокают сзади. Он распахивает глаза. Боль внизу живота уходит на задний фон и ей на смену приходит жгучая истома. Уму непостижимо, Чэн Сяоши даже находясь на расстоянии в несколько километров, умудряется выбить Лу Гуана из колеи! Ошеломленный, Лу Гуан переворачивается на живот. И делает это совершенно зря, потому что его эрекция плотно зажимается между телом и жестким матрацем, и Лу Гуану приходится закусить губу, чтобы не завыть. ;;; Следующие несколько часов становятся худшими в его жизни. ;;; Солнечный свет бьет наотмашь, и Лу Гуан щурится, привыкая. Трое суток в сумме он провел в темном душном номере мотеля, в теле все еще ощущается слабость, но в целом он чувствует себя немного лучше. По крайней мере из него больше ничего не вытекает, и ноги способны держать тело в вертикальном положении. Лу Гуану не хватило смелости заглянуть в глаза девушке на ресепшене, когда он отдавал ключ-карту, потому что то, в каком состоянии он оставил после себя номер, оставляло желать лучшего. Он аккуратно сложил изгвазданные бог знает в чем простыни и полотенца. Выбросил в урну пустые бутылки и упаковки из-под сухофруктов. Футболку Чэн Сяоши… что ж, будет лучше, если Чэн Сяоши больше никогда ее не наденет, поэтому ее Лу Гуан завернул в пакет и выбросил тут же, на задней стороне мотеля. Лу Гуан под дулом пистолета никому и никогда не сможет признаться в том, что он позволил себе сделать с бедным предметом одежды. …Когда Лу Гуан проходит половину маршрута — до дома он решает добираться пешком — начинается небольшой дождь. У него нет зонта, но до фотоателье остается всего минут десять ходьбы, поэтому Лу Гуан решает не тратиться лишний раз. Он и так отдал часть своей зарплаты на проклятый мотель, с тем же успехом он мог снять и альфу на ночь. Но, как справедливо заметил Чэн Сяоши, упертости и гордости Лу Гуану не занимать, и, судя по всему, они куда сильнее потребностей его омеги, поэтому Лу Гуан предпочитает скорбеть по впустую потраченным деньгам, нежели по утраченному достоинству. К сожалению, вселенная решает, что Лу Гуану недостаточно прилетело за последний месяц, поэтому он не успевает добраться до студии считанные минут пять от силы, как сверху на него обрушивается настоящий ливень. Было бы очень романтично бродить под проливным дождем посреди летнего дня, но конкретно сейчас Лу Гуана что-то не сильно тянет на романтику. — О господи, — Лу Гуан сталкивается с Чэн Сяоши практически нос к носу в дверях фотоателье и вымученно улыбается: — И тебе с добрым утром. Чэн Сяоши застывает в дверях, и Лу Гуану приходится щелкнуть перед его лицом пальцами: — Ты меня теперь на порог дома не пустишь? Чэн Сяоши поспешно отпрыгивает в сторону, пропуская. — Ого, ты течешь, — вместо приветствия произносит Цяо Лин, поднимаясь с дивана. Лу Гуан обмирает. Это невозможно. Течка закончилась, не может быть, чтобы… — С тебя вода течет, — Чэн Сяоши тут же материализуется откуда-то сбоку, хотя, кажется, только что был сзади. В его руках полотенце, и он принимается обтирать им Лу Гуана. Промакивает ему волосы, проходится по рукам, спине, бедрам, и Лу Гуана все еще остаточно потряхивает от этого непрошеного контакта. Благо, запах Чэн Сяоши больше не слышен так резко, как трое суток назад, а значит опасность миновала, и течка действительно позади. Каким образом Лу Гуан собирается проживать теперь это каждый раз — задачка помудренее загадки мироздания, но с ней предстоит справиться Лу Гуану из будущего. Лу Гуан же из настоящего смертельно устал и хочет есть. Чэн Сяоши оставляет его в покое, только когда полотенце промокает насквозь. — Я сделаю чай, — слышит Лу Гуан голос Цяо Лин, и она скрывается на кухне. Они с Чэн Сяоши остаются у ресепшена одни. Чэн Сяоши смотрит на Лу Гуана испытующе. Прикладывает руку к его лбу. Хмурится. — По крайней мере, температуры больше нет, — говорит наконец он и убирает ладонь. Чай оказывается на втором этаже. Самой Цяо Лин в комнате нет, и Лу Гуан страшно благодарен, что его не заставили устраивать приветственные семейные посиделки. Однако Чэн Сяоши — не Цяо Лин, и он не спешит дать Лу Гуану пространство. — Прости, что не брал трубку, — говорит наконец Лу Гуан, когда Чэн Сяоши закрывает за ними дверь спальни. — У меня были… — Сложности, я помню, — сухо заканчивает Чэн Сяоши, и Лу Гуан снова замолкает. Откровенно говоря, он так сильно вымотан, что выяснение отношений — последнее, чем он готов заниматься. Он принял душ в номере мотеля, но не прочь лечь в ванную на часик-другой в горячую воду, чтобы смыть с себя запах хлорки и дешевого геля для душа. Еще до смерти хочется переодеться. Хотя, он и сменил пропотевшую одежду, но все еще остается в том, в чем уходил из дома, а проклятой омеге внутри него хочется свежего и домашнего. И сухого, ради всего святого. Лу Гуан стягивает с себя брюки и уже было тянется к горлу кофты, как вспоминает про Чэн Сяоши, который все так же стоит позади него в дверях комнаты. Да уж, мозг Лу Гуана за три дня окончательно превратился в кисель. Лу Гуан отпускает свитер и оборачивается: — Пялиться будешь? Чэн Сяоши смотрит на него, кажется, вечность. Лу Гуан вдруг чувствует себя неуютно. — Что не так? — решает он пойти в нападение первым, когда ему так и не отвечают, но ни один мускул на лице Чэн Сяоши не дергается. — Снимай, — Чэн Сяоши кивает на его одежду. — Что, прости? — Лу Гуан невольно опешивает. Он не хочет, но этот тон… Он ненавидит то, как его омега готов вот-вот подчиниться. Но черта с два Лу Гуан так просто сдастся. Чэн Сяоши в два больших шага сокращает между ними расстояние, и Лу Гуан застывает. Запах Чэн Сяоши — горечь вместо карамели, словно сахар пережгли, а сандал забивается куда-то на дальний план, превращая сбалансированную композицию в хаос. Лу Гуан вцепляется пальцами в полы свитера, потому что понимает: так пахнет гнев. А его блядская омежья сущность боится. — А еще что мне сделать? — злость, словно щит, поднимается откуда-то из резервов, самому Лу Гуану неизвестных, — стриптиз тебе не оформить с окончанием? — выплевывает он, и глаза Чэн Сяоши недобро темнеют. Он смотрит на Лу Гуана несколько минут, выжидая. А Лу Гуан, кажется, забывает, как минуту назад умел дышать. Потому что они стоят так близко, почти нос к носу, и Чэн Сяоши сутулится, чтобы быть почти на одном уровне с ним, и Лу Гуану кажется, что он бы с удовольствием сжался и усох в эту самую минуту и превратился в ничто и нигде, потому что Чэн Сяоши, этот бестолковый альфа, чтоб его, даже не имеет представления, как не далее, чем сутки назад Лу Гуан… Длинные узловатые пальцы ныряют Лу Гуану за шею. Он так и стоит, как идиот, без брюк, и все самое сокровенное прикрыто лишь тонкой тканью нижнего белья и вязью свитера. Сердце Лу Гуана сбоит, клинит и едва не выпрыгивает из горла, когда чужая ладонь ложится на шею, и на безумным миг ему кажется, что Чэн Сяоши сейчас притянет его к себе для поцелуя. Что совершенно абсурдно и иррационально, но Лу Гуан ничего не может с этим поделать. Собственное тяжелое дыхание доносится словно со стороны, кровь грохочет в ушах и, кажется, он снова намокает, и… Чэн Сяоши оттягивает горловину его кофты в сторону. — Твою ма-а-ать, — выдыхает он дрожащим голосом, — Лу Гуан, что это?! И Лу Гуан забывает не только как дышать, но и как говорить. Чэн Сяоши смотрит прямо на его блокаторы. И он, к сожалению, далеко не подросток, и наверняка знает, что это. Шею неприятно тянет от давления ткани, и Лу Гуан непроизвольно морщится. Чэн Сяоши тут же отпускает руку, но не резко, а мягко, чтобы эластичной вязью не ударить кожу. Лу Гуан решает, что дальнейший цирк ни к чему, а одежда на нем все еще противно влажная, поэтому подцепляет наконец кофту деревянными пальцами, стягивает с себя через голову и отбрасывает в сторону. Еще один судорожный вздох Чэн Сяоши: — Боже, Лу Гуан… Лу Гуан больше не смотрит ему в глаза. Он разворачивается спиной, чтобы подойти к шкафу. Не глядя хватает первую попавшуюся футболку с полки и натягивает на липкое тело. Не задом наперед, и на том спасибо. На нем белье серого цвета, наверняка Сяоши и сзади всю картину маслом уже разглядеть успел. Жаркий стыд облизывает затылок. Он так и замирает, спиной к Чэн Сяоши, и врастает ступнями в пол. Тишину в комнате можно разрезать ножом, как торт. — Лу Гуан… — тихо начинает Чэн Сяоши, но Лу Гуан поднимает ладонь вверх, мол, заткнись, на минутку, умоляю. И Чэн Сяоши замолкает. Наконец Лу Гуан натягивает домашние штаны, прикрывая стыдливое пятно между ног. — Цяо Лин пока не говори, — тихо произносит он непослушным голосом и, минуя Чэн Сяоши, скрывается в ванной. И только при взгляде на себя в зеркало Лу Гуан наконец понимает: вся его шея выглядит, как поле боя. Видимо, он сам не понял, как в разгар забытья разодрал себе кожу в попытке снять проклятые блокаторы. Почему-то о том, что омеги имеют свойство впадать в безумие в попытках избавиться от всего, что подавляет их сущность во время течки, ни в одной из статей не писали. Бездари. Хоть самому садись и пиши, честное слово. — Я не специально, если что, а то сейчас напридумываешь там себе, что твой сосед имеет суицидальные наклонности, — бормочет он, когда Чэн Сяоши заходит следом за ним в ванную. Лу Гуан не стал закрывать дверь — знает, что эта суетливая сатана так просто от него не отцепится. Не теперь, когда вскрылись все карты. Чэн Сяоши скептически оглядывает его шею, но — спасибо небу — не подходит. Держится на расстоянии, словно Лу Гуан его ударит, подойди он ближе. Можно подумать, Лу Гуан способен при каких-то обстоятельствах поднять на него руку. — И когда ты собирался рассказать? — Чэн Сяоши первым нарушает тишину. Лу Гуан молчит. — Понятно, — Чэн Сяоши устало трет лицо рукой. — Ты хотя бы… господи, Лу Гуан, ты хотя бы представляешь, как я переживал, когда ты пропал? Лу Гуан не представляет. Он понятия не имел, что Чэн Сяоши обо всем давно догадался, и уходя — сбегая — в свое временное убежище, он не мог даже допустить мысли, что, когда будет разговаривать с Чэн Сяоши по телефону в разгар течки, тот будет прекрасно знать, в каком состоянии пребывает Лу Гуан. — Я думал, что ты… что ты должен быть с каким-то альфой, что у тебя есть план. — Ну, справедливости ради, план у Лу Гуана был. Совершенно отбитый и бесполезный, как выяснилось, но все же был. — И когда ты мне позвонил два дня назад, я… боже, я чуть с ума не сошел, когда понял, что ты один. Зачем ты так с собой? У Лу Гуана нет ответов на эти вопросы. Если бы были, он бы сейчас не стоял здесь с разодранной в мясо шеей после не самой удачной попытки пережить течку в одиночестве. — Давно догадался? — решает немного сменить вектор темы Лу Гуан и достает из шкафчика антисептик. — Достаточно, — пожимает плечами Чэн Сяоши, так и не сводя глаз с шеи. — Их нужно снять, — произносит он после небольшой заминки. Лу Гуан боится. Блокаторы можно носить до недели, а у него все еще нет никаких гарантий, что течка не решит возобновиться. Ни к чему источать ароматы течной омеги на весь квартал, если это действительно случится. Лу Гуан уже ничему не удивится. Его жизнь и так перевернулась с ног на голову за последний месяц. — Не стоит, — говорит он вслух. Чэн Сяоши мальчик не глупый, сам догадается. — Почему? — видимо, все же глупый. — Если течка возобновится, не хочу кричать об этом всему миру в рупор. Чэн Сяоши вздыхает. — Умрешь, но не попросишь помощи, да? Он сейчас серьезно? Помощи? Остатки гнева все еще вибрируют на кончиках пальцев Лу Гуана. — Чэн Сяоши, у юмора тоже должны быть разумные границы, помоги мне лучше не залить все вокруг, — у него так дрожат руки, что бутылек с антисептиком никак не получается открыть. Чэн Сяоши подходит ближе. Лу Гуан отмечает про себя тот факт, что Чэн Сяоши держался учтиво на расстоянии вплоть до того момента, пока Лу Гуан прямым текстом не попросил его помочь. Интересно. Чэн Сяоши открывает бутылек и протягивает Лу Гуану: — Тебе придется попросить меня о помощи. — Лу Гуан вздрагивает. — Сзади ты не увидишь, где обрабатывать, а там тоже все… весьма красочно. Плечи Лу Гуана расслабляются. Так речь о шее. Он заливает кожу перекисью, почти не глядя. Раны начинают пузыриться. Выглядит это все конечно максимально не привлекательно. От обилия жидкости патчи все же начинают отходить. Лу Гуан несколько раз матерится, но в конце концов сдается — придется наклеить свежие. Скрепя сердце он тянет за край один блокатор за другим. Те относительно легко отходят от кожи, открывая доступ к незащищенным более железам. Пальцы Лу Гуана трясутся все сильнее с каждым выброшенным в мусорку липким патчем. — Расточительство, — бурчит он в попытке сбросить напряжение, но краем глаза следит за реакцией Чэн Сяоши. Чэн Сяоши внимательно наблюдает за процессом, словно без его надзирательства что-то может пойти не так, но на запах Лу Гуана никак не реагирует. — Чувствуешь что-нибудь? — интересуется осторожно Лу Гуан. Чэн Сяоши подается вперед к шее. Принюхивается. Чужое дыхание обдает влажную после обработки кожу холодком, и Лу Гуан ежится. — Запаха почти нет, — говорит наконец Чэн Сяоши и снова отстраняется. — Это нормально, что он слабый, у тебя только что прошла течка. Он теперь будет нарастать по мере приближения начала следующего цикла, но сейчас я его почти не ощущаю. Лу Гуан таращится на Чэн Сяоши во все глаза. — Что ты так на меня уставился? Думаешь, я вообще тупой и не знаю таких базовых вещей? Вообще-то тебе тоже неплохо бы это знать, это все-таки о тебе. «Не обо мне, а о моем вторичном поле», — хочет огрызнуться Лу Гуан, но прикусывает язык. — Мне иногда кажется, что вы с Цяо Лин меня совсем за идиота держите. — Мы не держим, можешь идти, — парирует Лу Гуан, и впервые за вечер он видит, как маска Чэн Сяоши, с которой он встретил его под проливным дождем, наконец идет трещинами. Чэн Сяоши замирает на несколько мгновений с тюбиком мази в руке. А затем разражается смехом. Хохот отскакивает от кафеля, и при взгляде на него что-то больше, легкое и воздушное разрастается у Лу Гуана в груди. Как, ради всего святого, ему вообще могло прийти в голову, что Чэн Сяоши бросит его, узнав, что он омега? Вот он, Чэн Сяоши. Все знает, и знает уже давно (у Лу Гуана не хватает пока духу выведать подробности, но он обязательно это сделает позже), и он не уходит. Он все так же преданным псом стоит рядом и помогает Лу Гуану зализать раны. — Давай, этот кошмар нужно полечить, — отсмеявшись, наконец произносит Чэн Сяоши, смаргивая слезы, — боже, ты меня в могилу сведешь однажды своими выходками. Лу Гуан бы ответил ему тем же. И он покорно терпит, пока Чэн Сяоши накладывает мазь на поврежденные участки. — Никогда больше не поступай так с собой, — тихо и на удивление снова серьезно произносит Чэн Сяоши, когда мягкий бинт, сложенный в несколько раз квадратиком, бережно касается железы. Лу Гуан молча кивает. Вообще-то, он даже не помнит, как это делал, но все же решает не спорить. Не хочет портить момент. Чэн Сяоши не отпускает его по меньшей мере полчаса, до тех пор, пока не убеждается, что все гематомы обработаны и надежно спрятаны под бинтами. — Долго так ходить нельзя — нужно, чтобы ранки подсохли. Придется что-то придумать, иначе наши клиенты решат, что я тебя в постели душу. ;;; Чэн Сяоши смотрит на него долго. Очень, очень долго и очень озадаченно. — Ты хочешь… — начинает было он, но снова замолкает. Хлопает глазами. Но к его чести, не краснеет и не заходится смущением, как Лу Гуан предполагал. Лу Гуан пришел к этому далеко не сразу. Сказать начистоту, ушло добрых четыре недели, не одна дюжина бессонных ночей и столько же потных снов с обрывками воспоминания той самой ночи, где Чэн Сяоши по телефону уверял Лу Гуана, что на него можно положиться, пока сам Лу Гуан умирал от вожделения среди простыней. И только спустя месяц после этого незабываемого опыта Лу Гуан наконец понимает: он не готов его повторить. Весь месяц, с момента, как Лу Гуан совершил свой незапланированный каминг-аут, Чэн Сяоши… просто остается Чэн Сяоши. Все так же бесит временами, тупит, где не надо, но заботится, готовит вкусную еду на двоих и следит за тем, чтобы Лу Гуан не забывал выпивать суточную норму воды. В общем — делает в точности все то же самое, что делал и раньше. Цяо Лин же… ну, Лу Гуан примерно такой реакции и ожидал. Она вежливо поинтересовалась, ознакомлен ли Лу Гуан с контрацепцией и спросила, совпали их циклы с Чэн Сяоши или еще нет, поскольку, как правило, в парах циклы течки и гона синхронизируются. У Лу Гуана вместо ответа на этот вопрос чай пошел носом, а Чэн Сяоши хохотал так, что Лу Гуан всерьез обеспокоился, как бы его ни пришлось везти в больницу, чтобы вколоть транквилизаторы. — Цяо-зце, мы не спим, — просипел Лу Гуан, когда откашлялся и принялся вытирать со стола чайно-молочную лужицу. — А, еще нет? Ладно, — с самым невозмутимым видом ответила Цяо Лин, и истерика Чэн Сяоши началась по второму кругу. …И вот Лу Гуан стоит напротив Чэн Сяоши, это разгар рабочего дня и между ними стойка ресепшена. — Да, я хочу попросить тебя провести следующую течку со мной, — терпеливо повторяет Лу Гуан все с самого начала. — Это проблема? Или у тебя нет опыта с омегами в их период? Чэн Сяоши запускает в волосы ладонь и чешет затылок. Оу. — И правда нет, — резюмирует Лу Гуан и не знает, радоваться ему этой новости или плакать, потому что, опыт Чэн Сяоши ему бы не помешал… с одной стороны. А с другой — его собственническая часть ликует, потому что, ну… возможность стать первым подобным опытом странным образом льстит. — Просто я не хотел проводить период с кем-то, кто мне безразличен, — поясняет Чэн Сяоши и это звучит настолько приторно, настолько… в стиле Чэн Сяоши, что Лу Гуан даже не удивляется. — Погоди, а твой гон? Чэн Сяоши отрицательно качает головой. Признаться, другого Лу Гуан и не ожидал, но все же где-то в глубине души надеялся, что Чэн Сяоши не приходилось проживать это все в одиночестве. Воспоминание о том, как он сам умирал на пропахших хлоркой простынях мотеля, все еще слишком свежо. Но теперь, имея все вводные данные, Лу Гуану вдруг думается, что его просьба аморальна. Чэн Сяоши относится к этому слишком серьезно, не как к физической потребности, и это сбивает с Лу Гуана всю прежнюю решимость. Он просто не имеет права просить о подобном. По крайней мере, он не имеет права просить об этом такого человека, как Чэн Сяоши. Лу Гуан устало трет лицо ладонью. В целом, у него все еще есть альтернатива. Возможно, он все же может выделить нужную сумму из бюджета на то, чтобы раз в несколько месяцев позволять себе… платную руку помощи. В конце концов, его цикл рано или поздно нормализуется, и потребность в этом не будет такой беспорядочной и непредсказуемой, как сейчас. Ему просто нужно перетерпеть, вот и все. — Я понял, — говорит наконец Лу Гуан, — прости за эту просьбу, это была ужасная ид… — Я согласен, — перебивает Чэн Сяоши, и Лу Гуан замирает. Чэн Сяоши тоже, и они смотрят друг на друга молча. О. О-о-о. — Ты… ты правда не против? Чэн Сяоши кивает. Что-то внутри Лу Гуана заметно расслабляется. — Ты же понимаешь в полной мере, о чем я тебя прошу, верно? Мы должны дойти до самого конца, понимаешь? То есть… — Лу Гуан, я знаю, что такое полноценный секс. Я понимаю, о чем ты меня просишь. — Хорошо, ладно. Славно, — Лу Гуан чувствует, как жар поднимается по задней стороне шеи. Конечно, Чэн Сяоши понимает. Ему двадцать два, он наверняка сексуально активен. Лу Гуану не о чем переживать. Он отбрасывает в сторону мысль о том, с кем и при каких условиях Чэн Сяоши мог набираться опыта. — Тогда нам нужно подготовиться. Во-первых, я хочу попросить тебя провериться. Не хочу, чтобы ты притащил ко мне какую-нибудь заразу от… от кого-то. — Лу Гуан, у меня никого не было. Вообще. Ни разу. В смысле ни-ког-да. Лу Гуан застывает. Этот вечер точно доведет его до нервного срыва. — Вот как, — выдыхает он. И чувствует, как странное уютное чувство зарождается где-то в груди. Словно… словно его омега собирается заурчать. Лу Гуан заталкивает это желание поглубже и берет себя в руки. Нашел тоже время. — Славно, — он прокашливается, — но справка все равно будет не лишней. — Ладно, — спокойно соглашается Чэн Сяоши. — Что-то еще? — Да. Я… — у них сегодня вечер откровений, так что Лу Гуан решает, что ему тоже придется выложить все карты. — У меня тоже никого не было, поэтому нам придется… изучить матчасть. Глаза Чэн Сяоши расширяются. — Уроки? — Типа того. — И как ты это видишь? Лу Гуан уже думал об этом. Идея о том, чтобы смотреть порно вместе с Чэн Сяоши, не внушает ему доверия, потому что Лу Гуан не уверен, что откровенное видео не пробудит его постыдные инстинкты раньше времени. Он доверяет Чэн Сяоши, но он не доверяет сам себе. — Я отправлю тебе видео, и ты его изучишь. Самостоятельно. Чэн Сяоши задумчиво жует губу некоторое время и только после этого кивает. — И предохранение… об этом тебе не придется беспокоиться, я все подготовлю и… — Лу Гуан делает глубокий вдох, — и себя тоже подготовлю. Впервые с начала их максимально неловкого разговора Чэн Сяоши хмурится: — Что ты имеешь в виду? — Я растяну себя перед тем, как мы начнем, об этом тебе не нужно переживать. — Нет. Неожиданный протест заставляет Лу Гуана примерзнуть к полу. Это звучит так… властно, что он чувствует иррациональное желание прижать уши к голове. У него даже ушей нет, господи. — Я хочу позаботиться о тебе от начала до конца, раз уж мы собрались это делать, — добивает его Чэн Сяоши. Ох. Этот засранец точно доведет Лу Гуана до сердечного приступа. Лу Гуан заторможенно кивает на это, и лицо Чэн Сяоши смягчается. Он протягивает вперед ладонь и обхватывает запястье Лу Гуана. — Тебе не нужно заботиться обо всем на свете самому, окей? Оставь мне хоть что-то. А то у меня складывается впечатление, что ты просто хочешь воспользоваться моим телом. Вообще-то… именно это Лу Гуан и собирается сделать. Поэтому он аккуратно высвобождает руку из чужой хватки: — Чэн Сяоши, это просто физиология. Не стоит придавать этому такое значение. Эмоция на лице Чэн Сяоши нечитаемая. Однако в конце концов его лицо расслабляется: — Как скажешь, — он улыбается. — Тогда что насчет других прелюдий? Поцелуи? Ласки? — Без поцелуев, — Лу Гуан не смеет посмотреть в этот момент на Чэн Сяоши, но это он решил для себя сразу. Течка — физическая потребность его проклятого организма. Поцелуи — эмоциональная привилегия. Он не может просить об эмоциональной привязанности, когда суть их договоренности изначально строится на удовлетворении омеги Лу Гуана. Омега Лу Гуана проживет без нежностей, не обломится. …Лу Гуан кидает ссылку на видео в этот же вечер. Он лежит на верхнем ярусе собственной кровати и отсылает нужный ролик в вичат Чэн Сяоши. Просто ссылку. Даже на смайлик скупится. Ему удалось найти более-менее приличный ролик. Возможно, актеры на видео скреплены тоже своего рода договором, но происходящее на экране выглядит таким поразительно бездушным, почти механическим, что Лу Гуан сразу понимает: это именно то, что им нужно. Минимум сантиментов — минимум рисков. Чэн Сяоши снизу не подает ни звука, хотя Лу Гуан видит: сообщение прочитано. ;;; Вообще-то в эту минуту наилучшим трамплином для обоих могли бы послужить именно поцелуи, однако Лу Гуан — его рациональная часть — уже выставил условие, поэтому придется импровизировать. Он вытаскивает из кармана шорт пачку презервативов. С глухим звуком коробок падает на постель между ними. Взгляд Лу Гуана прикипает к лицу напротив. Глаза Чэн Сяоши на секунду темнеют, а его кадык подпрыгивает, и этого оказывается достаточно, чтобы низ живота Лу Гуана стянуло сладким спазмом. Формально его цикл еще не начался, и будь он здоровым омегой, это бы произошло не раньше, чем через пару недель, но Лу Гуан не является здоровым по определению, и меньше всего ему хотелось бы, чтобы его застали врасплох. Так что, когда его живот начало тянуть первыми спазмами, он решил не ждать с моря погоды и пришел к выводу, что лучший способ в его ситуации — идти на опережение. Его цикл сбит в любом случае, так что ничего страшного, если под влиянием феромонов альфы течка начнется, когда ее спровоцируют. — Сядь ближе, — максимально твердым голосом, на который способен в данный момент, требует Лу Гуан, стряхивая странное наваждение. Чэн Сяоши подсаживается к нему, отодвигает презервативы в сторону, и тогда Лу Гуан одним решительным движением седлает его. Чэн Сяоши охает. — П-подожди, вот так сразу? — Чэн Сяоши панически смотрит на Лу Гуана, который ерзает, пытаясь усесться поудобнее на его бедрах. — Что? — недовольно спрашивает Лу Гуан. — Хочешь отказаться? От мысли, что Чэн Сяоши сейчас даст заднюю, его едва не прошибает холодным потом, но Лу Гуан давить не станет. Он с самого утра на взводе, и если Чэн Сяоши собирается отступить, то лучше ему сделать это сейчас, когда ничего толком не началось. Омега внутри Лу Гуана от этой мысли выпускает когти, но Лу Гуан стойко это игнорирует. — Н-нет, не хочу, — поспешно и запинаясь о буквы, отвечает Сяоши. — Просто я не ожидал, что ты… ну, — Чэн Сяоши сглатывает. — Ладно, продолжай, — наконец прерывает он поток своих путанных мыслей, и Лу Гуан кивает. Ему и самому не просто. А именно поэтому для них обоих будет лучше, если они не будут тянуть. Это нужно сорвать, как пластырь. То, что этот пластырь может открыть рану куда серьезнее, чем Лу Гуан предполагает, он старается не думать. Лу Гуан видит, как пальцы Чэн Сяоши стискивают простыни по бокам от их бедер. — Ты можешь трогать меня, Чэн Сяоши, — говорит он, — руками, — уточняет, немного подумав. Чэн Сяоши судорожно кивает: — Понял. И отрывает руки от несчастных простыней, чтобы положить их ладонями на бедра Лу Гуана. Незнакомая прежде тяжесть запускает толпу мурашек вниз по ногам. Ух ты. Они, на секундочку, все еще в одежде, но жар чужих ладоней ощущается даже сквозь ткань. Самое время исправить эту оплошность. Скорее начнут, скорее закончат. Лу Гуан подцепляет края футболки и стягивает ее через голову. Руки мелко трусятся, когда он кладет их на плечи Чэн Сяоши. Зрачки Чэн Сяоши расширяются, прикипают к обнаженному торсу перед ним. Лу Гуан буквально ощущает, как кожа на его груди плавится под чужим взглядом. — Кстати, ты ни разу не сказал, как я пахну, — вспоминает Лу Гуан. Откровенно говоря, он боится задавать этот вопрос, но любопытство все же берет верх. Его шея неприкрыта уже больше месяца, но ни разу Чэн Сяоши не сделал ни комплимента, ни замечания, в общем — абсолютно ни слова не сказал в адрес феромонов Лу Гуана. Скулы Чэн Сяоши очаровательно краснеют. Едва заметно его ноздри дергаются, и он улыбается: — Вкусно. Желудок Лу Гуана делает кульбит. Для Чэн Сяоши он пахнет вкусно. — Ты пахнешь, как… — Чэн Сяоши подается вперед, сокращая расстояние, но останавливается в нескольких сантиметрах, не касаясь носом кожи Лу Гуана, — как пахнет в той европейской кондитерской на конце улицы, помнишь? Там всегда пахнет выпечкой и… чем-то еще, но я не знаю точно, чем, это вроде яблочный пирог или… прости, я не очень разбираюсь в европейской кухне. Он краснеет еще сильнее, словно говорит о чем-то слишком непристойном, и это заставляет Лу Гуана проглотить бурлящий в горле смех. Надо же. Когда секс и порнографию обсуждали, он не смущался, а как про запах кондитерской заговорили, так зарделся, как ранетка на ветру. — И все? Просто выпечка? — Лу Гуан скептически приподнимает бровь, — не густо. — Не все, — Чэн Сяоши снова ведет носом, но и на этот раз не касается кожи, — еще есть что-то цветочное. — Какие именно цветы? — Я не знаю. Лу Гуан молчит. Чэн Сяоши тем временем красный уже до самых корней волос. — Прости, я не силен в таком, ты же знаешь. Это слишком сложно для меня. Но это очень вкусно, очень… очень. Лу Гуану приходится призвать все свои внутренние силы, чтобы не прыснуть. Нет, правда, это же потешно: Чэн Сяоши — альфа, а съеживается перед омегой, когда они буквально собираются сделать самое откровенное, что только могут сделать два человека. — Я не хотел тебя задеть, Чэн Сяоши, — он поднимает ладонь, чтобы убрать с лица напротив волосы, — это не важно. Это даже мило. И мне на самом деле наплевать, как именно я пахну. Главное, что тебе нравится. Даже здесь Чэн Сяоши оказывается простым, как монетка юаня. От него самого пахнет так понятно, даже можно сказать, примитивно, однако именно эта простота и примитивность и привлекают омегу внутри Лу Гуана. А от Лу Гуана, оказывается пахнет чем-то сложным для понимания Чэн Сяоши. — Очень нравится, — Чэн Сяоши весь подбирается и ластится лицом под его ладонь. Вот теперь лед наконец трогается. — Хочешь… еще понюхать меня? — осторожно предлагает Лу Гуан, и Чэн Сяоши кивает. Он подается носом вперед, и Лу Гуан мягко толкает его затылок рукой. Теплый нос касается кожи на шее. Чэн Сяоши шумно втягивает воздух. Его пальцы впиваются в бедра Лу Гуана. Носом Чэн Сяоши ведет вверх по шее, трется им под челюстью, прямо там, у железы, и дышит так горячо, что Лу Гуану кажется, что на коже остается конденсат. — Нравится? — негромко спрашивает он, запуская пальцы под резинку на затылке Чэн Сяоши и тянет ее к кончику. Черные волосы рассыпаются, и Чэн Сяоши — очень тихо, на грани слышимости — глухо стонет. Он трется носом о кожу Лу Гуана, кажется, целую вечность, прежде чем наконец отстраняется, и Лу Гуан видит, как медовые радужки топит черным зрачком. Вот теперь Лу Гуан действительно видит перед собой альфу. — Хочешь тоже? — Спрашивает Чэн Сяоши, и его голос… он звучит так же, как звучал тогда, в трубке телефона. Лу Гуан делает мысленную пометку подумать об этом позже, но сейчас он просто кивает в ответ. От одного взгляда на шею Чэн Сяоши его рот наполняется слюной, и прежде, чем Лу Гуан успевает скривиться от этой животной мысли, которая словно бы ему самому и не принадлежит, Чэн Сяоши запускает пятерню в его волосы и притягивает к своей шее. Лу Гуан не успевает даже морально подготовиться, как его ноздри уже втягивают запах прямо из железы Чэн Сяоши. О господи. Странный утробный звук касается его ушей, и Лу Гуан не сразу понимает, откуда он идет. А когда понимает, то его уши и шея стремительно теплеют. Он урчит. И судя по всему, от Чэн Сяоши это тоже не укрывается. Лу Гуан впивается пальцами одной руки в плечо Чэн Сяоши, а другой сжимает в кулак волосы на его голове. Сладкий запах жженого сахара и пряный аромат сандала заползают в его нутро, превращая разум в белый шум. Тревога и нервозность, которые не отпускали Лу Гуана не то, что с утра, а кажется всю его жизнь, наконец уходят на задний план. Он придвигается на коленях Чэн Сяоши ближе и наконец чувствует первое смелое касание к своей коже, когда одна ладонь Чэн Сяоши исчезает с его бедра и ложится на спину, прижимая. И в этот момент пьянящей близости желание лизнуть шею Чэн Сяоши вдруг становится просто невыносимым. А это может считаться поцелуем?.. Какое упущение, что они забыли обсудить этот момент. Какое упущение, что мозг Лу Гуана вообще додумался до каких-либо рамок. Он ведь сам своим собственным (бестолковым) ртом сказал, что против поцелуев, поэтому это просто будет нечестно, несправедливо, не… Кожа Чэн Сяоши оказывается соленая. Лу Гуан несильно прихватывает ее зубами, царапает, и его тело растекается в чужих объятиях. Кажется, урчание становится громче. Чэн Сяоши прижимается щекой к его макушке, трется о нее, пока Лу Гуан принимается бесстыдно вылизывать его шею. — Л-Лу Гуан… — на тихом, рваном выдохе. Пальцы в волосах Лу Гуана сжимаются сильнее, Лу Гуан в ответ непроизвольно сжимает между своих бедер бедра Чэн Сяоши, и рука на его спине сползает прямо на… Верно. Прямо на его задницу. (И когда он успел ее отклянчить так бесстыдно назад?) И крепко сжимает. Лу Гуан стискивает зубы, чтобы не застонать, и, к своему стыду, чувствует, как между ног намокает. Вот теперь его течка началась. — Лу Гуан, ты… ты так хорошо пахнешь… — Чэн Сяоши захлебывается стоном, продолжая мять его ягодицу сквозь тонкую ткань домашних шорт, пока Лу Гуан языком рисует круги вокруг желёз Чэн Сяоши на его шее, то прикусывая, то снова проводя лишь губами. И дышит, дышит, не может никак надышаться. Еще больше влаги образуется между его ног. Запах Чэн Сяоши обволакивает, и Лу Гуану остается только гадать — почувствует ли он его вкус через поцелуй? Смешаются ли их вкусы вместе, и как это будет? — Ты тоже хорошо пахнешь, — наконец снисходит до комплимента Лу Гуан и чувствует, как Чэн Сяоши под ним крупно вздрагивает. Омега урчит еще настойчивее. Лу Гуан не замечает, как в какой-то момент его тело выгибается дугой, а пах притирается к паху. Сквозь слои ткани пробивается жар. Он действует на чистой интуиции и, судя по сбившемуся шумному дыханию почти у самого уха, понимает, что не прогадал. — Лу Гуан… — звучит совсем беспомощное. Чэн Сяоши врезается пальцами в его ягодицы, таз Лу Гуана качается вперед, выгибаясь, притираясь, влага стекает по бедру, живот стягивает узлом. Дыхание Чэн Сяоши учащается. Выдохи становятся хриплыми. Под пальцами на ягодице наверняка расцветают синяки в этот самый момент, потому что Чэн Сяоши вминает пальцы так крепко и глубоко, словно пытается кожей коснуться кожи, минуя ткань шорт и белья. Возможно, Лу Гуану стоило раздеться полностью. Лу Гуан и сам не понимает, как они к этому приходят, но в какой-то момент он прикусывает шею Чэн Сяоши и, кажется, снова, словно в бреду, шепчет что-то про то, как ему вкусно. В ответ на это Чэн Сяоши резко вжимает Лу Гуану в себя за ягодицу, а другой рукой сильно давит на затылок, и наконец дергается всем телом со стоном и резко замирает. Они застывают в этом положении — ладонь одной руки Чэн Сяоши крепко держит Лу Гуана за ягодицу, пальцы другой руки стискивают волосы на его макушке практически до боли. Наконец Чэн Сяоши отмирает первым. Выпутывает пальцы из волос, мягко приглаживает, словно в извинение, и Лу Гуан отрывается от его шеи. Ниточка слюны тянется от его губ к блестящему раскрасневшемуся пятну под челюстью. — Прости, — Чэн Сяоши густо заливается краской, когда их взгляды встречаются. — Я же… я же говорил, что у меня никого раньше… Чэн Сяоши не договаривает. Лу Гуан моргает несколько раз прежде, чем до него доходит. Прежде, чем он понимает, почему Чэн Сяоши резко остановился. Чэн Сяоши кончил. От языка Лу Гуана на его шее. Они даже не мастурбировали. Лу Гуан тверд еще с момента, как Чэн Сяоши начал распевать ему дифирамбы о его запахах, но слабого трения об одежду явно недостаточно, чтобы добраться до края. Но, видимо, Чэн Сяоши этого оказалось слишком. — Все хорошо, правда, — поспешно говорит Лу Гуан, когда Чэн Сяоши смотрит на него так, словно вот-вот заплачет, — все замечательно, у нас еще вся ночь впереди, — его приоткрытые губы раскраснелись — видимо, он пытался сдерживаться, терроризируя несчастную кожу зубами, и на секунду Лу Гуан испытывает нестерпимый порыв — прижаться к этим губам, чтобы доказать, что все действительно в порядке и Чэн Сяоши не о чем переживать, но… Блядский уговор. Лу Гуан уже практически ненавидит себя и свою любовь к правилам. Однако есть и другой способ показать, что все более чем прекрасно. — Если ты забыл, у меня течка, и… — Лу Гуан привстает на коленях, берет ладонь Чэн Сяоши и заводит за спину. Резинка на его домашних шортах достаточно слабая, чтобы без проблем можно было оттянуть ее в сторону и запустить обе их ладони под одежду. Как Лу Гуан справедливо заметил, у него течка, и от одной мысли, что Чэн Сяоши кончил от одного лишь его языка, Лу Гуан… течет. Он прижимает ладонь Чэн Сяоши к мокрой насквозь ткани своего белья, и глаза Чэн Сяоши темнеют. Лу Гуан убирает руку из шорт, но Чэн Сяоши свою — нет. Он гладит ладонью вдоль белья, прямо там, где под тканью из Лу Гуана обильно вытекает густая смазка. Прямо в эту самую минуту. Лу Гуан стискивает пальцы на плечах Чэн Сяоши. Пусть у него тоже синяки остаются, раз уж на то пошло. Не одному же Лу Гуану потом ходить, как расписная ваза. До Лу Гуана вдруг в полной мере доходит весь смысл происходящего, и то, что они все еще не добрались до главного блюда, а судя по безумным глазам напротив — Чэн Сяоши, кажется, думает об этом же. Если, конечно, он вообще способен в эту минуту о чем-то думать. Видимо, пришло время начать сервировку. Лу Гуан осторожно освобождается из объятий Чэн Сяоши и не без небольшой возни встает с его колен. Чэн Сяоши смотрит на него так, словно едва узнает человека перед собой. Лу Гуан не знает, что можно сказать и нужно ли что-то вообще, поэтому так же молча стаскивает с себя шорты. Они падают к лодыжкам. Стянуть насквозь мокрое белье сложнее, но и с этим он тоже вполне себе справляется. Влажную разгоряченную кожу обдает прохладой. Лу Гуан остается стоять перед Чэн Сяоши полностью обнаженным. — Как… — Лу Гуан прокашливается, потому что, оказывается, в его горле Сахара. Чэн Сяоши смотрит на него снизу вверх, в глазах нет ничего, кроме банальной животной жажды, — как тебе будет удобнее сделать это? — Лу Гуан, я… — начинает Чэн Сяоши, но обрывается на полуслове, — могу я сначала… можно я… я хочу…. Лу Гуан, у которого и без того нервы натянуты, как струна, вскидывается: — Господи, Чэн Сяоши, если ты сейчас же не начнешь выражаться прямо и без заиканий, я вышвырну тебя из кровати, ясно? Вот теперь он опустился до прямых угроз. Просто великолепно. Как же низко он пал. Лу Гуан замолкает, пристыженный собственной грубостью, но судя по лицу Чэн Сяоши, расстроенным он не выглядит. Разве что немного смущенным. — Я хочу тебя вылизать, — произносит Чэн Сяоши на одном дыхании, и Лу Гуан… Он всегда был немногословным, верно? Так что нет ничего удивительного, что сейчас он захлебывается вздохом, и концепция речи вымывается из мозга так стремительно, словно Лу Гуан в принципе немой с рождения. Не то чтобы он против, но… Осознав свою сущность еще в девятнадцать, Лу Гуан понимал: некоторым предметам суждено оказаться там, где им не совсем место. Но язык Чэн Сяоши… даже для достаточно живого ума и богатой фантазии Лу Гуана это — слишком смелая затея. И все же мысль о том, с каким вожделением Чэн Сяоши это произносит, как его глаза едва могут фокусироваться на Лу Гуане в эту минуту — это заставляет Лу Гуана… хотеть. И вишенкой на торте — запах. Желание Чэн Сяоши пахнет, насыщенный аромат его феромонов забирается Лу Гуану в самое нутро, тяжело оседает в альвеолах, и его голова, всегда полная роящихся мыслей, становится ватной. У Лу Гуана нет и толики сомнений в том, что Чэн Сяоши говорит правду. — Д-давай не сегодня, — сдавленно выдает он прежде, чем его измученный возбуждением мозг отключится окончательно, — давай только пальцами, ладно? Я не готов к… к таким экспериментам, — Лу Гуан сам не верит в то, что говорит, но тем не менее Чэн Сяоши кивает: — Хорошо, только пальцы, — негромко соглашается он. Разочарование в его глазах заставляет Лу Гуана испытать физическую боль. Омега внутри него злится, и в ответ на эту злость болезненный спазм опоясывает низ живота. Лу Гуан выдыхает сквозь сжатые зубы. Довелось же разделить свое тело с настолько упертым созданием, а. — Тогда ты не мог бы, — Чэн Сяоши отсаживается на край кровати, освобождая место, — повернуться ко мне спиной? — судя по торопливому тону от Чэн Сяоши не укрывается то, как Лу Гуана перекосило, — так нам обоим будет удобнее, и… — он отводит глаза в сторону, — думаю, тебе будет проще расслабиться, если ты не будешь видеть меня. На этот раз укол боли, который бьет Лу Гуана в самое сердце, не имеет ничего общего с его омежьей сущностью. Однако это не самый подходящий момент для сеанса психотерапии, поэтому он покорно забирается на постель и укладывается на живот. Но прежде, чем он успевает лечь, Лу Гуан чувствует, как под его бедрами оказывается подушка. — Это еще зачем? — вымученно стонет он, когда член проезжается прямо раскрытой головкой по ткани наволочки. Лу Гуан непроизвольно делает пару фрикций бедрами, потираясь, и тут же понимает, что ответа на свой вопрос уже не требуется. — Тебе так приятнее будет, — поясняет Чэн Сяоши. Подумать о том, откуда именно Чэн Сяоши это известно, и сколько раз он делал это со своей собственной подушкой, Лу Гуан не успевает, потому что в следующую секунду его бедра обхватывают сильные ладони, приподнимают и разводят в стороны. Задница Лу Гуана оказывается бесстыдно задрана вверх. Лу Гуан давится словами. И, к своему стыду, чувствует, как еще большее количество смазки толчками выдавливается из его прохода, стекая вниз по мошонке и бедрам. И судя по судорожному вздоху сзади, Чэн Сяоши тоже проводит очевидную причинно-следственную связь между своими действиями и реакцией тела Лу Гуана. Вот же паршивец, когда не надо, его мозг работает как часы. — Скажи, если будет больно. И вновь Лу Гуану не удается вербально среагировать на это, потому что его мокрого входа касается палец, и все слова напрочь вылетают из разума. Это всего лишь мягкое касание, даже без намека на давление — Чэн Сяоши лишь поглаживает подушечкой размягченные мышцы и делает это так преступно нежно, что Лу Гуан тихо скулит в подушку, где-то отдаленно надеясь, что этот момент слабости останется незамеченным. Видимо, Чэн Сяоши действительно слишком увлечен открывшейся перед ним задачей, потому что он ничего не говорит. И тогда Лу Гуан наконец чувствует давление. И огосопдибожемой как же это хорошо. Его бедра инстинктивно дергаются навстречу такому долгожданному проникновению, но Чэн Сяоши держит Лу Гуана достаточно крепко, чтобы Лу Гуан не мог сдвинуться с места ни на миллиметр. Возможно, Лу Гуан недооценивает альфу, с которым согласился разделить ложе. — Не больно? — осторожно интересуется этот самый альфа, и Лу Гуан лишь мычит в ответ что-то отдаленно похожее на отрицание, слишком занятый тем, чтобы не сорваться и не начать аккомпанировать действиям Чэн Сяоши самими недостойными звуками из своего арсенала. Чэн Сяоши считывает это как положительный ответ и толкается пальцем глубже. Он входит совершенно беспрепятственно, спасибо обилию смазки, и затем вновь вынимает до конца. Лу Гуан уже хочет было возмутиться, но затем два пальца сразу толкаются в его нутро на всю длину, и он стискивает простыни пальцами. Кажется, он слышит хруст разодранной ткани. Почему, блядь, это так приятно?! Движения Чэн Сяоши неторопливые, не грубые, и Лу Гуану лишь остается гадать, каких усилий Чэн Сяоши стоит сдерживать альфу внутри себя, который наверняка не рад такой размеренности. Откровенно говоря, внутри Лу Гуана все тоже изнывает от нетерпения, но это его первый опыт, и несмотря на ошалевшие гормоны, где-то на задворках ему все еще немного не по себе от происходящего. Чэн Сяоши плавно погружает пальцы снова и снова, фаланга за фалангой, позволяя нежным стенкам смыкаться вокруг, жадно затягивая внутрь. Смазка обильно стекает по бедрам, Лу Гуан уверен, что подушка под ним уже мокрая насквозь. Вместе с тем шлейф аромата Чэн Сяоши становится все более навязчивым, словно кто-то жарит сахар прямо тут, перед носом Лу Гуана, хотя фактически все, что ощущает Лу Гуан носом — это подушка, в которой он топит тихие выдохи на каждой фрикции пальцами. И наконец это происходит. Случайность ли это или же Чэн Сяоши умудряется сквозь пелену желания добраться до рациональной части своего разума, но пальцы внутри Лу Гуана сгибаются. То, что он не вскрикивает, можно списать лишь на чудо. Лу Гуан раскрывает рот в немом стоне, чувствуя, как истекает спереди и сзади одновременно, и завтра он наверняка будет ежиться от отвращения, когда закинет постельное белье в стирку, но сейчас факт остается фактом — Чэн Сяоши надавливает на его простату, и поясница Лу Гуана выгибается. Чувствительный член проезжается по ткани наволочки, пачкая предэякулятом. Будто бы несчастной подушке и без этого мало жидкостей. — Господи… — раздается сзади и остается только гадать, какое выражение сейчас приняло лицо Чэн Сяоши. — Лу Гуан, ты такой красивый, — шепчет он сзади и это заставляет Лу Гуана выгнуть поясницу еще сильнее, словно бы каждый слог, каждая буква ударили прямо в его простату. Лу Гуан задушено стонет, глаза зажмуриваются до искр, неконтролируемая волна удовольствия прокатывается вниз по бедрам до самых пят, и когда пальцы надавливают на простату еще раз, Лу Гуана сотрясает в первом оргазме. Он дрожит так, словно его ударило электрошоком, тело обмякает, и Лу Гуан теряет точку опоры, заваливаясь на грудь. Колени расползаются в стороны, гиперчувствительная головка члена утопает в подушке под ним, и Лу Гуан тихо стонет от дополнительной стимуляции. В голове блаженная пустота, и весь мир сужается до ощущения пальцев Чэн Сяоши, вокруг которых все еще сокращаются его мышцы. Но, к ужасу Лу Гуана, возбуждение спадает лишь на считанные пару минут. Стоит Чэн Сяоши возобновить ласку и огладить свободной ладонью ягодицу, как Лу Гуан чувствует новую волну спазмов внизу живота. Но на этот раз у омеги внутри него видимо иссякает наконец терпение, потому что пальцев резко становится недостаточно. Они кажутся почти издевательством, насмешкой, когда Лу Гуан прекрасно знает, что Чэн Сяоши способен дать ему намного, намного больше. Усилием воли Лу Гуан привстает на локтях и одной рукой тянется назад чтобы перехватить Чэн Сяоши за запястье. Он оборачивается: — Достаточно, — и натыкается на совершенно безумный взгляд. Зрачки Чэн Сяоши бешено расширены, грудь тяжело вздымается, а волосы налипли на лоб, словно они занимаются сексом уже несколько часов. От мысли, что Чэн Сяоши пребывает в состоянии чуть ли не более критичном, чем сам Лу Гуан, он чувствует, как вся нижняя часть его тела наливается свинцом. Предвкушение. Ему придется порефлексировать об этом на досуге, если, конечно, он сможет вспомнить, но это больше не страх, не тревога и не боль, это — предвкушение близости с Чэн Сяоши. Они смотрят друг на друга не мигающим взглядом, пока до Чэн Сяоши наконец не доходит, о чем его просят. Он спешно вытаскивает пальцы, Лу Гуан при этом слабо вскрикивает и едва удерживается от того, чтобы не пнуть Чэн Сяоши на такое беспардонное действие, но Чэн Сяоши уже подрывается с кровати. Одежда слетает с него со скоростью, которой бы позавидовали спартанцы, и наконец он снова забирается на постель, полностью обнаженный. Перевозбужденный член с гордостью взирает на Лу Гуана. Он необрезанный, массивный, Бордовая головка блестит от смазки. Рот Лу Гуана наполняется слюной. Он сглатывает. Возможно, все же стоило позволить Чэн Сяоши растягивать себя подольше. Возможно, вся эта затея вообще изначально провальная, и позволить Чэн Сяоши взять себя равносильно самоубийству. Чэн Сяоши понимает его молчание по-своему: — Ты не хотел, чтобы я раздевался? Тебе не приятно? Прости, я… — Заткнись, пожалуйста, — прерывает эту тираду Лу Гуан и снова отворачивается. Он не в лучшем моральном состоянии, чтобы признаваться себе в том, что тело Чэн Сяоши ему нравится. Оно его по-настоящему привлекает. Хотя, возможно, это просто говорит омега внутри него. Ведь, в сущности, чего он там не видел? Чэн Сяоши такой же, как и он сам. Две руки, две ноги, пресс и… Твою мать. Он никогда не видел, как выглядит эрекция Чэн Сяоши, и теперь ему это кажется непростительным упущением. — Давай, — Лу Гуан утыкается лицом в мокрую от его же слюней подушку и приподнимает копчик выше, — только осторожно, — тихо добавляет он, не уверенный, что Чэн Сяоши — обнаженный (для Лу Гуана), возбужденный (из-за Лу Гуана) — способен сейчас различать человеческую речь. Шуршит пакетик презерватива. Крепкая ладонь ложится на ягодицу. Твердое и горячее прижимается сзади. — Я вхожу, — сдавленно произносит Чэн Сяоши, и Лу Гуан захлебывается вздохом, когда головка плавно толкается внутрь. Поясницу обжигает болью, и вся выдержка Лу Гуана уходит на то, чтобы не зажаться и не отползти в сторону, но течка делает свое дело, и обильное количество вытекающей смазки помогает члену проникнуть глубже почти беспрепятственно. Нежные стенки расходятся в стороны, Лу Гуан вымученно стонет, вгрызаясь зубами в собственное запястье, и Чэн Сяоши замирает. — Все хорошо, я подожду, — шепчет он, и каждое его слово мягко оседает на позвонках Лу Гуана, которые выгнулись от боли. Чэн Сяоши гладит его спину ладонью, двигаясь странным образом только сверху вниз. Можно подумать у Лу Гуана есть шерсть. Но неожиданно это срабатывает. Лу Гуан и сам не понимает как, но его тело вновь расслабляется. Сгорбленная поясница изгибается, вновь приподнимая ягодицы вверх, и он сам плавно качается назад, принимая глубже. Хватка на его бедре крепнет. — Лу Гуан, не торопись, мне… я не смогу долго продержаться, ты очень… ты слишком… — Чэн Сяоши говорит так, словно каждое слово отвоевывает. — Это слишком хорошо, дай мне минутку. Теперь пальцы обеих рук впиваются в бедра Лу Гуана, но, к сожалению, это служит спусковым крючком. Лу Гуан резко подается назад, насаживаясь, и омега внутри него скулит. Все тело прошибает разрядом эйфории от долгожданного чувства наполненности. Вот же блядь. Ему теперь придется каждую течку ублажать омегу внутри себя, иначе это существо не даст никому покоя. Они замирают в этом положении на несколько мгновений — в комнате не слышно ничего, кроме тяжелого дыхания Чэн Сяоши. И наконец Лу Гуан делает титаническое усилие над собой и позволяет сделать то, ради чего они здесь и собрались. Позволяет животной части полностью взять верх. — Давай, Чэн Сяоши, трахни меня, — произносит он, и от собственных слов волна жгучего возбуждения захлестывает его от бедер до загривка, ударяя в голову и вышибая все мысли, оставляя после себя только одно — желание. На этот раз Чэн Сяоши не нужно просить дважды. Он плавно выходит почти до конца и разжимает хватку на бедрах, но только для того, чтобы перехватить их удобнее и резко качнуть на себя. Лу Гуан душит крик в подушке, прокусывая губу до крови. Чэн Сяоши снова выходит почти до конца и снова резко толкается, заполняя собой. Ягодицы Лу Гуана звонко ударяются о бедра Чэн Сяоши. Снова. И снова. Лу Гуан сам не замечает, как тело подстраивается под толчки, двигаясь навстречу проникновениям. Пальцы утопают в его коже до синяков, но боль — это последнее, о чем ему сейчас думается. Все его пять органов восприятия концентрируются на одном единственном действии. Сбитое дыхание Чэн Сяоши и собственные хриплые вдохи-выдохи — это все, что он способен слышать. Заполняющий до краев запах Чэн Сяоши — все, что он может чувствовать носом. Он не видит ничего, кроме пятен перед глазами, а на языке оседает только один вкус — соль пота и сахар феромонов Чэн Сяоши, которые он слизывал с его шеи. И одно-единственное ощущение всепоглощающего удовольствия, растекающегося, расползающегося по всему его телу от точки, где тело Чэн Сяоши сливается с его. Лу Гуан теряет связь с реальностью и встряхивает головой, чтобы хоть немного привести себя в чувство, пока Чэн Сяоши продолжает размеренно входить в него сзади. — Н-нравится? — бормочет он в попытке поддразнить и пытается оглянуться, но в полной мере оглянуться ему не дают — Чэн Сяоши остервенело толкается внутрь в ответ на этот вопрос. И еще раз. И еще, выбивая из Лу Гуана один вскрик за другим. Омега Лу Гуана бьется в конвульсиях от восторга, сам же Лу Гуан… что ж, он уже давно не здесь. Чэн Сяоши набирает совершенно неадекватный темп, входя в него снова и снова, и Лу Гуан чувствует, как внутри него что-то пульсирует, разрастается, подводит к краю, но никак не дает перелиться, и тогда: — Ты так прекрасен, Лу Гуан, — возможно, ему просто мерещится на фоне чрезмерного возбуждения. Возможно, у него галлюцинации от долгого приема подавителей, но изо рта Чэн Сяоши бесконтрольно сыпятся комплименты, и Лу Гуан чувствует, как все его тело напрягается, как пружина, а каждое слово горячим медом растекается по клеткам, оседая тяжестью в самом низу живота. — Такой замечательный, — толчок, — такой сладкий… — Ч-Чэн Сяо… — Лу Гуан вскрикивает на очередном толчке, пальцы в конце концов рвут простыни под ними, его мокрый от предэякулята член проезжается по подушке под ним раз за разом, и у Лу Гуана натурально плавится мозг. Громкие шлепки бедер о мокрые ягодицы и речитатив каких-то слов Чэн Сяоши, где Лу Гуану удается распознать только собственное имя, и все смазывается до тех пор, пока Лу Гуана наконец не выбрасывает за край. Он воет в подушку под собой, тело содрогается в оргазме, и Чэн Сяоши в нем замирает. Секунды растягиваются в бесконечность. Лу Гуан сделал это. Они сделали это. — Л-Лу Гуан, — Лу Гуан не сразу понимает, почему голос Чэн Сяоши звучит так испуганно, но он вдруг чувствует. Он ощущает, как основание члена Чэн Сяоши стремительно набухает в нем, и Лу Гуана прошивает еще одной волной удовольствия, когда до него доходит: узел. Он вымученно стонет, когда растяжение достигает пика и вслепую тянется рукой назад, чтобы прижать Чэн Сяоши за ягодицу к себе. Не хватало еще, чтобы этот нерадивый попытался высвободиться и ранил их обоих. — Все нормально, Чэн Сяоши, — сквозь зубы произносит Лу Гуан. Боль от растяжения мешается с эйфорией все еще не прекращающегося оргазма, и формулировать хоть какие-то предложения — крайне непростая задача, — так и… так и должно быть, все хорошо. Кажется, это забирает последние силы Лу Гуана, потому что, доведенный до края, он наконец обмякает. ;;; Когда Лу Гуан просыпается, за окном все еще темно. Хотя возможно он проспал целые сутки и ночь успела настать снова, но, так или иначе, часы на руке показывают начало четвертого. Первым неожиданным открытием становится тяжелая рука Чэн Сяоши, обнимающая его поперек груди. Обнаженной груди. Вторым открытием становится то, что Чэн Сяоши, пристроившийся сзади него тоже обнажен. А судя по все еще находящемуся члену внутри, Чэн Сяоши очень обнажен. Фрагменты прошедшей ночи наваливаются на Лу Гуана один за другим, и его бросает в стыдливый жар. Лучше бы ему отшибло память, честное слово. Лу Гуан ерзает, и обмякший член выскальзывает наружу. Лу Гуан морщится от противного ощущения влаги между ног, выпутывается из объятий, и первые признаки удачной ночи дают о себе знать — вся спина от самого копчика до шеи кричит от боли. Что за кордебалетом он занимался в постели, что болят даже те мышцы, о существовании которых Лу Гуан не знал? В довесок к этому по бедру стекает смазка. На секунду Лу Гуан не на шутку пугается, что это не только смазка, но стоит в ванной загореться свету, и становится понятно, что причин для беспокойств нет — это всего лишь его собственные прозрачные выделения, не более. Лу Гуан садится голой задницей на прохладный бортик ванны и тяжело вздыхает. Не считая не самых приятных ощущений в спине, он чувствует себя прекрасно. На увереные десять из десяти. И это все заслугой одного лишь акта совокупления? Получается, проклятый доктор был прав. Какой же мерзкий у него организм. На приведение себя в порядок уходит добрых полчаса. На бедрах расцветают пышные синяки, но в целом других видимых повреждений Лу Гуан в зеркале не обнаруживает. Чэн Сяоши, как послушный песик, даже не лизнул его ни разу, не говоря уже об укусах и засосах. Кстати, о Чэн Сяоши. Когда Лу Гуан возвращается в спальню, Чэн Сяоши все так же спит, ровно в той позе, в какой Лу Гуан его и оставил. Вообще, спать в одной кровати — не что-то новое в их жизненном укладе, но все же стоит признать, что раньше они не спали голые, вырубившись после интеснивного секс-забега. Лу Гуан даже не может с точностью сказать, сколько раз он кончил, уже после первого было ощущение, словно оргазм не прекращался до самого конца. Не то чтобы это тот опыт, которым он мечтал обзавестись, но все же это было… в некоторой степени впечатляюще. Лу Гуан накрывает Чэн Сяоши одеялом, прежде чем забраться к себе. Завтра им придется многое обсудить. Например то, как прежде, чем отключиться, он ощутил, как ухо обожгло горячим признанием.