Вопросы потребностей

— Пялишься, — Лу Гуан дергает плечом, даже не смотря в сторону Чэн Сяоши. Ему и не надо. Он и без того прекрасно знает, что друг бросает на него взгляды — один за другим — с завидной периодичностью с самого утра. Просто Чэн Сяоши вот такой: все эмоции как на ладони, все желания субтитрами на лице. По крайней мере так было всегда. Сейчас же Лу Гуан уже ни в чем не уверен. Лу Гуан не позволил себе валяться в постели дольше положенного, встал по первому же сигналу будильника и ретировался из спальни. Кажется, Чэн Сяоши что-то сонно пробормотал ему вслед со своей части кровати, но Лу Гуан не расслышал. Неловкость ожидаемо лизнула его затылок, стоило Чэн Сяоши нарисоваться чуть позже в дверях кухни. Лу Гуан как раз собирался слинять из студии за парой стаканов молочного чая — в конце концов за ним теперь должок, Сяоши так старался накануне — но не успел: Чэн Сяоши спустился сверху раньше, чем Лу Гуан успел добраться до выхода из фотоателье. Они посмотрели друг на друга, замерев каждый на своем месте: Чэн Сяоши прямо в проходе, а Лу Гуан с зажатой пустой банкой кофе в руках, и все слова застряли в горле. Такое вот у них сегодня было «доброе утро». — …Пялюсь, — эхом отвечает Чэн Сяоши и откладывает в сторону снимки, которые Лу Гуан уже успел просмотреть. — Как ты себя чувствуешь? Это первый намек на нормальный разговор за весь день. Было бы глупо полагать, что оба просто сделают вид, будто ничего не было и спокойно продолжат существовать в старом режиме. Хотя, в глубине души Лу Гуан все же надеялся, что примерно так оно и будет. Подумаешь, переспали, с кем не бывает? Сколько в мире людей, которые спят друг с другом, не обременяясь душными разговорами? Только вот Лу Гуан позабыл, что в их уравнении одна из переменных — Чэн Сяоши, который почти что синоним эмпатии. А где эмпатия, там и бесконечные сеансы самокопания, выяснения отношений и расставления точек над i. — Сносно, — отвечает Лу Гуан и убирает снимок вправо. У него здесь своя система: слева снимки, пригодные для прыжков, справа — бесполезный сентиментальный мусор, который клиенты по ошибке сочли жутко важным, но фактически не несущим пользы делу. Лу Гуан, как первая инстанция, сразу отсеивает всю шелуху, нет смысла гонять Сяоши по бесполезным воспоминаниям. — Вот этот положи отдельно, если ничего лучше не найду, то сегодня с него и начнем, — он протягивает фотографию Чэн Сяоши. Сяоши в ответ удовлетворенно хмыкает и убирает снимок в сторону, отдельно от всех. Они начали работать над этим делом еще на прошлой неделе — миссия заковыристая, путанная, с кучей переменных. Если не разберутся сегодня, то придется отказаться. Иногда такое случается, в конце концов не все дела имеют то решение, которое так жаждут клиенты. Их работа была бы слишком идеальной, будь это так. И все же Лу Гуан хочет попытаться. И все же Лу Гуан хочет сделать что угодно — окунуться с головой в работу, захлебнуться в заботах и похоронить себя под завалом задач — лишь бы не разговаривать с Чэн Сяоши по душам. Но Чэн Сяоши так просто не сдается. — Я сделал вчера что-то, что тебе не понравилось? — осторожно интересуется он. — Ты молчишь весь день, как партизан. Лу Гуан мычит подобие отрицания, упорно не отводя взгляда от снимка. На фото обаятельный улыбчивый парень с высоким черным хвостом на затылке и хаотично выбивающимися прядями у лица. Он искрится от смеха, в глазах бесенята, и он смотрит куда-то — или на кого-то — за рамку снимка. — Не то чтобы я ждал от тебя развернутого отзыва с оценкой в приложении за качество услуг, но все же… хотелось бы услышать от тебя хоть слово. Лу Гуан наконец убирает снимок в сторону. Он уже успел прокрутить события фотографии раз десять по кругу, и использовать в качестве отговорки работу, когда Чэн Сяоши буквально припирает его к стенке своей прямолинейностью, больше не вариант. — Ты сделал все как надо, — говорит он. — Ты ушел спать к себе, — замечает Чэн Сяоши. — Мне было тесно, — ему не было, — и душно, — в комнате гулял сквозняк, гоняющий по помещению свежий ночной воздух. Чэн Сяоши долгое время молчит и наконец кивает: — Хорошо. Я не буду вытаскивать из тебя это клещами, но хочу, чтобы ты знал — я не против обсудить, если ты хочешь. И я не против помочь тебе… с чем бы тебе не потребовалась помощь. Помощь. Лу Гуан криво усмехается. Говоря начистоту, он все еще не принял окончательного решения. У него все еще есть альтернатива, хотя он и выбросил ту брошюрку в мусорку, но… Но. Жирное, черным по белому «но» с точкой на конце. Но: Чэн Сяоши сказал, что не стал бы этого делать с кем-то, кто ему безразличен. Но: Чэн Сяоши сделал все, как Лу Гуан просил, от начала и до самого конца. Но: Лу Гуан не глухой, и Чэн Сяоши совершенно точно ночью сказал кое-что, о чем они не договаривались. Нужно быть совсем тупицей, чтобы не сложить два плюс два. Лу Гуан сцепляет ладони в замок и упирается локтями в колени. Он вообще не планировал это все. Проклятая физиология — вот и все, с чем он собирался справиться, когда затевал этот цирк с конями, а эмоции, которые закономерно вылезли в процессе, поставили его в тупик. Было бы куда легче, будь он все же бетой. Не варись они оба — или хотя бы один из них — в этом феромонном болоте, всего этого можно было бы избежать. Но наука и биология не на его стороне, и Лу Гуана едва не тошнит физически от мысли, что ему теперь жить с этим до самой гробовой доски. Лу Гуан поздно спохватывается, что вообще-то, помимо всего прочего, ему стоит быть хоть немного благодарным. В конце концов, Чэн Сяоши не оттолкнул его, не выпнул из студии, хотя имел все на то основания, и таки согласился на его аморальную просьбу. Протянул, так сказать, руку помощи и вполне очевидно, что теперь рассчитывает на благодарность. А в случае Чэн Сяоши, слова — наилучшая благодарность, поэтому Лу Гуан заталкивает поглубже чувство собственного достоинства и негромко произносит: — Спасибо за вчера. Ты правда сделал все замечательно, спасибо. Но в глаза Чэн Сяоши заглянуть все же не рискует. Чэн Сяоши на диване рядом с ним не шевелится. Что-то обдумывает с минуту, и только тогда мягко произносит: — Обращайся, партнер. ;;; Это не самое приятное кресло, в котором ему доводилось сидеть в своей жизни, и дело вовсе не в мебели или ее качестве. Лу Гуан ёрзает на месте, закидывая ногу на ногу. Но едва он это делает, как понимает: неудобно, и меняет положение ног обратно. Человек напротив него изучает его взглядом. В его правой руке ручка. На запястье «Rolex». Возможно, родители Лу Гуана были правы, когда настаивали на медицинском образовании. — Раздражительность прошла? Лу Гуан неуверенно, но все же кивает: — Более-менее. Врач делает пометку в блокноте. Небольшая записная книжка, такая же скучная на вид, как и весь кабинет. Ничего в этом помещении не вызывает тепла и уюта, все в отстраненных пастельно-бежевых тонах. Прямо как жизнь Лу Гуана на подавителях — блеклая, неприметная и скучная. Хотя насчет последнего Лу Гуан бы поспорил, ведь скука — понятие субъективное, и да, хотя он и лишал себя определенных красок жизни (очень конкретных и очень чувственных, как выяснилось на прошлой неделе), тем не менее жизнь с Чэн Сяоши, какой она была «до», не вызывала у Лу Гуана скуку. Что угодно, но только не скуку. С этой суетой лохматой соскучишься, куда там. — Цикл возобновился восемь дней назад, верно? — Именно. — Спровоцирован или по графику? — Я не отмечал его больше года, сложно сказать, но думаю, все же первое. Врач снова шаркает ручкой по бумаге. Лу Гуану думается, что это довольно-таки старомодно — в мир цифровых технологий вести записи не на планшете, а на классической бумаге, но никак не комментирует. Он вообще хочет поскорее избавиться от этого не комфортного разговора и вернуться в ателье. У них куча работы. — Ваши анализы еще не вернулись в норму, и уровень некоторых гормонов по-прежнему требует серьезной корректировки. Кортизол нужно понизить, иначе есть риск надпочечной недостаточности. Хотя он и снизился почти на сотню, но все еще сильно превышает допустимый порог, — врач задумчиво стучит по результатам анализов ручкой. — Вам не диагностировали депрессию? Приехали. Чего Лу Гуану для полного счастья и не хватало, так это направления к мозгоправу. — Я не был на приеме у психиатра, — выдавливает он, — так что не знаю. — Настаивать не буду, но рекомендую. Еще одно шуршание ручкой по бумаге. — Но вот прогестерон, кстати, у вас на приличном уровне, — лицо напротив озаряется одобрительной улыбкой, словно они тут обсуждают с куратором результаты его промежуточных тестов на знание химии, а не анализ крови, — с либидо, наверное, стало получше, да? Лу Гуан неопределенно хмыкает. Ни да, ни нет. Вообще-то желание в тот самый вечер было вполне очевидным. Но Лу Гуан не особенно этому удивился — его предупреждали, что так и будет. Течка просто сделала свое дело, ничего особенного. Более того, все прошло куда легче, чем он планировал, поскольку после такого длительного воздержания он боялся, что придется подойти к решению проблемы… скажем, более основательно. На удивление же они с Сяоши ограничились лишь одной ночью, а затем работа забрала обоих с головой. — У меня был один половой акт во время… — Лу Гуан не договаривает «течки», надеясь, что и так все кристально ясно. Это слово вызывает в нем перманентное чувство раздражения. — После ее окончания ничего не было. — То есть сейчас полового влечения нет? — уточняет врач, и Лу Гуан открывает было рот, однако что-то мешает ему сказать однозначное «нет». Не далее как вчера он проснулся посреди ночи — заполошенный весь, запутавшийся конечностями в простынях, с кожей липкой от пота. И приснился ему далеко не кошмар. Вернее, не кошмар в классическом понимании. Мокрые сны оказались новой в его жизни концепцией — даже в пубертате ему удалось каким-то чудом перемахнуть через этот эпизод, сопровождающий, казалось бы, всех мальчиков его возраста. Но Лу Гуан был поздним цветочком, и его омега дал о себе знать уже после совершеннолетия, после чего практически сразу был беспощадно задушен подавителями и блокаторами, так что да — сны пикантного характера для него в новинку. — Мне повторить вопрос? — учтиво спрашивает врач, когда пауза затягивается, но Лу Гуан качает головой. — Влечение есть, — негромко произносит он и устремляет взгляд на свои ладони. Они вдруг стали неприятно влажными, и он вытирает их о штанины, пряча нервозность. — Вам не к чему так переживать, это, напротив, очень хорошая новость: значит, ваш организм наконец запускает процесс выздоровления. Поверьте моему опыту, бывают случаи куда более запущенные, когда даже после отмены подавителей пациенты длительное время испытывают проблемы с сексуальным влечением, но это, судя по всему, не ваш случай. Лу Гуан кисло усмехается. Чего бы ему хотелось больше — оказаться удручающим элементом статистики или приятным исключением из правил? Он не знает, радоваться ему или плакать, но на всякий случай уточняет: — Это не совсем… не прямо-таки желание, просто… — перед глазами проносятся несколько обрывков его недавнего сна, в котором Чэн Сяоши прижимал его прямо к столу в их спальне на втором этаже, а взор Лу Гуана замылился от перевозбуждения так, что очертания предметов перед его лицом становилось совершенно невозможным разобрать. Все его сознание плыло, пока горячая твердость прижималась меж ягодиц, дразня. Лу Гуан встряхивает головой, отгоняя неуместные сейчас картинки. Нашел тоже время. — Просто сон, ничего такого. — Эротические сны — отличный показатель здорового либидо, — врач снова делает пометки в блокноте. Лу Гуан гуляет бесцельным взглядом по стенам и книжным полкам в ожидании конца приема. Ему, честно говоря, уже это все оскомину набило. Анализы, осмотры, сколько можно? — Что ж, — врач убирает наконец блокнот в сторону и откладывает ручку, — вам нужно будет понаблюдаться, пересдать анализы еще через месяц для отслеживания динамики. Также я настоятельно рекомендую начать вести календарь цикла и отслеживать состояние. Ваш организм все еще отходит от… шока, если вы позволите мне так выразиться, и период восстановления может быть достаточно долгим. Также могут быть вспышки преждевременной течки, в особенности если в вашем окружении есть провоцирующие факторы. …Когда Лу Гуан возвращается в студию, «провоцирующий фактор» улыбается во все тридцать два: — Ну как? Лу Гуан пожимает плечами: — Нужно будет пересдать анализы и прийти на повторный прием, — он бросает на стойку ресепшена пакет из аптеки, в который Чэн Сяоши сразу же без зазрения совести лезет своим носом. Он деловито выуживает баночки с витаминами и лекарствами одну за другой, тут же читая инструкции. Лу Гуан меланхолично наблюдает, как Чэн Сяоши расставляет баночки в какой-то одному ему понятной системе. — Эти нужно пить на голодных желудок, а вот эти — после еды, — поясняет Чэн Сяоши в ответ на озадаченный взгляд Лу Гуана. — Расфасую по таблетницам, чтоб тебе было удобнее. Лу Гуан душит в себе язвительное «я не без рук так-то, сам справлюсь» и молча проходит мимо Сяоши в сторону лестницы. Неприятное ощущение взвинченности не покидает его с самой больницы: если Чэн Сяоши действительно может провоцировать сбои цикла, вызывая течку, ничем хорошим это ему не сулит. Чэн Сяоши нагоняет его наверху. Лу Гуан понимает, что он идет за ним хвостиком не по шагам даже — по запаху. Тонкий шлейф приторного беспокойства с легким древесными нотками заползает в комнату вперед самого альфы. Вообще, стоит сказать, что теперь, когда собственные феромоны ничего не сдерживает, Лу Гуан начал маяться от еще одной проблемы: мир вокруг него пахнет. И запахи эти очень многогранны и совершенно разные по своей сути. Не то чтобы он не ощущал их раньше вовсе, но… не так. Находясь месяцами под подавителями, ароматы вокруг него скорее напоминали ненавязчивый, приглушенный, парфюм. Даже зайти в помещение, полное альф, можно было сопоставить максимум с походом в парфюмерный магазин, не более, но их непосредственного влияния на свой организм Лу Гуан не испытывал. Сейчас же все иначе. Сейчас он ощущает тонкие грани каждого проклятого запаха в своей периферии. Лу Гуан чувствует, когда аромат направлен на соблазнение или привлечение внимания, защиту и даже подчинение. Он ощущает в чужих запахах страх, радость, грусть и вожделение. Это угнетает. И если раньше Лу Гуан инстинктивно сторонился многолюдных мест, предпочитая торговым центрам онлайн-шоппинг, а поездкам в транспорте пешие прогулки, то теперь он сторонится людей уже более осознанно, потому что его буквально мутит от обилия феромонов вокруг, и он не хочет знать, как это может сказаться на его внутреннем омеге, который после окончания последней течки мирно дремлет где-то глубоко. Однако запах Чэн Сяоши — это особая история. Лу Гуан не знает, почему. Возможно, дело в привычке, возможно, он просто не объективен по причине старой привязанности, но так или иначе — запах Чэн Сяоши его точно не отталкивает. Легкий аромат сандала преследует его практически ежесекундно, куда бы он ни пошел, и это… успокаивает. Лу Гуана словно обволакивает этим коконом, и странным образом он ощущает невидимую защиту. И вместе с тем это пугает, потому что привыкнуть к этому ощущению — легче легкого, а Лу Гуан не привык от чего-то (кого-то) зависеть. По крайней мере, он не хочет привыкать. Тем не менее, когда нотки беспокойства прокрадываются в воздух вместе со сквозняком, Лу Гуан оборачивается в ожидании. — Что-то случилось? — на удивление этот вопрос слетает вперед с губ Чэн Сяоши, хотя Лу Гуан уже открыл было рот, чтобы спросить то же самое. Он вскидывает брови: — Должно было? — Ты нервничаешь, я…— Сяоши запинается, но все же продолжает, — чувствую. Лу Гуан в который раз проклинает тот факт, что он свой собственный запах почти не ощущает. И уж тем более не контролирует. Как же бесит. Он вздыхает. — Только не дави, — предупреждает он, и лицо Сяоши становится еще более серьезным. Лу Гуан проходит вглубь комнаты и выдвигает из-за стола стул, но не садится, просто опираясь руками о спинку. — Мой цикл еще не полностью восстановился, в больнице сказали, что если рядом со мной есть триггер, то это может спровоцировать преждевременную течку, и еще… — он мнется, обдумывая нужно ли раскрывать все карты, но все же решает продолжить, — и еще, в тот раз, — он делает акцент на слове «тот», — течка длилась всего день, даже несколько часов, и… в общем, это может быть не совсем полноценная течка, даже несмотря на то, что мы… ну… — Сцепились, — заканчивает Чэн Сяоши. На этой ноте он прекращает стоять в проходе и тоже проходит в комнату. Плюхается на кровать и устремляет взгляд на Лу Гуана: — И какое решение? Лу Гуан пожимает плечами: — Сложно сказать наверняка. Нужно просто… ждать? Чэн Сяоши вдруг кажется Лу Гуану совершенно незнакомым. Удивительное дело — его взбалмошный шебутной друг, которого он знает, казалось бы, уже столько лет, при обсуждении этой их новой общей проблемы становится серьезным, все смехуёчки резко сходят на нет, доигрались, дошутились, хватит. — М-м, — Сяоши откидывается на спину, падая на кровать звездой. Затылком упирается в стену позади себя, не сводя с Лу Гуана взгляда. — А ты сам как? Лу Гуан снова пожимает плечами. Он в свою очередь усаживается напротив на стул. — Никак? Я коммуницирую с альфами почти каждый день, ты сам видел, и ничего криминального до сих пор не произошло. Значит, возможно, не так все и страшно, раз ему плевать. — Ему? — Омеге. Чэн Сяоши изучает его какое-то время. Судя по движению губ, кусает щеки, что-то обдумывает, обмозговывает и наконец не выдерживает: — Слушай, я еще в тот раз хотел тебя спросить, но как-то было не к месту что ли, но почему ты говоришь об этом так? — Как? — Ну… я не знаю, в третьем лице? Словно вы две разные сущности. Я не первый раз замечаю это, и мне это не дает покоя. — Потому что мой вторичный пол — это не я. Виснет пауза. Чэн Сяоши смотрит на него в ожидании. Наконец он сдается: — Прости, но я не понимаю. — Потому что есть он и его желания, которые иногда берут верх в силу биологии. Я не могу ничего с этим сделать, только принять. Но я существо разумное и могу сделать выбор — потворствовать или нет, и долгое время я выбирал не делать этого. Желание — это похоть моего либидо, которое в свою очередь диктует омега, а он требует разрядки, размножения и утоления жажды сиюминутно. Это его хотелки, не мои. Кем я стану, если буду потворствовать ему постоянно? Кем я стану, если перестану нас разделять и полностью подчинюсь его воле? Я не животное. Тишина, которая следует после этого монолога, оглушает. Кажется, Лу Гуан ничего в жизни настолько длинного и пылкого не произносил. Его вдруг кроет смущение от такой внезапной искренности — слова словно прорвали какую-то плотину, вырвавшись наружу после мучительного ожидания, когда же им наконец дадут свободу. Чэн Сяоши первым нарушает молчание: — Ты говоришь «нет» своей биологии, но наносишь этим вред и себе самому, и, как ты выражаешься, омеге внутри себя. Ты… ты словно держишь себя в кандалах осознанно. — Я не животное, — Лу Гуан упрям, как мул. Он вдруг чувствует зарождающееся внутри раздражение и на этот диалог, и на себя, и на омегу, который внезапно решил проснуться, недовольный перепалкой с симпатичным ему альфой, и дать об этом знать коротким болезненным импульсом где-то в недрах живота. — Хорошо, — Чэн Сяоши приподнимается на локтях и садится на кровати, — пусть так. Есть ты и есть твой омега. Тогда мне интересно другое: когда ты просил помочь тебе, ты просил это у меня или у альфы? Такого поворота разговора Лу Гуан не ожидал. Откровенно говоря, нагни его Чэн Сяоши прямо сейчас над этим самым столом, у которого Лу Гуан сидит, было бы не так неожиданно, как это. Чэн Сяоши смотрит на него испытующе. Лу Гуан судорожно пытается уцепиться за запах, чтобы понять настроение партнера, но у него ничего не выходит — Чэн Сяоши, в отличии от него, все же умеет управлять своими феромонами и прямо сейчас по какой-то причине прячет все свои эмоции. Паршивец. Пауза затягивается. Лу Гуану никогда в жизни не было так неловко, потому что он вдруг понимает, что не знает ответа на этот вопрос. — Я не знаю, — наконец признается он и отводит взгляд. Смотреть на Чэн Сяоши выше его сил. — Хорошо, — отвечает Чэн Сяоши и встает. — Я собирался приготовить обед, увидел новый рецепт лапши в доуине, тебе меньше специй, как всегда? Лу Гуан тупо кивает. Перед глазами все рябит, он чувствует себя так, словно его оглушили. Нужно что-то сказать. Как-то оправдаться, что-то придумать. Но проблема в том, что он не соврал. Лу Гуан действительно не знает, как ответить на вопрос Чэн Сяоши, потому что в тот раз он был в таком, блядь, отчаянии, он буквально купался в ужасе после пережитого в отеле, и все, о чем кричали его инстинкты, было: не хочу. Не хочу повторения этого кошмара. Он просто не пережил бы этого еще раз, и потому решил все же обратиться к Чэн Сяоши, как к самому близкому человеку, как к другу, партнеру, как… да черт с ним, как к альфе. Но теперь получается так, что за этим альфой он не видит самого Чэн Сяоши, который все еще его близкий человек, друг и партнер. Уже выйдя за порог комнаты Чэн Сяоши вдруг оборачивается: — Когда ты сказал, что каждый день коммуницируешь с альфами, ты имел в виду клиентов, так? Здесь, в студии? Лу Гуан в ответ кивает. — М-м, — тянет Чэн Сяоши. — Что за «м-м»? — И ты не знаешь, почему никто из них не проявляет к тебе интереса? — Потому что я не представляю интереса в принципе? Чэн Сяоши хмыкает. — Подумай еще. И прикрывает за собой дверь. ;;; Лу Гуана сложно назвать конфликтным человеком. Еще в детстве мама ему не раз говорила: «А-Гуан, кулаки — не решение проблем», пока причитала над очередной разодранной школьной рубашкой сына. Впрочем, отец, пока мать не видела, задирал вверх два больших пальца, и Лу Гуану приходилось собирать все свои внутренние ресурсы, чтобы не захихикать. Лу Гуан не любит драться, нет, но есть некоторые вещи в жизни, борьба за которые имеет определенный вес, и слова там не всегда к месту. И честь Лу Гуана — одна из тех самых вещей. …Солнце лупит по задней поверхности шеи, обжигая. Стоит совершенно безоблачный день вторника, и еще пара часов, и находиться на улице станет совсем невыносимо. Цяо Лин обмахивается небольшим бумажным веером. Лу Гуан смутно припоминает, что, кажется, она обзавелась им на недавнем фестивале фейерверков в Шанхае. Они ездили туда втроем, Чэн Сяоши был просто в восторге. — Он мог и сам сходить за своим чаем, почему это делаем снова мы? — Мы проиграли на «камень-ножницы-бумага», — спокойно напоминает Лу Гуан. Старый добрый метод решения всех споров — выкинуть на пальцах «ножницы», и дело с концом. — Ты ему поддался. — Неправда. — Лу Гуан, он всегда выкидывает «камень». — Ты выкинула «колодец». Цяо Лин нечем крыть. Она бормочет «не знаю, где вы оба росли, но у нас колодцы были в почете», но спор сходит на нет. А между тем их очередь не торопится продвигаться. Лу Гуану вообще искренне невдомек — с какого перепугу очередь в чайную такая длинная? И это посреди недели утром! До обеденного перерыва еще полчаса, он специально вызвался пойти пораньше. Судя по всему, не одному Лу Гуану в голову пришла гениальная идея, что скоро время обеда, а значит, очереди будут абсолютно везде. Перестраховаться решил, кажется, весь город, если не вся страна. — Пишут, что у точки сменился хозяин, и поменяли рецептуру чая, — Цяо Лин отрывается от экрана смартфона, — всем хочется попробовать новый дынный улун, вот и толпа. Лу Гуан как раз собирается уточнить, что именно в этом улуне дынного — ароматизаторы по базе или прям кусочки настоящей дыни, потому что дыню он очень даже любит, и попробовать новый напиток звучит, как неплохая идея, но вдруг по его нервным окончаниям ударяет волна чужих эмоций. Это происходит так внезапно, без каких-либо предупреждений, и Лу Гуан на несколько секунд выпадает из реальности. Очень навязчивый и очень тяжелый запах слышится откуда-то сзади, и вслед ему доносится отчетливое: — М-м-м, кажется, испить сегодня мне хочется совсем не чай. Лу Гуан дергает плечом чисто инстинктивно, ведет головой назад вполоборота, чтобы боковым зрением увидеть: к ним приближается фигура. Высокая, широкоплечая. И от человека просто разит удушающими феромонами. Блядь. — Цяо-цзе, идем. Лу Гуан не конфликтный человек. И он не собирается лезть в драку только из-за чьих-то похотливых взглядов и невоспитанных комментариев. Некоторым людям понятие приличия не дано с рождения и не прививается в процессе воспитания — это просто данность, с которой остается смириться и по возможность не сталкиваться. (В конце концов, на этой чайной свет клином не сошелся.) Но еще у некоторых людей просто напрочь отсутствуют тормоза. Руку Лу Гуана перехватывают за запястье, и Лу Гуан тут же дергается в сторону, рефлекторно отводя Цяо Лин за спину. Но Цяо Лин, стоит сказать, не робкого десятка и позиция «дама в беде» — явно не ее жизненное кредо, поэтому она тут же выходит вперед с дерзким: — Очередь заканчивается не здесь, молодой человек, имейте совесть потерпеть, — и врастает столбом в свое место, очевидно не желая выбрасывать в мусорку те полчаса, которые они уже простояли с Лу Гуаном на жаре. Только сейчас Лу Гуану удается разглядеть подошедшего — альфу, без сомнений — как следует. Типичные раздавшиеся плечи, выше самого Лу Гуана на добрую голову. Хоть заноси его в справочник с подписью «альфа обыкновенный». Не его, Лу Гуана, типаж. Он и одет, стоит сказать, недурно, но этот запах… Лу Гуан дышит вполсилы, чтобы не вдыхать тяжелый, практически обжигающий пазухи мускус. И еще что-то острое, раздражающее, как пары имбирного масла. Лу Гуан как-то пробовал однажды такое в забытой богом закусочной на юге Китая. Ему не понравилось. Он неосознанно трет нос ладонью. — Нравится? — жест не укрывается от мужчины, и он делает шаг ближе, напрочь игнорируя Цяо Лин, которая теперь пытается закрыть собой Лу Гуана, как щитом. Наглый альфа принюхивается, ведет носом, подаваясь вперед, ближе к Лу Гуану. — Какой сладкий, — негромко произносит он, но Лу Гуан прекрасно слышит. Его сердце пускается вскачь, а омега внутри него весь съёживается. Очередь вокруг них тихо перешептывается, расступается, освобождая место, но никто не торопится вмешаться — как и положено в такой ситуации, часть толпы предпочитает полезть за телефоном, а другая — тупо отвернуться. Вот он, двадцать первый век, время, когда потенциально вирусный контент ценнее человечности. — Цяо-цзе, уходим, — не своим голосом повторяет Лу Гуан, тянет девушку за рукав и уже разворачивается было в противоположную от чайной сторону, когда в один шаг альфа вырастает сбоку, едва не напирая на него своим телом, а на поясницу Лу Гуана ложится тяжелая горячая ладонь. На короткую долю секунды — это длится всего миг, не более, едва ли хоть одна камера это уловила — тело цепенеет и замирает от ужаса. А затем на чистом рефлексе Лу Гуан разворачивается, отпихивает Цяо Лин в сторону, перехватывает запястье наглеца и одним хорошо выученным движением заламывает то за спину. — …Никогда не дай им понять, какой твой следующий шаг, — сказал ему однажды Чэн Сяоши, прижимая к полу и крепко удерживая заломленную за спиной руку. Лу Гуан трепыхался под ним, как пойманный в лапы хищника зверь, чужое колено упиралось в поясницу, прижимая, а запястье норовило вывихнуться, если он сделает хоть какое-то лишнее движение. — Пусти, — прохрипел он, и Чэн Сяоши тут же отпустил, помогая подняться. — Понял? — улыбнулся он. — Главное, не дать понять заранее, что ты собираешься сделать. Обмани. Сделай вид, что не собираешься ввязываться, и только затем нападай, если того потребует ситуация. Чэн Сяоши всегда действовал словно на опережение. Словно знал, что именно и когда Лу Гуану может пригодиться в жизни. И вот Лу Гуан прижимает огромного альфу коленом в землю, давит всем своим весом, но тот практически не двигается, только извергает из себя поток грязных ругательств, пока его рука заломлена под таким неестественным углом, что одного взгляда хватает, чтобы понять — это адски больно и травмоопасно. — Только дернись, и я сделаю так, что ты до конца своих дней будешь дрочить одной левой, понял? — шипит Лу Гуан и показательно дергает заломленную кисть на себя, подкручивая. Альфа под ним взвывает. — Я задал вопрос, — повторяет Лу Гуан. — Да понял я, понял, — хрипит тело под ним, и только тогда Лу Гуан расслабляет хватку. К сожалению, нихера он не понял. Потому что стоит Лу Гуану отпустить его, встать, отряхнуться и сделать шаг в сторону дома, как его сзади вдруг тащат за волосы, и Лу Гуан взрыкивает от ослепительной боли в макушке. ;;; Лу Гуану приходится дышать через рот. У него, кажется, нос сломан, но кровь уже не идет. Чего нельзя сказать об альфе рядом — у того хлещет, как из водопроводного крана. Лу Гуан едва удерживается от того, чтобы продемонстрировать злорадство — не ровен час, еще и без зуба-другого останется, а он не планировал в этом месяце поход к стоматологу. Хотя, учитывая, как он от души отделал этого придурка, едва ли тот сейчас способен сделать Лу Гуану хоть что-то. Участковый — молодой парень-бета — тяжело вздыхает, переводя взгляд с одного на другого. — Вот, — он протягивает альфе пачку салфеток. Уже третью за последние минут десять. — Давайте еще раз, — на этот раз он обращается к Цяо Лин и Лу Гуану. — Расскажите своими словами, как было дело? — Вам недостаточно видео? — Цяо Лин открывает рот первой. — Вы держите нас здесь уже часа три, забрали телефоны, словно мы какие-то преступники, и вместо оказания медицинской помощи мурыжите одними и теми же вопросами. Лу Гуан рядом удрученно вздыхает. Цяо Лин вот вообще не помогает. У этой язык без костей, нет никаких сомнений, у кого Сяоши взял манеру сначала говорить, а потом думать. Полицейский участок — явно не то место, где стоит демонстрировать характер. — Вы затеяли драку. — Все было не так! — Цяо Лин вспыхивает. — Этот, — она вперивает гневный взгляд в альфу справа от Лу Гуана, который прижимает к носу ком из окровавленных салфеток, — первый начал зарываться, опускать неуместные комментарии в сторону моего друга и лапать. — Лапать, — повторяет следователь с едва сдерживаемым скепсисом. — Лапать, — отчеканивает Цяо Лин. — Он схватил его за запястье и положил руку на поясницу — этого недостаточно? — Достаточно для чего, юная леди? Для нанесения телесных повреждений средней тяжести? Вы хотя бы отдаете себе отчет, под какую статью вы оба попадаете? Драка среди бела дня, вам играет на руку лишь то, что у вашего друга нет приводов. Лу Гуан изначально, едва увидел этого следователя, понял — легким испугом они не отделаются. Формально Цяо Лин проходит по делу (которое по сути еще даже не завели) как свидетель. Цяо Лин не полезла вмешиваться, и то лишь потому, что она попросту не успела за реакцией Лу Гуана. Лу Гуан же двигался на чистом инстинкте, ему словно все предохранители содрало, стоило учуять запах опасности и… вожделения. Да, не нужно обладать высоким интеллектом, чтобы понять намерения этого тупицы. Все было просто, как мир, в котором они живут — есть альфа на вершине пищевой цепочки, и есть омега, который ему приглянулся. Одинокий, не носящий на себе чужих запахов, омега. Чэн Сяоши, как оказалось недавно, был очень сдержанным в вопросе своих феромонов, и с того самого разговора, как Лу Гуан косвенно признался, что именно Чэн Сяоши может стать триггером к течке Лу Гуана, он старался ими не злоупотреблять. Проще говоря, его бестолковый самоотверженный друг обладал достаточным контролем над своим телом, чтобы подавлять себя самостоятельно. Так что, если на Лу Гуане и был остаточный флер чужого запаха, он явно был не такой концентрации, чтобы полагать, будто Лу Гуан уже кому-то принадлежит. Принадлежит. Лу Гуана от этого слова аж перетряхивает всего. Он всего лишь кусок сырого необработанного мяса. Очень свежего и очень вкусного в глазах некоторых. Следователь что-то печатает на компьютере после слов Цяо Лин. — Далее вы утверждаете, что господин Лу отпустил господина Ли, но затем господин Ли напал на него со спины. — Это было на видео, — спокойно произносит Лу Гуан, его голос гнусавый, и переносицу тянет болью, когда он это говорит. — Хм, — следователь снова упирается взглядом в экран. — Это значит «да»? — У вас проблемы со зрением? — встревает Цяо Лин, и Лу Гуан пинает ее ногу под столом. Следователь смеряет ее тяжелым взглядом: — Убавьте гонор, леди, я просто выполняю свою работу. Выполняет свою работу он еще пару часов и выполнял бы, наверное, и дольше, но их прерывают. И к огромному облегчению Лу Гуана — этому человеку он хотя бы рад. — Капитан Сяо! — Цяо Лин даже не пытается скрыть облегчения в голосе, когда вскакивает со своего места. Капитан Сяо выглядит немного потрепанным и невыспавшимся, но сомнений никаких — это именно он переступает порог отделения и удивленным взглядом окидывает развернувшуюся перед ним картину. Впервые за весь день они наконец сдвигаются с мертвой точки. Капитану Сяо достаточно бегло пробежаться по показаниям и посмотреть лишь одно видео — на самом деле их уже десятки по доуиню — чтобы уловить суть дела. Он вздыхает: — Как же тебя угораздило, а, — ни к кому конкретно не обращаясь. Правда в том, что Лу Гуана действительно угораздило. Он знал. Он, блядь, знал, еще в ту секунду, когда его кулак сжался для ответного удара — ему это не сойдет с рук. В лучшем случае на него повесят административку и штраф за хулиганство. В худшем — может грозить срок. Правило первое — не начинать драку, если ты гражданин Китая. Правило второе — не начинать драку с альфой, если ты омега. Правило третье — не начинать драку, если ты омега, ни при каких обстоятельствах. Закон. Никогда. Не будет. На его. Стороне. Лу Гуан просто вспылил. Он пытался сначала уйти от конфликта, честно, но его словно переклинило. Словно какой-то совершенно древний и глубокий механизм запустился в нем в ту секунду, когда спины — спасибо, что не зада — коснулась чужая рука. Всего лишь одно касание — это даже не было больно, если уж на то пошло, — и он словно перестал быть собой. — На перекур, — капитан Сяо кивает Лу Гуану в сторону двери и поднимается из-за стола. Лу Гуан недоуменно хлопает глазами. Чего?.. — Я не ку… — однако он запинается на полуслове, когда острый локоть Цяо Лин прилетает ему по ребрам, и она едва слышно шипит: — Иди. — Этого, — капитан Сяо кивает на едва соображающего альфу, — увести. И вызовите ему уже кто-нибудь скорую, пока не откинулся. Молодой оперативник послушно кивает и уводит его из комнаты. — Мисс Цяо, мы минут на десять. Я распоряжусь, чтоб вам принесли телефоны и кофе. Когда они выходят на задний двор отделения полиции, оказывается, что уже практически ночь. Лу Гуан, конечно, ощущал, что они провели далеко не один час в этом затхлом помещении, но не думал, что все затянется настолько сильно. Ему вдруг в голову приходит очень неприятная мысль. — Чэн Сяоши, — озвучивает он испуганно, но капитан Сяо уже выуживает телефон из кармана брюк. — Он звонил несколько раз, но мне не сразу сообщили, что тебя задержали, сейчас перезвоню. Чэн Сяоши берет трубку моментально. — Чэн Сяоши? — и в следующую секунду капитан отнимает телефон от уха, раздраженно прикрывая глаза. Лу Гуан не может слышать, что именно говорит — кричит — Чэн Сяоши по ту сторону связи, но несложно догадаться, что у него натуральная истерика. Еще бы, они ушли из дома часов шесть назад, если не больше, и так и не вернулись. — Чэн Сяоши, — терпеливо перебивает капитан Сяо, — угомонись, продышись и сядь, со мной он и все с ним в порядке, — капитан Сяо бросает на Лу Гуана взгляд, — ну почти в порядке. Чего нельзя сказать о пострадавшем. Нет, не обманываю. Не вру, чтобы успокоить, правда живой и даже на своих двоих стоит. Сестра тоже в порядке, сидит в отделении. Нет. Да. Привезу через час обоих. Обзвони всех, кого успел поднять на уши и успокой, пока мы будем ехать. Особенно родителям Цяо Лин позвони, ты их, наверное, до инфаркта уже довести успел? Не успел? Ладно, через час жди, закончим кое-с-какими бумагами, и сразу отвезу обоих домой. А, и в доуинь загляни, мальчик твой теперь звезда. Он кладет трубку. И только теперь он обращает свой внимательный взгляд на Лу Гуана: — Мне нужно, чтобы ты рассказал мне все с самого начала, Лу Гуан. Без лишних эмоций и ненужных деталей, как ты и умеешь. Начинай. Он закуривает, и Лу Гуан рассказывает. Он не распыляется сильно, как его и просили, просто сухо пересказывает все с самого начала. Говорить-то, по сути, и нечего: стояли в очереди, подошел альфа, подрались. Вся драма в один акт уложилась. Капитан Сяо затягивается. Лу Гуан не курит, но сейчас, глядя на столбик дыма, рассеивающийся в вечернем воздухе, и вдыхая горький запах сигарет, чувствует, что, может и стоило бы. — Угощать не буду, — предупреждает капитан Сяо, проследив за его взглядом, — омегам… — Не рекомендуется, я в курсе, — холодно заканчивает Лу Гуан. Его весь этот цирк с «можно-нельзя» уже порядком подбешивать начинает. — Лу Гуан, — капитан Сяо наконец обращается к нему. Он терпеливо выслушал весь рассказ, не перебивая, и уже успел скурить полторы сигареты. Судя по всему, день у капитана не задался, — сколько мы знакомы? — Пару лет. — Пару лет, — он задумчиво чешет лоб. — В отвратительном мире мы живем, да? — капитан Сяо усмехается. — В откровенно паршивом. Видео, как ты этого бугая лупасил, уже и за пределы Китая вылезти умудрилось, представляешь? Все гадают в комментариях, из-за какого такого омеги вы сцепились, вот удивятся, если узнают правду, а? — он хрипло смеется и закашливается дымом. — Ладно, шучу я, не бери близко к сердцу. Этого подлатаем, посидит, подумает о своем поведении. Выбью для тебя запрет на приближение. Дело о нападении открывать не будем, ты чист, так что никто в здравом уме не станет за это браться, да и… — он вздыхает, — не первый раз этот полуфабрикат у нас гостит. Вам просто со следователем не повезло сегодня, зеленый он еще, не всех постоянников в лицо знает. Знал бы, не держал бы вас так долго. Он делает паузу, чтобы затянуться. Сигарета уже почти успевает дотлеть, и Лу Гуану вдруг думается, что это ужасное расточительство — курить и разговаривать одновременно, учитывая, как быстро тлеют сигареты и как дорого они стоят. Люди с такой нервной работой, как у капитана Сяо, наверняка в день целую пачку скурить умудряются, а то и не одну. — Что касается дела о домогательстве, — он тяжело вздыхает, но Лу Гуан и так знает. — Не заведут, знаю. — Не заведут, — капитан Сяо кивает. Молчит с минуту. Долгую, тяжелую минуту. — У нас просто нет статьи закона, понимаешь? Это… толком не регламентируется, сами формулировки расплывчатые. Нет, если ты настаиваешь, мы попытаемся, я сделаю все, что в моих силах, но… — Не надо, капитан. Я не идиот и все понимаю. Мир сраных альф так и работает. Нет тела — нет дела. Все, что у Лу Гуана есть — обвинение в нападении, средней тяжести, между прочим. Откровенно говоря, Лу Гуан мог его и убить. Есть чем гордиться. — Я не буду тебе читать лекции о том, что кулаками проблемы не решают, ты и сам все прекрасно знаешь, лады? — капитан Сяо достает из пачки третью сигарету. Зажигалку из другого кармана. Прикуривает и затягивается. — Но послушай, ты не можешь кидаться на всех, кто на тебя косо посмотрел, понимаешь? — Он не— — Я знаю, видел. Он ублюдок, каких поискать, говорю же, знакомый наш старый. Не ты первый, поверь. И… не все такие смелые и рукастые, как ты. Не всем повезло иметь парня-ушуиста, м? — он подмигивает, и лицо Лу Гуана теплеет. Впервые за весь разговор его настроение смещается с резко-отрицательного на близкое к нулевому. Смущенное «он не мой парень» остается не услышанным — капитану Сяо вдруг звонят. Он перебрасывается несколькими фразами, спешно тушит сигарету прямо о кирпичную стену переулка и кивает на дверь: — Идем, договорим по дороге, я вас домой закину, и надо наведаться по одному делу. Проклятая работа, чтоб ее, я вообще-то собирался в детстве учителем математики стать, представляешь? Врачи, прибывшие как раз к их возвращению, осматривают заодно и Лу Гуана. Участковый, который их допрашивал, получает смачный подзатыльник от капитана за то, что не позаботился о пострадавших своевременно. Ничего серьезного по итогу с носом Лу Гуана не произошло — чуть сместилась перегородка, так что ее с противным хрустом сам капитан обратно и вправляет. Лу Гуан прокусывает губу до крови от боли, но не издает ни звука. — Красавчик, — капитан Сяо треплет его по голове, — дуйте на парковку, сейчас подойду. Телефон Лу Гуана буквально пестрит сообщениями. И почти сотня, мать его, пропущенных. Лу Гуан даже боится думать о том, как Чэн Сяоши успел себя за этот день накрутить. Впрочем, долго ему гадать и не приходится — Сяоши ждет их, сидя на ступеньках фотоателье, когда машина плавно подъезжает ко входу. Лу Гуан молча выбирается с заднего сидения первым и протягивает руку Цяо Лин, чтобы помочь вылезти следом: джентельмен он, в конце концов, или где? — Доставка на дом, — хрипло смеется капитан Сяо, опустив стекло. Лицо Чэн Сяоши бледнее мела. Веки припухшие. Сердце Лу Гуана съеживается. Он молча встает рядом с Чэн Сяоши, который смотрит в ответ, как на привидение. М-м-да, сходили за чаем. ;;; Кажется, Лу Гуан никогда в жизни не видел Чэн Сяоши таким… таким. Тихим, медлительным, вялым. Он бормочет что-то про чай и вместо кухни идет в сторону спальни. Ни Лу Гуан, ни Цяо Лин не комментируют, просто дожидаются, пока Сяоши осознает ошибку и спустится назад. Позже, уже в кухне, Чэн Сяоши роняет коробку с чайными пакетиками, и те рассыпаются осенней листвой по полу. — Я соберу, брысь отсюда, — Цяо Лин не выдерживает, тянет Чэн Сяоши за шкирку, как котенка, отпихивает в сторону выхода с кухни и принимается за уборку. Вообще-то они собирались куда-нибудь выйти перекусить — все трое, как выяснилось, не съели за день ни ложки риса, а время уже подкралось к ужину. Но едва предложение выйти на улицу было озвучено Лу Гуаном, как лицо Чэн Сяоши совсем лишилось красок, и маршрут был резко перестроен. Доставка, так доставка. Чэн Сяоши падает на диван. Лу Гуан садится в кресло рядом. У него все еще саднит нос, внутри все чешется от запекшейся крови, и он трет переносицу о запястье. Руки, оказывается, тоже в ссадинах, а он и не обратил внимания. Чэн Сяоши бросает телефон на стол. Лу Гуан только сейчас замечает открытый ноутбук — он прослеживает взглядом за шнуром, чтобы увидеть, что тот даже не подсоединен к блоку питания. Экран черный, наверняка уже разряжен. На столе кружка, давно остывший чай подернут пленкой. Несколько полупустых блистеров с таблетками лежат прямо на полу. Ключи валяются на диване. — Принесу аптечку. Видимо, Чэн Сяоши все это время наблюдал за Лу Гуаном, который неосознанно принялся теребить зубами многострадальную губу. В его отсутствие Лу Гуан решает открыть окна на проветривание — в комнате дышать нечем. Едва Лу Гуан переступил порог фотоателье, как его снесло душным запахом. Кортизол без примесей. Насколько же Чэн Сяоши накрутил себя, что душный флер его феромонов стоит в помещение до сих пор? — Что такое? — голос Цяо Лин заставляет Лу Гуана выдернуть себя из своих же невеселых мыслей. Лу Гуан лишь качает головой: — Душно. — Так вот где кружка, — бормочет Цяо Лин, забирая со стола фарфоровую чашку Сяоши. Затем молча поднимает с пола таблетки. Закрывает ноутбук. Лу Гуан только сейчас понимает, как сильно устал за день. И у него, кажется, вот-вот начнется мигрень — знакомая тошнота уже подступает к горлу. Хотя, возможно, дело в банальном голоде. — Сядь, я посмотрю, — Чэн Сяоши возвращается, когда Лу Гуан как раз заканчивает возиться с окнами — у них задвижки хитровыдуманные, Лу Гуан с ними каждый раз мучается. По комнате теперь скользит ненавязчивый сквозняк. Воздух летним вечером не то, чтобы можно назвать свежим, но все же это куда лучше того марева, которое стоит в помещении сейчас. Где-то за окном трещат цикады. Лу Гуан послушно усаживается на диван, и Чэн Сяоши берет его пальцами за подбородок. Поворачивает его голову вправо, влево и недовольно цокает. — Ублюдок, — бросает он негромко и принимается обрабатывать нос Лу Гуана антисептиком. Цяо Лин где-то позади них тактично молчит, продолжая наводить порядок тут и там. Лу Гуан предпочитает тоже не вмешиваться в инициативность Чэн Сяоши. Говорить ему о том, что врачи в целом и так, все, что нужно было, уже сделали, он не станет. Пусть Чэн Сяоши удовлетворит свой приступ заботы, всем же лучше будет. Да и вообще, он выглядит как бомба замедленного действия — с виду весь тихий-спокойный, но Лу Гуан нутром чувствует — надолго его не хватит. Лу Гуан недовольно шипит, когда ватка проезжается особо больно по нижней губе, Чэн Сяоши в ответ на его дерганье только выливает еще больше перекиси. Лу Гуан стоически терпит. — Чэн Сяоши, — Лу Гуан наконец отодвигает его руку от себя, когда понимает, что Чэн Сяоши просто замер на месте, пустым взглядом смотря куда-то за плечо Лу Гуана. Губа теперь болит еще сильнее, чем раньше. — Хватит. Чэн Сяоши отстраненно кивает и собирает в кучу грязную вату. Несколько кусочков падают на пол. Лу Гуан молча подымает их. Наконец привозят еду. Лу Гуан как-то читал, что человеческий организм не способен одновременно есть и испытывать тревогу, потому что эти два процесса взаимодействуют противоположно. Переваривание пищи относится к парасимпатической системе, а тревога — к симпатической, первая доминирует в покое, вторая — при стрессе. И в момент потребления пищи организм, даже будучи в жестком напряжении, вынужден переключиться на переработку поступаемой в него еды. Короче говоря, «заедание» стресса — абсолютно физиологически обоснованный процесс, и Лу Гуану думается, что сегодня нет ничего постыдного в том, чтобы прибегнуть к этому читерскому трюку. Он внимательно следит за тем, чтобы Чэн Сяоши прикончил свою тарелку лапши до конца, и действительно, уже на середине его лицо хотя бы розовеет. Позже за Цяо Лин приезжает отец. Они едва успевают закончить с ужином. Лу Гуан перекидывается с ним всего парой слов — он заверяет, что все в порядке и обещает (не очень искренне) больше не ввязываться в драки. «Что ты как школьник-то, в самом деле!», — ворчит на него дядя, но совершенно беззлобно. Лу Гуан никогда не принимал активного участия в отношениях семьи Цяо с Чэн Сяоши, предпочитая тихонько держаться в стороне, так что, когда тема исчерпана, он возвращается в комнату один, чувствуя себя лишним на этом счастливом семейном воссоединении. — Тетушка передала нам лотосы, — Чэн Сяоши входит практически вслед за ним с двумя огромными контейнерами. Сквозь пластик видно аккуратно нарезанные белые кружочки лотосовых корений, — уберу в холодильник, потом пожарим. Лу Гуан молча кивает. — Почему ушел? — Сяоши так и стоит с этими контейнерами в руках. — Не хотел вмешиваться в ваш разговор. — Этот разговор имеет и к тебе отношение тоже. Лу Гуан пытается прочитать на его лице хоть что-то, но чуть ли не впервые в жизни ему ничерта не удается — лицо друга непроницаемое. — Не надо ото всех отгораживаться, мы вообще-то за тебя переживаем. И родители Цяо Лин тоже — ты им не чужой. — Дядя разозлился? — Нет, с чего бы… Просто не сбегай в следующий раз, когда кто-то хочет быть добр к тебе. Наконец Чэн Сяоши уходит на кухню. Хлопает дверца холодильника. Лу Гуан стоит посреди гостиной, ноги вросли в пол. Ему вдруг снова думается о капитане Сяо и его расточительстве в вопросе курения. Ему вдруг думается о том, не стоит ли ему самому начать курить, раз уж он больше не на подавителях. Разве не так это обычно и работает — заменяешь одну пагубную привычку на другую и так и существуешь до конца своих дней? Слишком много новых эмоций, слишком много новых… открытий о себе самом за последние несколько недель, ему надо как-то заглушить мысли. В какой-то момент Лу Гуан вдруг понимает, что Чэн Сяоши слишком долго возится на кухне. Вернее, не так — как раз-таки он и не возится. Его вообще не слышно уже несколько минут с того момента, как холодильник закрылся. Когда Лу Гуан заходит на кухню, Сяоши стоит к нему спиной. Он так и держится за дверцу одной рукой. — Чэн Сяоши? — Не делай так больше, — голос Чэн Сяоши пугающе тихий. — Не… пропадай. Лу Гуан опирается плечом о косяк. Вздыхает. — Я это так-то не планировал. И ты говоришь так, будто я только и делаю, что влипаю в истории. — Ты буквально вышел за чаем, ввязался в потасовку и исчез на целый день. — И все закончилось хорошо. — Господи, Лу Гуан, — Чэн Сяоши разворачивается к нему, и Лу Гуан неосознанно отшатывается — во взгляде напротив кроется что-то очень, очень тяжелое. — Ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, как сильно вам с Цяо Лин повезло? А если бы он был не один? Если бы вы были не в нашем округе? Если бы капитан Сяо не перехватил ход дела? На тебя могли повесить покушение на убийство или еще хуже, ты мог сильно пострадать от руки этого ублюдка! У них очень крошечная кухня. Лу Гуан множество раз думал, чем, ради всего святого, руководствовались люди, занимавшиеся проектировкой здания, когда закладывали в его план настолько крошечную комнату? Здесь душно находиться даже в одиночку, не то, что вдвоем. Их с Чэн Сяоши, по сути, разделяет не более двух шагов. Даже не на широкую ногу. И теперь эмоции Чэн Сяоши, которые тот успешно прятал последние пару часов, фонят в этом маленьком помещении, затапливая Лу Гуана. — Я что-то не понимаю, что именно тебя беспокоит больше, — произносит Лу Гуан. — Что меня могли изнасиловать или что я мог случайно убить его в процессе? — Лу Гуа-а-ан, нельзя просто брать и нападать на людей! Это все могло закончиться трагедией! — Но не закончилось. — Но могло! Чэн Сяоши не кричит. И от этого еще страшнее, потому что Лу Гуан чувствует, как Сяоши распирает от гнева — его руки сжаты в кулаки, брови сведены на переносице, губы подрагивают. Но голоса он не повышает, так и варится в этом котле в одиночку, не давая эмоциям полноценного выхода. — Я в курсе, — отвечает Лу Гуан. — Вы все со мной говорите так, словно я хожу по улицам и кулаками каждый день размахиваю вместо утренней зарядки. А что бы ты сделал на моем месте? — он делает паузу. К его чести, его голос тоже спокойный, Лу Гуан слишком вымотался за день, чтобы сейчас срываться на злость. А еще ему больно. Очень больно, потому что Чэн Сяоши весь день маялся от страха и паники, и одному только небу известно, что было в его голове, и как далеко он успел зайти в своем отчаянии. — Ты не был на моем месте и никогда не будешь, — продолжает он. — А знаешь, почему? Потому что альфа никогда не дотронется до тебя с якобы невинными намерениями, просто потому что ему так захотелось. Потому что для него ты «сладко пахнешь». Знаешь, что мне в участке сказали? «Он просто положил руку на спину». Просто. Руку. Они считают, что я из мухи слона раздул, что это невинный жест, и нет доказательной базы его намерений — ведь не член же он свой на меня сложил! Лицо Чэн Сяоши темнеет. — Не говори так, — он почти шепчет. — Как? — Не говори о себе в таком уничижительном тоне. — Это я так о себе говорю? Серьезно? — Лу Гуан… — Ты никогда не поймешь. Я несколько лет жил в вакууме, потому что я знал, что так и будет. Что стоит мне объявить миру, кто я, и этот мир тут же укажет мне мое место. Что все сразу же изменится, все уже изменилось, даже твое отношение ко мне. Я так… — Лу Гуан сглатывает ком, подступивший к горлу, — я так боялся, что ты начнешь вести себя по-другому, когда узнаешь. Больше всего я боялся, что ты оттолкнешь меня, разорвешь нашу дружбу, но все стало еще хуже — ты начал душить меня заботой и опекой, начал закрываться и прятаться от меня. Даже сейчас ты злишься, но делаешь все, чтобы эта злость меня не задела, потому что ты боишься меня лишний раз задеть. Уж лучше бы выгнал. Лу Гуану вдруг думается, что подняться наверх и собрать свои вещи — не самое худшее сейчас решение. Он причиняет Чэн Сяоши боль своим присутствием, потому что он никогда не сможет сжиться с тем, кто он есть, и если это вызывает столько проблем уже сейчас, то все станет только хуже в будущем. Боже, он смеет думать о каком-то будущем с этим человеком, какой стыд! Чэн Сяоши делает к нему шаг: — Лу Гуан. Лу Гуан не отступает. Пока что. Он только поворачивается, чтобы теперь упираться в дверной косяк спиной. Деревянные рейки впиваются в его спину. Он стоит четко в дверном проеме и может видеть одновременно и лестницу наверх, в спальню, и дверь на выход из студии. Какой сюр, какая шедевральная мизансцена. Он делает шаг наружу, но Чэн Сяоши хватает его за запястье. Впрочем, почти сразу отпускает: — Не убегай. Лу Гуан медленно разворачивается к нему. — Скажи, что ты злишься на меня. Скажи, что ты думаешь. Не нужно прятать от меня свои эмоции, я не хрустальная ваза, со мной не нужно обращаться так бережно. Ну же, ругайся со мной. Накричи, сделай хоть что-то. Чэн Сяоши качает головой: — Я не злюсь на тебя. Я злюсь на всю эту ситуацию, в которой ты оказался. Это все несправедливо, это неправильно, так не должно быть. — Жизнь вообще-то— — Несправедливая, да, спасибо, — Чэн Сяоши проводит рукой по лицу. — Блядь, ненавижу все это, — наконец выплевывает он, — я бы выдрал ему руку с корнем, если бы там был. Лу Гуан вскидывает брови: — Нельзя просто брать и нападать на людей, Чэн Сяоши, — возвращает он ему его же слова. — Замолчи, — Чэн Сяоши прикрывает глаза. Делает шумный вдох. Выдох. И затем шагает мимо Лу Гуана в гостиную. Обходит стол, падает с размаху на диван, и ключи с отчетливым звяньк подпрыгивают с диванной подушки в воздух, чтобы после упасть на пол. Чэн Сяоши их не поднимает. Впрочем, долго он не сидит. Он заводится, как юла, словно бы внутри Чэн Сяоши нажали какую-то кнопку, и теперь он принимается нарезать круги по тому небольшому пространству между Лу Гуаном и кофейным столиком. Во-о-от. Вот этого Лу Гуан и ждал. Вот этого Чэн Сяоши он узнает. — С-сука, меня подкидывает от одной мысли, что такие ублюдки, как он, спокойно ходят с нами на одной планете! Ублюдское законодательство, ублюдские порядки, ублюдское все! Лу Гуан едва удерживает истерический смешок, смеху тут явно не место, но Чэн Сяоши так заведен, его волосы уже торчат в разные стороны, и он такой… обаятельный. Черт, Лу Гуан испытывает ужасный порыв вцепиться в эту бегающую по комнате фигуру, сбить с ног и обхватить всеми конечностями. — Я могу снова носить блокаторы, они скроют запах, если тебя это успокоит, — наконец произносит он. Чэн Сяоши резко останавливается и разворачивает к нему всем корпусом. — Успокоит меня? — он смотрит на него во все глаза. Лу Гуан кивает. — Вот это меня и злит — ты беспокоишься о ком угодно, кроме себя самого! У тебя должна быть мотивация заботиться о себе, а не успокоить меня. — Это не противоречит друг другу. Какой смысл в этих нюансах, если исход один — я просто обклею шею блок— — Замолчи. Просто. Замолчи. Чэн Сяоши ерошит волосы на затылке. Его хвостик уже сбился в сторону, и Лу Гуан вдруг испытывает странное желание подойти и пропустить пряди между пальцами, чтобы стянуть резинку и дать локонам свободу. Чэн Сяоши очень идут распущенные волосы, он редко так ходит. Вообще, привилегия видеть его «несобранным», кажется, одному лишь Лу Гуану и доступна. Эта мысль кроет смущением. Они так-то живут вместе уже несколько лет, и очевидно, что Лу Гуан видел куда больше, чем кто-либо другой, даже та же Цяо Лин. Но знать это — одно, а внезапно осознать — совсем другое. Чэн Сяоши все это время не просто показывал Лу Гуану разные грани себя, открываясь, как луковица слой за слоем, а он именно, что позволял. Ошибочно думать, будто Чэн Сяоши — открытая книга, это совсем не так, и каждая его продемонстрированная эмоция — это признак доверия. Лу Гуан вдруг понимает, что оттого его и бесит то, что Чэн Сяоши часть этих эмоций от него, Лу Гуана, закрыл в попытке уберечь. Не сдалась ему такая бережность, ему нужен Чэн Сяоши настоящий, живой, тот, которого он знает много лет. Тот, которого он имел удовольствие знать до всего этого феромонного ада, до анализов, врачей и прочей шелухи. Чэн Сяоши тяжело вздыхает. Судя по всему, его батарейки наконец садятся. Он стоит, глядя в одну точку с минуту и только затем поворачивает голову к Лу Гуану: — О чем думаешь? Лу Гуан пожимает плечами. — Твой запах изменился, — Чэн Сяоши делает шаг к нему, его ноздри подрагивают, и Лу Гуан делает шаг назад чисто на рефлексе, но сзади стена. Он замирает. Лу Гуан только теперь замечает, что его собственный запах действительно изменился. Он даже не заметил… — О... о тебе, — ах да, он не может врать альфе. Сюрприз-сюрприз. — Конкретика, Лу Гуан, мне нужна конкретика, — Чэн Сяоши подходит совсем близко, но оставляет между ними миллиметры воздуха, их тела не соприкасаются, но Лу Гуан может чувствовать чужое тепло. — Я… — Лу Гуан запинается, делает глубокий вдох и смотрит Чэн Сяоши прямо в глаза: — Я думаю о том, что мне нравится, когда ты такой. Настоящий. Мне больно думать, что ты волновался, пока не мог дозвониться до меня, что ты не мог найти себе места из-за меня, но… но одновременно с этим это льстит, это пугающе приятно, я чувствую из-за этого свою… важность, и ты смотришь на меня так словно… словно я что-то значу. Лу Гуан едва не захлебывается воздухом. Чэн Сяоши совсем близко, он может пересчитать его реснички. Ему достаточно чуть оттолкнуться от стены, с которой он, кажется, пытается слиться, чтобы дотянуться кожей до кожи. Губы у Чэн Сяоши, наверняка мягкие, влажные, горячие… — А почему тебе это нравится? — голос Чэн Сяоши опускается почти до шепота. — Почему тебе приятно, когда я переживаю за тебя? Лу Гуан качает головой: — Я не знаю. — Не знаешь. — Нет. — М-м-м, — тянет Чэн Сяоши. Уголки его губ дрогают в улыбке. Он склоняет лицо ближе, почти касается носом носа, и Лу Гуан ощущает на губах его горячее дыхание. — Обсудим, как узнаешь? — шепчет он, и, мягко отстранившись, отступает назад. Делает пару шагов вслепую, все так же не отрывая взгляда от Лу Гуана. — Любому человеку будет приятно, что он что-то значит, — резонно замечает Лу Гуан в попытке все же вернуть себе лицо. Его проклятое сердце сбоит, уши горят, омега внутри него напоминает о себе, тяжело скребя лапами, но он стойко это игнорирует. Чэн Сяоши кивает: — Ага. — У тебя ключи почти под ногой, не наступи. — Какой внимательный, — Чэн Сяоши поднимает с пола связку и улыбается. — Я спать, — Лу Гуан отслаивается от стены. — Ага. ;;; Предсказуемость. Контроль. Безопасность. На первый взгляд эти три слова не имею между собой очевидной связи, но не для Лу Гуана. Он ненавидит спонтанные решения. Ненавидит быть пойманным врасплох. Ненавидит ситуации, где надо отпускать бразды правления и давать событиям просто происходить своим чередом. Чэн Сяоши танцует по студии с тряпкой, скачет по углам со стремянкой в попытках дотянуться до каждого клочка пыли, чтобы изничтожить. Лу Гуан листает книгу, чтобы не лезть под руку — он потом, как обычно, пройдется следом за Чэн Сяоши, чтобы убрать те небольшие огрехи, которые друг не заметит. Пройдется за ним след в след, чтобы поправить потревоженные книги, выровнять перекошенные рамки фотографий и убрать вещи — каждую на свое место. Чтобы было идеально. Чтобы было так, как надо Лу Гуану. Лу Гуану жарко — лето едва перевалило за середину, в студии духота — и он теребит ворот футболки, оттягивая в сторону. Кожа липкая, а он из душа всего час назад. Такими темпами у них счета за этот месяц придут просто космическими, так что придется потерпеть. Парадоксальная особенность его тела — для комфортного существования ему необходимо тепло, а не прохлада, как альфам. Но при этом приспосабливаемость к критично высоким или низким температурам воздуха у альф куда лучше. Лу Гуан каждое лето страдает. — Сходи в душ, не мучай себя, — Чэн Сяоши стоит под самым потолком, он как раз взялся за окна. Мыть окна — самый настоящий геммор, но Чэн Сяоши никогда не позволяет это делать Лу Гуану, аргументируя тем, что он, Сяоши выше. Целых пять сантиметров, подумать можно! И все же Лу Гуан не противится — нет так нет, не сдались ему эти окна. — Я в порядке, — Лу Гуан качает головой. — Не отвлекайся, когда стоишь так высоко, опасно, — и снова утыкается в книгу. Вернее, пытается. Чэн Сяоши бурчит что-то среднее между «упрямый придурок» и «за что мне это» и продолжает экзекуцию над окнами. Его футболка задирается, когда он тянется наверх, и Лу Гуан на секунду залипает на бронзовой полоске кожи. Кожа Чэн Сяоши немного смуглее его собственной. Не прям темная, но все же разница заметная. Чэн Сяоши часто шутит, что его просто солнце больше любит, и с этим Лу Гуан поспорить не может. Он честно пытается просто читать дальше, но уже не получается — проклятая полоска отвлекает. Он смыкает пальцы на переносице, прикрывая глаза. А когда открывает, то Сяоши уже слезает со стремянки. Складывает ее и тащит в коридор. — Собрался все окна за день вымыть в кой-то веки? Даже не растянешь это на месяц? Чэн Сяоши всегда был предсказуемым — каждая его реплика, шутка, вопрос кажутся такими знакомыми и родными, что Лу Гуан иногда может угадывать слова за секунду до того, как они слетят с чужих губ. — Хочешь помочь? — Ни в коем случае. — Снова все одному делать, — притворно досадливо бросает Чэн Сяоши и забирается на стремянку. Лу Гуан даже не знает, сколько раз между ними звучал подобный диалог. Каждый раз одно и то же: он подкалывает Чэн Сяоши за его внезапные (но на самом деле такие же предсказуемые) приступы генеральной уборки, после чего целый день наблюдает, как эта суета носится по студии. На каждый подкол Лу Гуана бросает «хочешь помочь?», и оба знают, что Чэн Сяоши помощь на самом деле не нужна. Он любит уборку, любит возиться с этим всем в одиночестве, любит создавать вид активной деятельно время от времени. У каждого свои тараканы и способы борьбы с ними, и если для Лу Гуана способ уйти от мыслей — это уйти в книгу, то для Чэн Сяоши это действие. В такие дни они не вклиниваются в дела друг друга, давая пространство, и все их мелкие перебранки — просто способ удостовериться, что там, на другой стороне все в порядке. И это тоже предсказуемо. А предсказуемо равно безопасно. Примерно через час Лу Гуан все же сдается — внизу слишком жарко. Он закрывает книгу, убирает на полку от греха подальше. Как знать — Чэн Сяоши с утра так полон энтузиазма, что того и гляди решит перемыть все поверхности, насколько хватит его фантазии; а аккуратностью он не отличается, так что книгу лучше припрятать. — Не навороти тут делов, — бросает он прежде, чем подняться наверх. Наверху у них есть кондиционер, и Лу Гуан планирует немного остудить пыл. А еще наверху его ждет стопка фотографий, с которыми они оба маятся уже с месяц. Это дело уже набило обоим оскомину, честно говоря, но они все еще не нашли решения, а Лу Гуану почему-то принципиально помочь. Их последний клиент — бета, которому уже многие годы не дает покоя старая ссора младшего брата с другом. Он еще сделал эту крошечную паузу перед словом «друг», и Лу Гуан сразу понял: там кроется что угодно, кроме дружбы. Высокий, благородный, с мягкой улыбкой на губах и строгим взглядом, господин с такой же благородной фамилией Лань, появился на пороге их фотоателье ранним утром еще до… всей той истории с гормонами Лу Гуана. Младшего брата клиента не оказалось рядом с другом детства, когда тот так нуждался в поддержке. Огромная ссора вселенских масштабов, конфликт между главами крупнейших в Китае компаний, в то время — тринадцать лет назад — об этом жужжали наперебой из всех утюгов. Лу Гуан еще был слишком юн, чтобы понимать весь масштаб катастрофы, но даже он помнит, как родители с замиранием сердца включали вечерние новости в ожидании хороших. Они были на пороге гражданской войны, и вся страна ждала чуда. И чудо случилось. Во всем этом хаосе козлом отпущения стал один единственный человек. Молодой импульсивный альфа с яркой улыбкой и высоким хвостом на затылке, на которого и скинули всю вину. Его прилюдно признали виновным, повесили на него едва не все грехи мира и мало-помалу даже самые скептично настроенные люди поверили, что он действительно являлся корнем всех проблем. Никто не знает по сей день, что с ним стало. — Исключено, мы не вмешиваемся в политику, — ответил клиенту Лу Гуан. Молодой мужчина с фамилией Лань поджал губы, но в ответ грустно улыбнулся: — Я знаю. Я и не прошу вас исправить все, прошу только… только попробовать найти момент, который мог бы намекнуть, где можно найти пропавшего без вести человека. Мой брат… — он вздохнул, — он очень скучает. И он верит в невиновность своего друга, а я склонен верить своему брату. И я не могу позволить себе потерять еще и его, он — все, что у меня осталось. И Лу Гуан принялся искать. Больше двух недель он денно и нощно пересматривал снимки один за другим в поисках хоть каких-то зацепок. Фотографий было не так-то и много на самом деле — худенький конверт распечатанных с телефона снимков, и почти все изображали того самого юношу с улыбкой ярче солнца. Нужно ли говорить, кого именно юноша напомнил Лу Гуану? Это и стало решающим фактором в принятии решения. Чэн Сяоши пришлось прыгнуть в фото с десяток раз, и все разы практически безуспешно — узнать, куда мог запропаститься молодой альфа им так и не удалось. Но кое-что они все же выяснили. Они оба — младший брат заказчика и его пропавший без вести друг — оказались альфами. И да, дружба — последнее слово, которое можно было применить к природе их взаимоотношений. — Это… противоестественно, — пробормотал Чэн Сяоши скорее себе, чем Лу Гуану. Он находился в самом разгаре погружения, и хозяином его тела оказался младший Лань — такой же статный красивый мужчина, как и он сам, разве что его более молодая и холодная версия. Не зря они носили свою фамилию. Лу Гуан не мог испытывать того же, что и Сяоши, когда нырял в снимки. Он был лишь сторонним наблюдателем, независимым зрителем, не более. Он был глазами тех, кто делал снимок, в то время как Чэн Сяоши — их сердцем. Однако он догадывался, что послужило поводом такой реплики партнера. — Чэн Сяоши, не отвлекайся, — Лу Гуан одернул его, они и так запороли уже пять снимков, и вот-вот испортят шестой. Чэн Сяоши послушно пробыл в снимке столько, сколько было положено. А вернувшись, молчал дольше обычного. Он молчал до самого отхода ко сну, и Лу Гуан предпочел не ворошить этот улей. Но стоило ему начать поддаваться сонливости, как голос с нижнего яруса их кровати заставил его распахнуть глаза: — Лу Гуан, а ты был бы больше рад, если бы мы оба оказались альфами, а не как сейчас? Лу Гуан долго не мог сообразить, что ответить. Сон как рукой сняло. Он сковырнул кусочек обоев перед своим взором, и уже подумывал было, а не лучше ли сделать вид что спит, как снизу раздалось: — Я знаю, что ты не спишь. И ты будешь осенью переклеивать обои. Опять. Лу Гуану только и оставалось, что перевернуться на другой бок и прекратить портить их совместное имущество. — Да, это было бы лучше, — ответил наконец он. — Почему? Потому что тогда вероятность привлечения твоего альфы моим была бы минимальна. Потому что тогда я бы не находился в унизительной по своей природе позиции омеги. Потому что тогда я бы мог не мучаться несколько лет с подавителями. — Потому что тогда я бы имел право на выбор, — сказал он наименее болезненный из всех вариантов. — Быть альфой — значит всегда иметь право выбора и голоса. Не страдать от предрассудков и пересудов. — Ты и сейчас имеешь право на выбор, — заметил Чэн Сяоши. — Да что ты, правда? — Лу Гуан не смог удержаться от язвительного ответа. Чэн Сяоши снизу притих ненадолго, но затем произнес: — Лу Гуан, ты не должен делать что-то, чего тебе не хочется. Я никогда не поставлю тебя в положение, где тебе придется делать выбор не в пользу своих желаний. Мне казалось, я это ясно до тебя донес, но ты все еще думаешь обо всем этом, как… — он запнулся. Помолчал несколько секунд, — как о принуждении. Точно в яблочко. Именно так Лу Гуан все это и видел. — А ты? — Лу Гуан решил сместить фокус. — Что? — Ты бы хотел, чтобы я был альфой? — Мне без разницы, — ответил Чэн Сяоши почти без раздумий. — Я думал об этом целый день, и да — мне совершенно наплевать, кем ты являешься, если ты — это ты. А затем он говорит то, что лишает Лу Гуана сна до самого утра. Чэн Сяоши произносит: — Когда ты обратился за помощью к моему альфе, согласился помочь тебе я, а не он. …Лу Гуан раскладывает на столе снимки в подобие пасьянса. Он долго просто осматривает полученный коллаж, не решаясь, с какого сегодня начать. Не решаясь, стоит ли вообще начинать, потому что формально заказчик уже смирился с поражением. Лу Гуан даже попытался вернуть аванс, потому что совесть не позволяла оставить у себя деньги за полностью проваленное дело, но Лань был непреклонен. — Я думал, мы с этим покончили, — раздается озадаченное, и Лу Гуан поворачивает голову на голос. Чэн Сяоши, скрестив на груди руки, стоит в дверях и неодобрительно смотрит на фото в руках Лу Гуана. — Хотел взглянуть еще разок, вдруг мы что-то упустили. Чэн Сяоши забирает у него из пальцев снимок и садится с ним на кровать. Долго изучает взглядом, практически не моргая. Его пальцы сморщены от влаги, и Лу Гуану думается, что не очень-то это профессионально — брать чужие фото сразу после уборки, но, с другой стороны, Сяоши прав — они ведь и впрямь уже закончили с этим делом и практически все фото уже использованы. Фактически в руках Чэн Сяоши снимок на выброс. — Я кое-что не рассказал тебе, — говорит наконец он после некоторой паузы. — Кое-что про их отношения. Лу Гуан молча ждет. — Я сказал, что это противоестественно, но было еще кое-что… кое-что, что я не сразу осознал. Нам было поручено найти конкретные намеки на его местонахождение извне, так что я… — Чэн Сяоши вздыхает, — я все еще не уверен, что это имеет хоть какое-то отношение к делу, вообще-то. — Говори уже. Чэн Сяоши откидывается на спину так, что его выражение лица становится не видно. — Этот младший Лань… одно из фото делал он, помнишь? Так вот то, что он был влюблен в друга, было очевидно с самого начала. — И? — Это было очевидно всем, кроме него. Драматичная пауза. Лу Гуан тупо смотрит на снимки, собирая все это мысленно в кучу. Нет, подождите-ка… То, что их заказчик не уточнил характер их взаимоотношений — простой вопрос этики, более того, по большому счету, действительно не имеющий отношения к делу. Это дело — не вопрос романтической привязанности, им не было поручено исправлять ошибки и сожаления молодости, задача стояла совершенно в другом. И Лу Гуан, как аксиому, принял тот факт, что оба, хотя и были альфами, были честны друг перед другом. Что все было взаимно. — Подожди, ты хочешь сказать?.. — Младший Лань никогда не признавался в своих чувствах. Он их осознавал уже тогда и очень хорошо, но его друг был убежден, что чувства только с его стороны. Старая добрая песня. То, что они оба альфы, только усугубило ситуацию, а общий фон событий не дал им времени разобраться в себе. Лу Гуан соображает медленно. Он не успел включить кондиционер — попросту забыл, отвлеченный мыслями о фотографиях на столе — но сейчас его прошибает озноб. — Он исчез из мира, думая, что никто его не будет искать, — наконец медленно произносит он. — Весь мир от него отвернулся, но в решающий момент, когда единственный человек хотел его поддержать, он даже не узнал об этом. Лу Гуану хочется взвыть от этого осознания. Как, должно быть, одиноко — чувствовать, что тебе нет места нигде в огромном мире? Он вздыхает. Чэн Сяоши с кровати не издает ни звука. Они долго молчат, каждый находясь в собственных мыслях, пока до Лу Гуана вдруг не доносится тонкий сладкий шлейф. Тоска. Сожаление. Он резко оборачивается, но Чэн Сяоши тут же подрывается с постели: — Не повезло им, да? — бросает он, улыбается какой-то надтреснутой улыбкой и деланно хлопает в ладоши: — Ну, а мне еще надо пересадить все наши цветы, делов всего-то часов на пять! — треплет Лу Гуана по голове, смеется и выходит из комнаты. ;;; Решение выпить прямо среди недели приходит спонтанно. Чэн Сяоши целую неделю не подает никаких признаков того, что что-то не так, и чем дольше это затягивается, тем больше Лу Гуан нервничает и чувствует, что что-то не так. Это тупо. Это совершенно, просто до умопомрачения тупая ситуация, но разрулить ее Лу Гуан не способен. По крайней мере до тех пор, пока не попытается ослабить контроль над происходящим и не разберется в себе. Пока что у него получается только закопаться еще глубже, чем он с упоением и занимается, закидывая в себя шот барбарисовой водки. За последнюю неделю атмосфера в фотостудии стала просто невыносимой. Чэн Сяоши кружит вокруг Лу Гуана с предельной учтивостью, делая вид, что все как раньше, но все уже давно не как раньше. Когда пару месяцев назад правда вылезла наружу, Лу Гуан наивно полагал, что ничего между ними не поменялось, но на самом деле поменялось все и даже больше. Чэн Сяоши действительно убавил градус опеки после просьбы Лу Гуана, но его поведение не вернулось к норме. Он стал прохладным. И он почти перестал пахнуть. Лу Гуан даже не знает, осознанно ли сам Чэн Сяоши контролирует свои феромоны, но факт остается фактом — он это делает, и это знатно треплет Лу Гуану нервы. Казалось бы: радуйся, ведь феромоны Чэн Сяоши — триггер для Лу Гуана, и в их отсутствии омега преспокойно дремлет, не напоминая о себе, но что-то в этом всем не дает Лу Гуану покоя. Что-то в этом всем заставляет его снова маяться бессонницей и вслушиваться в чужое дыхание на нижной полке, чтобы понимать: Сяоши тоже не спит. Лу Гуан заливает в себя еще один шот, и водка обжигает пищевод. Горько. Лу Гуан морщится, жмурится, и бармен с другого конца награждает его скорбным взглядом. Ему просто нужно что-то, что поможет отпустить себя. Расслабиться. Что-то, что поможет ему сегодня вернуться домой, забраться к себе на верхний ярус и забыться сном до завтра. А позже, если Сяоши еще не будет спать, он все же попробует, наконец, как следует поговорить с Чэн Сяоши. Им уже давно пора. Два месяца в подвешенном состоянии — тут у кого угодно нервы сдадут! 22:31 чсш: Много не пей, ладно? ,_, 22:32 чсш: Напиши, как выйдешь из бара, я встречу Да. Лу Гуан в этот раз озвучил предельно честно — идет в бар, немного выпьет. Чэн Сяоши не прокомментировал, только уточнил: — Один? Лу Гуан кивнул. Чэн Сяоши промолчал. Позже они поговорят, и все наладится, алкоголь, может, и не решает проблем, но он совершенно точно делает людей смелее, разве не так? Смелее, раскрепощеннее и менее зацикленными на контроле. Именно то, что Лу Гуану нужно. Именно то, что— — Правду говорят: пути господни неисповедимы, а? — тянет смутно знакомый голос, и Лу Гуана прошивает до самых пят, когда он оборачивается. Даже в приглушенных софитах бара заметно отек на переносице и желто-зеленые подтеки. Его правая рука все еще в гипсе. Лу Гуан хотел бы контролировать все на свете, но жизнь в очередной раз смеется ему в лицо.