Царевич в мешке

— Эу, мужик! Мужи-ик?! Ох ты ж, кошеный наискосок, ты чего, ещё и голый, что ль?! Сквозь дымку тормошит этот голос, въедается крепко, как зубастая расчёска в локоны. Ну он сейчас этого доходягу!.. Сон царевича нарушать, совсем страх потерял? Арсений недовольно отрывает голову, так уютно устроившуюся на… А на чём это он лежит? — Ау? Ты разговариваешь вообще? — продолжает допытываться кто-то бородатый и кудрявый, огромный ещё, как оглобля, нависает сверху, корзиной какой-то трясёт. У-у-у, страшная бука какая, погляди-ка. — Разговариваю, — важно отвечает Арсений, а голос неприятно режет горло — простудился словно. Вообще действительно прохладно, и Арсений потихоньку восстанавливает картинку вокруг — батюшки, помоги, сарайка какая-то! Кругом сено, полки, а с полок удивлённо взирают на него десяток крохотулечных глаз-бусинок. Курицы! Много куриц! Бешеные птицы, словно понимают, что обнаружены, и начинают важно квохтать. — Ты чё у меня голый в курятнике делаешь? — не унимается мужик, вот дотошный. — Я тут того… Голых мужиков не того… Не заказывал. Вот. И краснеет чего-то. Арсений вальяжно вытягивается на лавке — ну, насколько можно вытянуться, полным высокомерия, находясь нагишом, чёрт его разбери где и мордой в мешок с какой-то мукой. Холод забирается под рёбра, кожа покрывается мурашками, и Арсений думает, что возможно он выглядит сейчас не так уж и благородно, как это рисуется у него в голове. Ну и что. Царевич — он же не в одёжах царевич, а духом! — Ограбили меня, такие дела. Спрятался я тут, воспользовался милостью этого места и его хозяина, дабы не простудиться на ночном холоде и не замарать тело грязью, — поясняет Арсений так, будто это само собой разумеющееся и вообще это мужик этот тут дурак, вопросы глупые задаёт. — У тебя говно куриное на ноге, милость, — фыркает мужик и снова трясёт своей корзиной, будь она неладна. — Ты ничё, не бухой? Башка с похмела не гудит? — Не гудит, — не теряя достоинства, соглашается Арсений. Хотя у него гудит всё тело — мало того, что он устал, так ещё и спал на досках, кажется, затекло всё до мизинчиков. — Тогда это… Оденься ну ты хоть, окаянный, срам прикрой, на, хоть накинь рубаху. Да чистая она, я в ней в лес хожу, висит тут на всякий… Звать-то тебя как? — мужик немного расслабляется, тянется рукой к крюкам у входа — у-у-у, длиннющие руки, в одну сторону до двери, в другую уже у куриц! — снимает оттуда какую-то льняную рубаху и кидает ею в Арсения. — Арсений, — отвечает Арсений, уже застревая волосами в вороте — жёсткая! Жёсткая, зато пахнет приятно так, будто и лугом, и водой одновременно. Во дворце так не пахнет ничего. — Чё, как царевича, что ль? — вдруг снова напрягается мужик и даже как-то хмурится сразу. Это всё спросонья! Вчера вон, пока он по деревне без исподнего носился, ни одна живая душа ему не поверила, что он царевич грабленый, за сотни вёрст от дворца бегающий, только и угрожали что поколотить или даже погубить! Нельзя говорить, что царевич! Ещё и неизвестно, что хуже — если поверит или если не поверит! Сразу же раструбит по всему царству, да за Арсением тут же погоню организуют. А ему нельзя погоню. И домой нельзя. Это он вчера сдуру, конечно, пытался титулами козырять. Как говорится — извините, был напуган. — Как царевича, ага, — стараясь держать голос равнодушным, отвечает Арсений. — Удружили так удружили тебе родители, ничего не скажешь. У нас Арсениями не принято детей называть. Ты не против, я тебя Сюшкой звать буду? Чтоб соседи случайно не услышали? Арсений внутренне выдыхает. Да хоть горшком назови, только в печь не ставь. — Сюшка так Сюшка, мне даже нравится. Ласково так, — пожимает он плечами и наконец поднимается с лавки. — Ну добро! А я — Антоха. Давай, Сюшка, помоги мне яйца с кур собрать. Так сказать, плата за ночлег, — довольно говорит Антоха, улыбается. — Вон справа и начинай, рыжую видишь? Арсений видит. Арсений кивает и медленно подходит к курице. Смотрит на неё пытливо, недоверчиво. Бусинки глаз на хитрющей морде смотрят в ответ, курица ничего не делает, а яиц Арсений не видит и подавно. Ему их откуда… Из курицы? — Ты чевой обмер? — поворачивается к нему Антоха и сдвигает брови. — А мне чего… А мне чего с ней делать-то? — тихо уточняет Арсений. Его навыки включают в себя множество вещей — и фехтование, и конная езда, и шахматы. А вот добывания из куриц яиц как-то упустило современное образование. Арсений их видел уже на столе, оттуда бы он собрать бы их смог — ох как смог, он очень ловкий, даже закрытыми глазами. А вот из курицы?.. — Ну ты её приподними. Руку сувай да щупай, — с нарастающим сомнением говорит он и добавляет. — Яйца. Такое себе, конечно, развлечение. Арсений передёргивает плечами и нервно хихикает. Только вот у Антона лицо не меняется, не сознаётся он, что шутит или придуривается. Кивает на куру, потом отворачивается и сам проделывает ровно описанное. Приподнимает курицу, суёт руку в перьевое богатство и выныривает с парой яиц в захвате. Арсений смотрит на это, как на чудо. *** Тарелка глиняная. Арсений таких и не видел сроду, разве что на рынках, может быть. Но яичница с овощами с неё волшебно сладкая, так что Арсений поглощает всё за пару минут, забыв про происхождение и этикет. И к слову, приятно это — ну, забыть. Арсений, кстати, так и отмазался. На Антоново неловкое «так, и чего теперь, Сюшка, домой тебя отвезти?» сказал, что не помнит ни дому, ни роду, так, аки новорождённый сейчас взирает на мир, а в голове пусто-пусто. Антон этот только пожал плечами да потащил, вздохнув, завтракать. Приятно. — Мне лишние руки в доме, в принципе, не помешают. Хозяйство большое, а времени вечно не хватает. Ежели поможешь, то оставайся, пока в голове чего не объявится, — простодушно предлагает Антон, утирая усы от молока ребром ладони. Красивый жест, такой, богатырский. Арсению по статусу лицо обривать полагалось, да и сейчас щетина поползла островками, неуверенная такая, почти мальчишеская. Хотя и мальчиком Арсений давно уже не был. — Спасибо тебе, Антон! Кланяюсь в ноги твоей душе открытой! Но не боишься ли ты, вдруг чего украду? — честно спрашивает Арсений. — Да чего у меня красть? — отвечает Антон. — Кур только не трогай, я их с яичек растил, прикипел, не обессудь, даже на суп не могу зарубить. А так нет у меня сокровищ, всё, как у простых людей. *** Остался, значит, Арсений Сюшкой в Антоновом доме. Добротном таком доме. Облюбленном в каждом уголке, без холостяцкой грязи или равнодушия — каждая полочка резная, вся мебель душно пахнущая лесом, даже перина, и та свежим гусиным пухом набита. Антон признался, что спина у него от лавки болит, колено простреливает, вот и заморочился. Обещал и Арсению такую набить, если какой-то там Димка даст гусей ощипать. Но Арсений и то рад, даже на соломенной подстилке на печи. Пусть и каждый день сейчас превращается в какую-то бесконечную кутерьму без начала и конца. Просыпаются они от вопля петухов — один из них даже Антонов, наверное, самый громкий и истеричный, орёт так, будто если хозяева на его крик не подорвутся, то что непоправимое случится. Затыкается, только когда лохматый и зевающий Антон к нему подходит и нажимает ему на голову. Тот сразу и успокаивается. Удобный механизм, прямо как будилки заморские, у Арсения такая в палатах стояла, с кукушкой. Дальше всегда дел хватает — тут Антон не врал. То на рынок за молоком и мясом, пока всё самое хорошее не раскупили. То в лес по дрова, а то сарайка уже пустеет. То за землёю глаз да глаз нужен — у Антона там и помидоры, и картошка, и ягод десять кустов! И плодоносят, как не в себя, Арсений уже не понимает — он только к вечеру ягод соберёт, только раздавит на варенье, только скинет мешки в погреб «на запасы», как утром уже опять смородина тяжёлая висит, будто Арсений вчера и не обдирал её до синих рук. Почти пытки адовы, как в книгах описано, где человек одно и то же бесполезно делает, раз за разом. Только вот Арсений чувствует — пользу он приносит, а солнце спину ласкает да свежий воздух неприбранные волосы ворошит. Хорошо это, не бывает таких пыток. Антон, конечно, зависает порой. Даст задание, потом смурнеет и так осторожно «умеешь?». Арсений не умеет, конечно, он и значения некоторых слов произносимых не знает, как порой раньше с крестьянами сам общался, а они не разумели, какого лешего этот царевич несёт и чего ему, царскому отпрыску, надоть. Арсения тогда, в лесу, при побеге, собственно, за такое и раздели. Арсений им откупные предлагал — сделку, компромисс, — а те только гыгыкали гнилыми зубами, и в глазах блаженная пустота… Такая, почти младенческая. Но себя Арсений-Сюшка не выдаёт. Встречные вопросы помогают выбрать направление, а привитые смолоду смекалка и сообразительность позволяют разобраться дальше уже по ходу действия. Не всегда правда — да почти никогда, если честно, — но Антон на него даже не злится. Опять вздыхает, бороду чешет и обнадёживающе гудит, мол, ничего, в следующий раз, Сюшка, уже знать будешь. Но пока Арсений проливает, роняет, шугается, марается и гоняет пыль веником по всей хате, не понимая, почему ей ни конца, ни края нет. Пусть потом и вытирает, поднимает, храбрится и сам на речке выданную льняную рубаху стирает в ледяной воде. Главное — не гонит его Антон из дому, не выставляет за порог и в лес не ссылает, на том и спасибо в пол. Арсений понял уже — тут крыша над головой одинаково с жизнью, нет у тебя дома да стен, считай, дни твои на исходе. Не подумал об этом беспечный царевич, когда с мешком золота дворец под покровом ночи покидал. Даже не думал, надолго ли уходит. Казалось, что там, дней пять погулять, а в дворце все само сложится. Сейчас как-то понимает, что не сложится. И прогулке суждено было затянуться изначально. — Открывай, Антош! Притащил я тебе пуху. Ток это, я пух уже весь продал, следующую линьку до осени жди, ну а тут, небось, только на подушку хватит! — врывается на пятый день в ворота какой-то мужик с мешком. Врывается, чуть не врезавшись в Арсения, и сразу пялиться начинает, будто людей никогда не видел. Арсений тут же приосанивается, но едва удерживает себя от того, чтобы прилипшую к носу прядку назад зачесать — много чести. — Димон! Удружил, удружил! — тут же выскакивает из курятника Антон. — Я тебе яиц дам, добро? — Добро, Антош, — задумчиво тянет Димон. — А это кто у тебя тут статный такой? Не помнил я, чтобы ты в свою одинокую обитель кого приглашал. Ты гля, какой наблюдательный. Мужик и мужик, много тебе надо? Арсений, может, в гостях задницей кверху торчит из грядок, а тут сразу вопросы! Но прежде чем Арсений собирается Димке нахамить, с ответом встревает Антон. — Так Сюшка это. Помощник мой. Не успеваю по хозяйству, вот, хоть какое подспорье, а то лето на дворе, а я света белого не вижу. — Погодь, Антош, — хмурится Димон. — А это не тот ли, ушибленый, что по площади с неделю назад бегал нагишом, девок пугал да царевичем представлялся? А в палатах поговаривали, что среди простого люда — все царевичи на одно лицо, мол, все они петухи лощёные! Ага, как бы не так! — Не тот! — брякает вместо раскрывшего в удивлении рот Антона Арсений. — Нигде я не бегал. Вот сюда от бабки из другой губернии сбёг, работу за кров нашёл и остепенился. А царевичей ваших местных знать не знаю. Антон всё с открытым ртом стоит, думает, видимо. Тут важно, как и в любых переговорах, сместить акценты, так сказать, увести от думанного, только вот Арсению ничего в голову не приходит, так и стоит, так и глазеет в ответ. Ну ещё хмурится немного. Так. Показательно. Как бы «ай-яй клеветать, а вроде хороший человек!». — А чё, бегал кто по площади? — наконец отмирает Антон. — Я и не слыхал. — А ты в город почаще выбирайся, — язвит Димон, — там и не такое увидишь. Но того, наверное, уже поймала охрана городская, коли больше не объявлялся. Да и смотрю сейчас, не похож твой — тот совсем зелёный был, бледный, как сопля, с бородой плешивой. Обознался, не серчайте, — последнее он уже Арсению говорит и наклоняет голову. Арсений кивает в ответ, а от сердца отлегает. Неделька на хозяйстве — и вот он уже не выхолощенный царевич. У него даже три новых пучка бороды проросло! Удобно, удобно. — Да чего мне делать в городе, мне и тут нормально, — равнодушно говорит Антон. — Вот как на рынок ягод нацедим, так приеду на торговлю. А пока делов там нет. — А Ирка? — хитро щурит глаза Димон. — Ирка-то ждёт тебя, всё в окна глядит, вдруг приедешь, вдруг снова гулять с тобой напросится. Девка всем от ворот поворот даёт, надеется, видимо… Арсений, зачем-то, резко поворачивается на Антона. Вглядывается в глаза — да нет, не взволновался вроде. А в голове прямо вязь заморская ором орёт — ежели есть баба в доме, Сюшек никаких тут точно не оставят. Бабы ж у них в государстве какие — кремень! — Ну а мне чего? — всё так же отвечает Антон. — У меня дел столько, не до гуляний. Вряд ли ей нужен жених, который с утра до ночи в земле, стружке и курином помёте. — Может, и вряд ли, — тянет Димка и суёт мешок с пухом Антону в руки. — Ладно, работайте. Солнце ещё высоко. *** Потом Антон делает Арсению подушку. Извлекает откуда-то льняной мешочек, набивает пухом и сам аккуратно латает дыру — даже не стал спрашивать Арсения, могёт он или нет. Арсений, правда, иголок в жизни в руках не держал — только заколки да булавки нарядные, так что и тут был повод облапошиться. Так что послушно сидит рядом и смотрит, как ему делают подушку. Мягкую. — От бабки сбёг, значитца? — бормочет Антон, откусывая нитку и рассматривая творение своих рук. — Ну а чего мне сказать, что не помню ничего? Напугаю ещё, будут в тебя пальцем тыкать, что юродивого приютил, — тут же находится Арсений. — Добро, — соглашается Антон и кидается подушкой в Арсения. — Ладно, пойду баню топить. Спина аж чешется от стружки. Арсений вцепляется в своё первое имущество и утыкается носом в уголок. Банный день! А он-то думал, что летом тут только на речке и купаться или в бочке на солнце отмокать. В яблоках. От возбуждения даже на месте не сидится — баня! У них будет баня! Антон уже вовсю таскает дрова. Утирает пот, пока разбирается с растопкой, потом вообще снимает свою рубаху и повязывает вокруг пояса. Арсений из рук чуть порученные ему веники, прижатые к груди, не выпускает. Завораживает. Ворота скрипят второй раз за день — только вот уже не Димка это, а девица какая-то. Глазки шустрые, носик любопытный — тут же Антона у сарайки находит и плывёт в его сторону, обходя гнущиеся к дорожке тяжёлые ветки со смородиной. — Привет, Антоша, — улыбается девица, ещё прекраснее становится, и Арсений как-то неловко поджимается — может, вхожа всё же в дом хозяйка, сейчас погонит его поганой метлой, а ночевать в лесу Арсению не улыбается. Разве ж повезёт ещё раз так? — Дима сказал, что пуху тебе принёс. Давай, я тебе наволочку сошью? — О, привет, Иринка! — разгибается Антон и щурится на закатное солнце. Арсений не может не заметить, как у Иринки глаза на этот вид загораются, а пальцы нервно начинают перебирать длинный фартук поверх юбки. — Родная, ну ты даёшь, ради наволочки на окраину идти! Только я пошил уже всё — пока интерес был, сразу и сел, чтобы пух не помарать. Иринка отмирает не сразу, но выдыхает тяжело. Переводит вмиг поскучневший взгляд на Арсения, окидывает им с ног до головы. Арсений только веники сильнее прижимает к себе и лицо в них прячет — девицы ж такие, они лица помнят. Даже тех, кто перед ними мудями голыми тряс, хотя Арсений достопочтенно их тогда собрал в ладонь и никому не показывал. — Да я на реку с девчонками ходила. Мимо была, — говорит она, и даже Арсению понятно, что нечисто тут. — А ты баню топишь? — Ага, Сюшку вон, купать буду! А то смотри, чумазый какой, весь нос в земле, — шутит Антон и сам заливается — а Ирине не смешно совсем. Морщит милый носик, улыбается через силу. Ощущение, что и сама сейчас предложит печь растопить или в баньке спину потереть. Только глух Антон к её чувствам, чурбан этакий, видит теперь Арсений — ни о какой хозяйке тут и речи не идёт. То ли по наивности, то ли нарочно — но Антона больше интересует, какие из развешанных сухих трав выбрать для растопки и как аккуратно счистить с них паутину. Понять Арсений Антона может — порой от девичьего внимания отнюдь не радостно. Что говорить — у него своя Ирка там, во дворце осталась! Привезённая на смотрины, оставленная царевичу на знакомство, с которого Арсений благополучно и слинял. И вот всем же девка хороша, подобрана не ахти как, а мила, весела и телом богата. Только, вот незадача, нет у нее рук огромных, которыми хочется быть полапанным под рубахой. И лицо круглое не колется при поцелуях. А самое грустное, что в опочивальне они, скорее оба улягутся и ждать будут, пока же ласка ответная до них дойдёт. Потому что краше любой молочной нежной девицы Арсению только улыбающиеся от уха до уха юноши. С рыжиной волос на выгоревших руках и начинающейся виться бородой. *** Деревенская баня на дворцовую не похожа совсем. Больше не баня, а так, коробок с лавками, где плечами боишься с соседом столкнуться, чтобы обоим не улететь на раскалённые камни. Правда, с Антоном Арсений толкаться не боится — пусть и вдвоём они в таком же маленьком предбаннике выглядят, как чудовища в волшебном лесу, заселённом гномиками. Антон ещё и раздевается так быстро, будто ему не терпится скорее шагнуть в пар, ещё и Арсения подгоняет. — Давай, давай, стаскивай уже штаны. — Так у меня под ними нет ничего, — искренне удивляется Арсений — исподнего ему выдано не было, а голая задница Антона красноречиво отвечает, почему. Царевич, правда, и дома нижнее бельё игнорирует, но тут сугубо личное — чтобы не пережимали ничего сатанинские тряпки и через узкие штаны не видно было складок. Эх, ещё неделю назад его волновали какие-то там складки. — И чего? Не боись, не обожжёшься, у меня из шерсти коврики такие есть валяные — накинем на полку и хоть звездой укладывайся. Со звездой Антон, конечно, преувеличивает. Когда стремительно алеющий — раньше времени — Арсений прошмыгивает в тесное мутное молоко пара, оказывается, что места там или стоять, или лечь и носом уткнуться в огромную кадку с водой — в ней ещё плавает черпак. А так — в постели царевича раздолья больше, чес слово. — Ложись, я тебя веником отхожу! Узнаешь хоть, что такое деревенская парилка. Почему-то то, что Арсений мог бы и так знать, Антону явно в голову не приходит. Хотя, пожалуй, надо было меньше пялиться вокруг и краснеть, раздеваясь. Что поделаешь, если во дворце баня — это общественное мероприятие по отмыванию царевича, где вокруг снуют люди с водой, а мочалки яростно взбивают пену? Пену, а не Арсения! Каждый удар по пояснице вышибает и так еле оставшийся дух, а пальцы цепляются за первое попавшееся. Первым попавшимся оказывается мясистое Антоново бедро, но отпустить Арсений его никак сейчас не может — рука словно вросла в стремительно потеющую кожу, сопротивляясь и скольжению, и самому Антонову желанию выбраться. — Хор-р-рош, — продолжает наяривать Антон, хлестая Арсения сначала по спине, потом опускаясь на выставленные ягодицы и на поджавшиеся бёдра, а заканчивая пятками. Ноги у Арсения дёргаются от каждого соприкосновения с мокрыми ветками, но потом такой ползёт жар по всему телу, что инстинктивно хочется снова эту приятную боль ощутить. Это совсем не похоже на дворцовую баньку! Арсений не видит ничего перед собой — то ли разогнавшийся пар, то ли пелена на глазах, не поймёшь. Только пальцы всё на бедре сжимает, будто это единое его на свете белом держит. — Разворачивайся! Сейчас ещё животик, а потом ледяной водой окачу. Арсению жарко так, что его даже не пугает скорое будущее из морозкой кадушки. Даже хочется, побыстрее. Он бы и головой в снег сейчас воткнулся, лишь бы жар вместо крови обратно в жидкость превратить. Но он послушно размыкает пальцы, разворачивается на полке и наклоняет голову — посмотреть на своего мучителя с веником. Он как раз его смачивает в воде у Арсеньевой головы и орошает горячими каплями поджимающийся живот. Потом гладит кончиками веток от шеи до самых колен, что хочется сжаться в комок от такой интимной ласки, только какой уж тут! — Арсений знает, что умрёт, если ещё и сожмётся. Ему даже от соприкосновения собственной руки с боком так невыносимо, что он снова вытягивает ладонь и в желании уцепиться за Антоново бедро. Но цепляется взглядом только за крепко стоящий член. Казалось бы, возможно ли вообще быть ещё жарче — только в адовых котлах, не иначе. Но Арсений сейчас там, и глаз отлепить от качающегося могущества не может совершенно. Антон, конечно же, тут же его взгляд перехватывает. Перехватывает и рукой своей огромной к члену тянется, пережимает его, мнёт ладонью и как бы виновато бормочет сквозь дымку. — Эт ты ну… Бывает, не серчай. Отвернуться можешь. Не от злого умысла это. Арсений бы сейчас тоже перевернулся на живот, очень бы перевернулся. Потому что если Антон ещё хотя бы секунду помнёт своё богатство в руке, встретится взглядом и с Арсеньевым «бывает». А тут уж Арсений ему не злой умысел гарантировать не сможет. Выскакивает Арсений, в чём мать родила, сразу из предбанника во двор. Хватает ковш, черпает ледяную воду и быстро на голову бедовую всё выливает — вот ведь!.. Тело всё равно горит, ему на ледяную воду и наползшие сумерки плевать, перед глазами как выжженными стоят чужие член и яйца, что аж скулить хочется. Арсений ведь рукой к ним был — ну вот-вот! Совсем близко! Не поверни головы, так вообще бы коснулся налившегося органа. Ну зачем же он повернул башку свою!.. — Сюшка, хорошо всё? — вылетает из бани раскрасневшийся Антон. Правда, в простыне, наскоро накинутой на бёдра, пусть и помогает это мало — топорщится тонкая ткань всё равно вызывающе и призывно. Арсений на себя срочно ещё один ковш выливает. — Перегрелся, суровые у вас бани, аж в голове помутнилось, — у Арсения уже и руки заледенели, а щёки всё горят, в животе скручивается плотно от животного желания. — Точно? — с сомнением спрашивает Антон и поправляет на поясе узел простыни. — Ладно, меня тоже окати и отдохни. Потом тоже меня похлещешь? — Похлещу, — с пересохшим горлом отвечает Арсений и из ковша прямо так пьёт — не до стаканов сейчас. Что за люди, а, натуральное хозяйство, свежий воздух, близко к земле — поэтому всё как на дрожжах растёт? И сам вон какой вымахал, под два метра, и мужским не обделён… Слишком не обделён, да где там этот ковш, в руках же был. Возвращается он в баню только тогда, когда из головы выветриваются холодные капли, по Антоновой груди стекающие ветвистыми струйками. Только разве ж такое быстро забудешь — много Арсений разных молодцев перевидал, только вот ни к кому такой тяги не возникало. Лада али Жива тут свою магическую пыльцу раскидала, Арсений не знает — он вообще на истории спал и богинь никаких не запоминал. А теперь вот обратиться к ним хочет, аж сил нет, а имён никаких в голове не появляется. Упросить помиловать его слабое перед такой мощью тело, только вот не услышит Арсения никто. Приходится просто возвращаться в пекло бани, доставать из полупустой кадки потрёпанный веник и стряхивать его на шипящего Антона. Охает и стонет Антон от ударов так, что Арсений глаза не закрывает — другие картины тогда видеться будут. *** Окно не закрывают — пусть прохладно, зато не душно, — так что цвирканье со двора трещит на всю комнату. Арсений лежит, прислушивается и к нему, и к неровному Антонову дыханию в постели — тот спит в другом от печки углу, ворочается чего-то и пыхтит. — Антон, — зовёт тихонько Арсений. Мандраж банный его окончательно отпустил, в голове не осталось ни одной скрепы, только вновь разбушевавшийся азарт и царевичья игривость. Кто-то бы сказал — страх совсем потерял, только и не было у Арсения страхов. Так, смятение. А теперь и вовсе нет. Это же Антон. — Чегось? — не спит, и правда не спит. — А можно я к тебе перелезу? Сил нет, о перине твоей думаю, а на подстилке уже болит всё. После бани так вообще разморило, на мягонькое хочется. — Перина, говоришь… — ехидно подмечает Антон, а Арсений, Арсений что? Хихикает дурашливо, ну раскусил, раскусил. Сползает аккуратно по выбеленной стеночке печи и на цыпочках подбирается к Антоновой кровати. Тот уже и одеяло распахнул, помогает забраться на высокую кровать — перина и впрямь как облако, тело тут же утопает и в ней, и в горячих объятиях со спины. — Тесно просто, — ненужно объясняет Антон, пока Арсений впечатывается задом ему в живот, ниже, ниже, где точно знает, что хранится нужное, богатырское — сегодня виденное. Ну точно распыляют им тут что. Не люди — хтони лесные. — Я тебя точно не смутил ничем? — слышится над ухом. — Это ты о чём? — юлит Арсений. — Ты выбежал так из бани… Мне показалось, я тебя почти что напугал… — Ага, я именно по причине страха сейчас к тебе приполз. — Тоже верно… Никакой цвирканье тяжёлого дыхания не перецвиркают. Антон чуть не хрипит, пока бородой щекочет голую Арсеньеву шею, руки смыкаются крестом на животе, а на ягодицы начинает давить. Арсений разве что котом урчать не начинает, мгновенно притираясь и чувствуя, как разгоняется кровь по и так горячему Антонову телу. — Что творишь, Сюшка, — стонет Антон, а сам пальцами ночную рубаху у Арсения сгребает в горсти, да так, что подол уже по коленям мажет и на бёдрах зависает. Арсений подсгибает ноги и ещё сильнее задницей втыкается Антону в живот. — Ведаю, главное, что творю. А дальше, как сам скажешь — ты же у нас хозяин. Забавляется, конечно. Но работает это чудесным образом — Антон уже гладит его голые ноги, ныряет меж них в вспотевшую тесноту. У Арсения самого уже рубаха в правильном месте оттянута и мокнет, а как до него ещё и руки доходят, так вообще один скулёж остаётся в голове. — Мавка, ты точно мавка, Сюшка, людей таких не бывает, — бормочет Антон, а рубаха уже совсем на животе скрутилась. Арсений изворачивается и сзади тоже пальцами корябает — задирает Антонову, короткую, но тоже, чтобы на животе скрутилась. Чтобы пупок ровно в крестец упёрся — Арсению это лучшее положение сейчас. — Я рыбой не воняю, — фыркает он удовлетворённо, когда Антонов член без каких-то преград ныряет ему между ляжек. Ягодицы прижаты плотно-плотно, и единение такое, будто они всегда таким вот сплетением жили, а по ошибке какой несколько лет кусочками разными по миру шлялись. И нашлись вот. — Ты пахнешь, как всё то, что я с младых ногтей люблю. Как поле, как река, как дом… — и с шумом носом тычется Арсению в волосы, натужно вдыхает, словно внутри себя все запахи желает задержать. Хочется брякнуть, мол, а как же ещё Арсению пахнуть, ежели он и живёт в этом доме, и поле у них с десяток шагов и уже начинается? Только мысли кончаются не начавшись — обхватывает Антон своей огромной рукой напряжённый Арсеньев член и ласкать начинает так, что ноги сами собой елозят по перине и взбивают грубую простыню в складки. — Хор-р-рош, — хрипит Антон, толкается сам Арсению между ног, размазывая по коже вязкость, что сразу в тысячу крат делает приятнее. Арсений сжимает ноги поплотнее, он и сам уже как тетива напряжён, вот-вот и лопнет, а Антон стонет тихонечко на это, застревает в плотном плену и двигается совсем чуть-чуть, туда-сюда, туда-сюда… И руками своими талантливыми по Арсению гоняет огонь. Не чувствует Арсений сейчас ни грубости кожи, ни мозолей от топора — один жар и нужность этих вот ладоней на льнущем к ним члене, даже печка в противоположном углу размазывается перед глазами от нарастающего удовольствия. Рука сама собой ныряет в парную под одеялом, нащупывает между бёдер выглядывающую махровую головку и легонько её гладит пальцами. Антон совсем на звериные звуки переходит — сипит, рычит, подвывает на неожиданную ласку ладони. На Арсеньевы пальцы и изливается, кусает за плечо и чуть не хнычет, пока Арсений всё в ладонь собирает. Свой миг наслаждения Арсений проживает зажатый между вздымающейся Антоновой грудью и мерно трудящимся кулаком. В тесном жарком сплетении ног. *** Прохлада невероятная, Арсений с таким удовольствием оплывает остров из рогоза, даже не боится того, что за ногу то и дело трогают вредные водоросли — речка здесь пусть и полноводная, но и всякой живности в ней с головой. Только люду это не мешает — воскресенье, пекло, здесь, пожалуй, вся деревня и даже городские собрались. Одеты в белые льняные рубашки, хороводы водят, венки плетут, костры разжигают. Антон только потом объяснил — Иван Купала сегодня, Арсений, забыл, что ли? А Арсений действительно во времени уже потерялся — а как нет, когда каждый день делов до упаду, что едва ноги к вечеру чувствуешь, а каждую ночь к себе так крепко прижимают, что все мысли из головы выдувает. Какой тут вообще думать о днях или проблемах царских — тут бы себя в руках удержать и побороть желание заваливать Антона посреди трудового дня где-нибудь в курятнике или мастерской. Впрочем, Арсений всё равно заваливает — ну Антон с рубанком в руках, кто вообще удержится? Точно не привыкший к вседозволенности царевич. И если бы Антон ещё против был! Так и сейчас — догоняет голодным волком в три маха руками, хватает за бока и топить начинает. Арсений кричит, хохочет, цепляется за скользкие плечи и мокрые кудри. На них и не смотрит никто — такое непотребство тут сплошь и рядом, и все так же хохочут, визжат, брызгаются водой. Рубаха липнет неприятно к телу, и Арсений нет-нет, а думает о том, что ближе к ночи можно рубахи вообще скинуть. Так и воде целебной, Купалой заряженной, проще к коже добраться и проникнуть в душу. Но это так, Арсений уже додумывает в угоду себе. Антон тем временем перестаёт его бултыхать, утаскивает за рогозный островок, под ивы, которые своими длинными лапами укрывают их от шумного праздника в плотный тёмный кокон. Руки вездесущие — будто не две их, а десяток! — Арсения лапают под рубахой, пока сам Арсений толкается языком в красные влажные губы, собирая себе все-все Антоновы поцелуи. И жадные, и ласковые, и медленные, и торопливые. И со вкусом пресной воды, и с запахом табака, и кислые от ягод, и улыбающиеся от Арсеньева напора, и недовольные от неуместности — Арсений копит их в себе сбредившим коллекционером и всё не может насытиться. В маленькое озерцо под ивами заплывает венок — Антон его цепляет своей длиннющей рукой и надевает Арсению на голову. Мокрые ленты липнут к Арсеньевой шее и Антоновым запястьям, как бы связывая их меж друг другом, особо тяжёлый бутон мака мажет Арсения по виску. Довольный обновкой Антон снова целоваться лезет, мнёт мясистые Арсеньевы ягодицы и бока в ладонях, а сам Арсений Антона за голую задницу щипает и по пояснице царапает. Хороший праздник, откровенный. А им ещё, кажется, через костры потом прыгать. Но только когда нацелуются. Не раньше. *** Арсений от загара уже и себя в отражении не узнаёт — ну совсем другой человек без бледности лица и нежности рук. И пусть он всё ещё роняет наколотые дрова, сжигает в печи кашу и путает сорняки с зеленью на продажу, зато торгуется почище базарных бабок, уже не до крови колет пальцы, когда зашивает подранные ветками рубахи, и ледяной водой с утра умывается вообще без писка. И бороду отрастил — конечно, не как у Антона, но уже даже Димка не назовёт его желторотым юнцом. Только, видимо, мало всего этого, чтобы от прошлой жизни спрятаться. Пусть поутру Арсений уже и сам называет себя Сюшкой, только вот холоп его, Журавль пресловутый, и перемазанным золой его узнает. Он-то и падает на колени прямо посреди площади, пока Арсений в корзине укладывает поудобнее крынку молока и огромную ароматную тыкву. — Арсень Сергеевич, родненький, нашёлся! Я с ног сбился, ночей не спал, розгами себя бил, что не доглядел, упустил душу вашу баламутную! Молю о прощении, будьте благосклонны, я бы и раньше вас нашёл, так далеко от столицы вас судьбинушка занесла, горюшко какое счастьем сменилось! И тянет за рубаху, обнимает ноги и рыдает горючими слезами. И стыдно, и оторопь берёт — кругом народ останавливается, прислушивается к Журавлю в дворцовском кафтане. Журавль бы и сам больше по деревеньке и пастбищу, да прикипел к Арсению, переехал во дворец, как тому присмотр мужской понадобился. И вот, получается, поисками руководил. А Арсений думал, что уже и не ищет его никто. Антон за спиной молчит, но Арсений словно чувствует — прислушивается к раболепному Димкиному завыванию. И развернуться страшно теперь — Арсений же Сюшка, никакой он не царевич и быть им более не желает! — Возвращайтесь, возвращайтесь, Арсень Сергеевич, Ирина Валерьна ужо уехать изволили, батюшка на вас рукой махнул, вы возвращайтесь только, молю вас! Народ совсем свои дела забросил, пялится не скрываясь, даже телеги все встали. И отмалчиваться уже как будто нет смысла, Журавля выставлять дураком тоже не хочется. Арсений надевает корзину на локоть и помогает ему подняться, зачем-то отряхивает ему плечи, будто тот не на коленях стоял, а валялся в ногах. Журавль счастливо хлюпает носом и глаза у него такие ясные-ясные. Ну как его обманывать? — Успокойся, Журавль, хорошо всё. У Журавля за спиной охрана выстраивается в ряд, и все тут же начинают охать и кричать. Даже лошади, кажется, ржут осудительно и радостно попеременно — как назло, снаряжённые, выхолощенные, в грязи городской брезгливо переступают, сразу видно — прямо со двора вывели. — Конечно, хорошо, Арсень Сергеевич! Где же видано, чтобы царевич ушёл и не вернулся? Все на ушах стоят, батюшка ваш денег за любую весть обещает. Счастье-то какое! Спина у Арсения аж морозом покрывается. Надо срочно повернуться — самое главное объяснить. На люд шумящий ему плевать, а вот Антон — Арсений в глазах его прочитает ответ, только для этого повернуться надо и заглянуть, а Арсений от страшного холода и тишины даже с места сдвинуться боится. Хотя Арсению — чего! — только за ложь и объясниться надо! И Антон простит! За разлитое молоко же прощал! За подпаленный пол у печи простил! Даже на поломанный стул только вздохнул и починил его за один вечер! Не страшно к Антону оглянуться! Не страшно в глаза тёплые посмотреть! Арсений и разворачивается всем телом, открывает уже рот в немых извинениях. Только вот Антона за спиной уже нет. *** — Так царевич всё же, значит, — угрюмо говорит Антон, когда Арсений появляется на пороге. Сидит, скручинившись, за столом, рукой обнимает стакан — надо же, аж наливку достал! У Арсения по позвоночнику пробегают мурашки — худо дело, ежели Антон хватается за выпивку. Он к этому делу, если честно, склонен, но строг — только по важному поводу. Например, когда у Димки сын родился. Или когда ворюгу неуловимого на рыночной площади за руку поймали и охране наконец сдали. Или когда Арсения расслабить, который при всём своём горящем желании в срамную позу всё равно вставать стеснялся. — Антош… Это ж… Это ж не меняет ничего-ничего совершенно. За спиной выглядывает Журавль, через плечо глазеет на их с Антоном дом — то есть, конечно, Антонов дом, никакой не их, но Арсений уже слишком прикипел и к мягкой перине, и к резному столу, и к бане по воскресеньям, и к веникам на стенах. Он теперь без запаха можжевельника даже уснуть не сможет! И проснуться без дурака орущего во дворе! — Да как не меняет, Арсений Сергеевич. С ног на голову переворачивает, не иначе. Вы меня простите, если груб был — не ведал, что делаю. Ругал вас за провинности. А что творил… — мутный взгляд ползёт по перине и утопает в стакане, — говорить совестно. — Антон… Да я третий царевич у батьки, у меня всех делов, так детей строгать, чтобы возможных наследников было больше. Только вот что же случиться должно, чтобы до меня очередь дошла? Только время прожигаю. — Так чего ж вы не строгаете? — печально спрашивает Антон и тут же хмурится и осекает сам себя. — Не моё это дело, не серчайте. Ну это совсем ни в какие ворота! Арсений возмущён так, как не был возмущён, когда Антон его обманом на роды жеребёнка притащил и ржал, собака такая, до колик, пока Арсений бледнел и ненужные картинки выгонял из головы. То есть «чего не строгаете»? То есть «Арсений Сергеевич»?! — Не мило мне с девицей жить. Не желаю я никаких детей строгать. Я любви хочу и уюта в доме, а это только здесь возможно и только с тобой. И не волен я с судьбой собачиться — раз распорядилась она так, значит, тому и быть. В глазах у Антона столько боли — утопиться и не воскреснуть. Так и читается «за что ты так со мной?», но Арсений в этот момент читать разучивается — пусть и вбил себе в голову Антон мысли чёрные, но упорство царевичье на всё управу найдёт. — Поезжайте, Арсений Сергеевич, домой. Негоже вам в земле корячиться и лепёшки коровьи с дорожек счищать, — Антон прячет глаза за кудрями, а стакан аж скрипит в сжавшемся кулаке. Журавль за спиной судорожно охает. — Поехали со мной, Антон, во дворец. Клянусь, никто и слова нам не скажет, будешь у меня в палатах жить и вино пить, горестей не знать. Заживёшь для себя, а не от воскресенья до воскресенья. Антон качает головой, стаканом по столу стукает и цыкает так осудительно, что становится вмиг стыдно. — Я, Арсений Сергеевич, без труда жить не привык. Мне покои царские хуже тюрьмы будут. Извольте вам коня снарядить и помочь собраться. — Антош… Ну конюхом, хочешь, при дворе поставлю? — молит и дальше Арсений, чувствуя, как ускользают из рук последние ниточки — отстранённый взгляд у Антона, незнакомый, будто прячет что внутри, только вот свои тёплые лучики Арсений и за закрытыми веками рассмотрит — любит его Антон, отпускать не желает. И пусть слова такие простые, а бьют больно обоих — Арсений Сергеевич, надо же. Арсению его махровое «Сюшка» и то больше по душе было. А ещё без ответов гласных Арсений понимает, что не поедет Антон в царские палаты. Антон — в доме хозяин, а в семье — опора. Дворец его со своими правилами поломает и кучей безвольной выкинет. Одному Арсению всю государеву мразь от Антона не отвадить. — Из разных миров мы, Арсений Сергеевич, — совсем опускает голову Антон. — Что мне конюх во дворце, когда своё хозяйство есть? Разве что издалека на вас полюбоваться, душу потравить. Вы бы собирались, пока я… Замолкает, поджимает губы. Арсений бы очень хотел узнать, что там за этим загадочным «пока я», только вот сердце горячее само уже принимает решение — единственно верное и такое простое. — Тогда я остаюсь. Всё по совести. Жить тут буду, понятно? Имею право. Последнее он добавляет уже лишь бы Антон ещё какую пакость не сказал в ответ. Раз уж у него открылась эта невероятная страсть к самоуничижению. Ишь. — Как это? — раздаётся из-за спины тревожное, а со двора вся скопившаяся охрана разом выдыхает. — Как это остаётесь, Арсень Сергеевич?! — А вот так, — ещё твёрже уверяет Арсений. — У нас тут сбор урожая. Картошку опять же копать. Дом к зиме готовить — дыры латать. Не могу я уехать. Я человек ответственный. Я вот ещё хотел на стену крючков прибить резных, а то вешаем рубахи на гвоздики, они худятся потом! — Да у тебя ж молоток из рук выпадет, — хриплым голосом говорит Антон, а глаза круглые-круглые, и тепла в них много-много. Арсений для Антона пусть и несчастье на ножках, только вот на несчастье настоящее так тепло не глядят, только на своё. И пусть Арсений сам этого ранее не понимал, зато сердце зоркое, уже всё по местам давным-давно расставило. — Значит, будешь мне ногу потом лечить и целовать жарко, чтобы я нюни не распускал. Она у меня теперь только так заживает. — Арсень Сергеич! А я, как же… Что же?.. — причитает Журавль и под рукой в дом просовывает конопатый нос. — А тебе, Журавль, вольную дам или во дворце работу найду, не пропадёшь. В глазах возмущения больше, чем у молчащего за столом Антона. Журавль упирает руки в боки и почти грозно на Арсения выпаливает: — А я!.. А я не хочу! Я тоже остаюсь! Я там, где вы, за вами же глаз да глаз нужен, ну Арсень Сергеич… Глаза у Антона почти что блюдца, смотрит он, на дураков этих дворцовых, и точно думает, что они с ума посходили — Арсений его лицо уже лучше берестяных грамот читает. — Да вы чего… — только и говорит он. Но рука его со стакана стекает, а сам он поворачивается к Арсению всей грудью. Арсений победно ухмыляется. — Да ничего. Гости у нас, Антон. Стол надо собирать. Им перед дальней дорогой и выпить, и баню надо. Покажи, где у нас кочерга лежит, я её с той недели не видел. Сам попробую растопить. — Да какой же сам, Сюшка? — Антон совсем обалдевает, только и хлопает что глазами. — Ты ж угоришь. Пойдём, научу, раз упёртый такой. Вот поди и научи. *** Жили-поживали, да добра наживали *** — Ох, Антош, ты бы не надрывался так с бочками этими, ну опять колено выщелкнет — придётся снова к знахарке переться. А она злющая такая, волчица, я лучше уж сам подохну, чем тебя к ней снова поволоку. — Куда ты денешься, Журавль, — грохочет смехом Антон, но бочку послушно опускает на землю — у него к зиме и впрямь с коленом нелады. — А вот и денусь! Пусть Арсений тебя и таскает, обормота этакого! — продолжает распаляться Журавль, сам бочку легко подхватывает и ни единой капельки не расплескав, тащит под навес. — Не ругайся на Антона, — Арсений накрывает бочку крышкой и перехватывает за уздцы фырчащего пегого Матвиеныча. — Ему всё внове, что труд поделить с кем-то можно, вот и делает, как привык — всё сам. Ничего, мы его слову «помогите» выучим. — Да я уже, — ухмыляется Антон и с хрустом разгибается, уперев руки в поясницу. — Только это слово и приговариваю, когда ты по ночам… — Цыц! — краснеет Арсений, только Журавль понимающе качает патлатой головой и лыбится, зараза. — А то ещё сильнее будешь молить. Помочь. — Ладно, молодые, вы воркуйте, а я к себе — ко мне вот и Ленок обещалась заскочить по вечеру, надо избу хоть подмести… — мечтательно тянет Журавль и скрывается за воротами, как тут и не был. А Арсению много раз повторять и не надо — с удовольствием Антону вешается на шею и прижимается сухими губами к красной щеке. Чтобы ощутить, как на спине кругом смыкаются горячие крепкие руки.