Вся эта турбулентность не была предсказана

В их холодильнике пусто. Нил смотрит на пустые полки без еды, и вздрагивает. Эндрю ушёл на терапию, и, вероятно, ему бы не понравилось отсутствие еды, но Нил сомневается, что тот будет сегодня есть дома. В шкафу осталось ещё несколько упаковок лапши быстрого приготовления, но по странной прихоти ему хочется именно сэндвича. Лапша — вредная еда, и, если он не хочет сойти с ума при виде оранжевых букв на упаковке, стоит хоть немного потратиться на нормальную еду. С усилием, Нил выходит на улицу и направляется к знакомому магазинчику на углу, куда он редко ходит. До конца аренды меньше месяца, ему ещё нужно сделать новые документы и продумать план. Придётся уволиться заранее, но без лишних подозрений. Он прожил здесь всего несколько месяцев — меньше, чем обычно задерживался в одном месте, — но уже чувствует, что рискует,оставаясь. Нил подавляет вину за то, что снова бросает всё, вырывает себя из земли, где только начал пускать корни, чтобы посадить их в другом месте и повторить всё сначала. Он нарочно не думает об Эндрю. Уйти будет тяжело, но Нил напоминает себе, что встретить отца или его людей будет куда труднее. Он открывает дверь маленького магазинчика на углу — таких он повидал сотни. Только сейчас он не тот Нил, что раньше работал за прилавком. Этот Нил просто пришёл за обедом. Он подходит к холодильнику с готовыми сэндвичами и выбирает самый дешёвый — с индейкой и сыром, хотя ему всё равно. Подходит к кассе, мимоходом глядя на маленький телевизор, повернутый к продавцу. С его места видно большую часть экрана. И вдруг он слышит окончание новостного сюжета: «...осуждённый за налоговые махинации был убит во время отбытия годового срока, хотя причина смерти остаётся неизвестной. Бизнесмен оказывал большое влияние на несколько известных компаний, включая ведущего производителя бытовой химии и одного из крупнейших инвесторов нефтяной отрасли. Вчера вечером Веснински был найден мёртвым в своей камере. Власти пока не раскрыли подробностей. Он стоял за многими продуктами и брендами, которые мы знаем и любим, однако о его личной жизни известно немного». Нил не слышит остального. Голос дикторши растворяется в белом шуме. Он делает шаг назад, чуть не сбивая стойку с чипсами. Кассир странно на него смотрит, и он тут же суёт ему купюры и выхватывает сэндвич, даже не забрав сдачу. Ноги сами несут его обратно в квартиру, в лифт. В тусклом, плохо отполированном металле он видит своё расплывчатое отражение —смутное пятно телесного цвета, скользящее по стенкам, — и вот он уже сидит на полу гостиной, подогнув колени. Он не знает, что чувствовать. Голова кружится, лицо горит, а потом он начинает смеяться — громко, без удержу, до боли в животе. И не может остановиться. Смех льётся, пока он не пугается собственных звуков — ведь теперь ему не от кого бежать, и куда идти, если прятаться больше не нужно? Он должен быть рад, ведь Натан мёртв, но почему так страшно? И от этого он смеётся ещё сильнее, пока уже не понимает, плачет он или смеётся. Через минуту или через час Эндрю возвращается домой. Выглядит он обычно, только меж бровей залегла морщинка — тревога. И Нил понимает: смех, наверное, звучит пугающе. Но, по крайней мере, он смеётся, а не плачет. Хотя странно, ведь он не делал ни того, ни другого уже очень давно. Он зажимает рот ладонью, оседает на колени, живот сводит от боли, по лицу текут редкие слёзы. И вдруг Эндрю оказывается рядом, кладёт руку ему на шею. Нил отнимает ладонь от рта, судорожно вдыхает, и смех гаснет, оставляя звенящую тишину. Он не знает, что сказать. Кажется, он должен объяснить. Из горла с трудом вырываются слова: — Он мёртв. Эндрю смотрит на него, и Нилу вдруг хочется разгладить складку на его лбу. — Это ведь должно быть… хорошей новостью. Эндрю впервые выглядит по-настоящему растерянным. Отнимает руку, садится рядом. И вдруг Нил осознаёт — да, это должно быть хорошо. Он свободен. Может делать всё, что захочет. Только вот… он не знает, чего хочет. Если бы спросили вчера, он бы ответил — выжить. Но теперь, когда выживание больше не требует борьбы… Он ловит взгляд Эндрю. Тот переплетает их мизинцы. Нил открывает рот — и слова льются сами. Он рассказывает: как мать увезла его прежде, чем отец смог заключить сделку; как она подкармливала его крошками правды, чтобы не дать задохнуться; как не могла уничтожить тех, с кем работал отец, и потому бежала. Он рассказывает о своих именах, побегах, о жизни на бегу — не вдаваясь в детали, потому что слишком больно. Он рассказывает, как его мать умирала на пассажирском сиденье, восемь часов — последние из которых он умолял отвезти её в больницу, а потом был только дым и огонь, пожирающий металл. Он не говорит, что помнит жар — но он помнит. И напоминает об этом шрам у щиколотки. Он рассказывает о переездах, странах, годах между ними, о выживании — и о пустоте, что осталась. И Эндрю сидит рядом, неподвижный, как скала в бушующем море, не поддаваясь ни одному из штормов. — Всё закончилось слишком быстро, — шепчет Нил в конце. — Ты ничего не мог сделать, — отвечает Эндрю с твёрдостью. — Так просто? — спрашивает Нил. Эндрю приподнимает бровь. — Я имел в виду, — добавляет Нил устало, — он так лёгко и быстро умер? Не я — он. Эндрю молчит. Гул в ушах возвращается. — Ты получил правду, — выдыхает Нил. — Я не собираюсь рассказывать всё просто так. — Хорошо, — отзывается Эндрю. — Что хочешь знать? — Что за разногласие произошло у вас с Аароном? Обычно Эндрю бы ушёл от вопроса. Но сейчас он отвечает: — Мы заключили сделку в школе. Никаких друзей, девушек, вообще общения, только мы. Я защищаю его до выпуска. Но потом мы продлили это и в колледже. Он нарушил условия — и знал, что будет. — Он начал встречаться с кем-то — и ты просто перестал с ним разговоривать? Ваши отношения и правда были настолько хрупкими? — Да, Нил. Думаешь, мы бы заключали сделку, если бы были «душа в душу»? — отвечает Эндрю сухо, и его мизинец крепче сжимает палец Нила. — Похоже, мне всё нужно объяснять, — бурчит Нил, закрывая глаза. — Но ты ведь не ненавидишь брата, да? — Нет. Он сделал выбор. А я выполнил обещание. Нил отцепляет мизинец, откидывается на диван. Эндрю садится ближе, их ноги соприкасаются. — Я устал, — шепчет Нил. — Хочу, чтобы ты поговорил с ним. Хочу, чтобы всё стало проще. Но больше всего хочу, чтобы этот звон в ушах ушёл. — Не хочу думать, — добавляет он. Эндрю включает телевизор. Их колени плотнее прижимаются к друг другу. ~~~~~ Позже, на пожарной лестнице, Нил склоняется к окну. — Давай обмен, — говорит он с намёком. Эндрю смотрит, заинтересованный. — Твой терапевт хороший? Молчание. — Если пойдёшь к нему с Аароном — получишь что-то от меня. — Перестань носить линзы и перекрась волосы в свой родной цвет. — Это слишком опасно. Люди моего отца могут быть ещё живы. — Я защищу тебя. — Ты не понимаешь, с кем имеешь дело. — Если ты выжил, значит, не так уж страшно. Я справлюсь. — Дело не во мне, — огрызается Нил. — Я не втяну тебя в это. — Замолчи. Ты хочешь, чтобы я пошёл на приём с Аароном, или нет? — Хочу, но не такой ценой, — твёрдо говорит Нил. — Не останется, кого спасать, если ты будешь мертв. Эндрю закатывает глаза. — Ты смешон. Твой отец мёртв. Я единственный, кто знает, где ты живёшь. Ты бежишь при первой опасности и боишься рискнуть ради того, чего хочешь. — Я не дожил бы до этого дня, принимая бессмысленные риски, — бросает Нил. — И не тебе говорить о том, как добиваться желаемого. Ты даже не пробуешь. Что-то мелькает в глазах Эндрю — и исчезает. — У меня нет желаний, Нил. Позволь мне защитить тебя. Тишина. — Хорошо, — наконец сдается Эндрю. — Перекрась волосы и сними линзы, но можешь вернуть их обратно, если понадобится. Нил выдыхает — облегчённо, хоть и недовольно. — Но ты останешься. Как бы то ни было. — Откуда ты узнал? — спрашивает Нил резко. — Что ты собираешься сбежать? Я видел договор аренды. Я знаю тебя. Ты однажды хотел сбежать из-за женщины в метро, и не собирался оставаться в этой квартире. — Если ты меня так хорошо знаешь, то должен понимать — я не могу остаться. — Знаю достаточно, чтобы понимать: ты перегибаешь. Я тебя защищу. Если не смогу — уйдёшь. Это справедливо. Даже щедро. — Ладно, — бурчит Нил. — Значит, договорились, — выдыхает Эндрю. — Ты идиот. — А это делает тебя идиотом за то, что я нравлюсь тебе? — Я не говорил что ты мне нравишься. Подам в суд за клевету. — Это всё, на что годится твоя степень по криминологии? Найди себе хобби получше. — Хобби, и где оно пригодится? Например, расследование убийств или адвокатура? Хотя, быть твоим соседом по комнате означает, что я уже провожу время с преступником. — Значит, признаёшь, что мы проводим много времени вместе? — Не по собственной воле, — бурчит Эндрю. — Я застрял с тобой ещё на несколько месяцев. — Разве не ты только что сказал, чтобы я остался? И разве не хотел работать в отделе убийств? — Слишком много мороки. Может, когда-нибудь. Но я всё равно тебя ненавижу. — Если не готов стараться, значит, ненавидишь не так уж сильно, — усмехается Нил. Эндрю склоняется ближе. И вот вдруг всё стало опасным. Угрозы матери мелькают в голове, но они не передают и половины. Это не просто “выложить душу” или “пустить кого-то в голову” — дело в том, что Нил не против. Мать, возможно, была права насчёт того, что близость разрушает, но сейчас это слишком хорошо, чтобы сопротивляться. Эндрю удержал его, когда Нил был готов сорваться, заземлил, когда нужно было стоять. Он не знает, как иначе всё это могло бы работать. Не должно быть так просто — отбросить страхи, забыть смерть, принять спокойствие. Но по-другому он уже не может представить свою жизнь. Всё меняется, но Эндрю остаётся тем же — тем, с кем всё началось, тем, который теперь ему нравится. Он откидывается назад, опираясь предплечьями на подоконник. Эндрю переплетает пальцы за его шеей. Нил тянется вперёд, уменьшая расстояние между ними — и их губы снова встречаются. И, как ни странно — или, может быть, как раз естественно — это ощущается как дом.