Шушушу

Как заходить в палатку? Постучаться? Поскрестись? В хату и то проще зайти. Лучше бы они у костра тюремные байки травили, чем эти дурацкие страшилки. Шаст бы сейчас предпочёл и поспать на шконке, чем в этом стрёмном лесу в одноместной палатке. О, свет зажёгся. Видимо, вселенная его услышала и решила помочь разрешить палаточную дилемму. Или Антон слишком громко топал и хрустел незаметными ветками, и услышала не вселенная, а Арсений. — Арс? Арсений? — Шаст, это ты, что ли? — Ага. Пустишь? — Ща. Минутку, — из закрытой палатки слышится шебуршание, пока Антон нетерпеливо переминается у входа. Один! В лесу! Снаружи! — Да что ты там копаешься так долго? Дрочил, что ли? — Ага. На Слендермена — такой импозантный мужчина, ух, — голос Арсения становится чуть ближе и звонче, а долгожданный звук палаточной молнии звучит как спасение. Так что от упоминания Слендермена Антон даже не ёжится, но в палатку всё равно забирается побыстрее, нервно наблюдая, как Арсений застёгивает её обратно и усаживается на спальник. — Ты, может, подвинешься? Раскинул тут свои ноги длиннющие. Ноги. Ебучие Арсеньевы ноги. Где-то на этом моменте Антон думает, что, возможно, напрашиваться среди ночи в тесную палатку к тому, кого ты… к тому, по кому ты… в общем, к Арсению — было не лучшей идеей. Но а какой был выход? Поз страдает бессонницей, лучше не мешать уснуть. Серёжа уже храпит. Заяц с Олесей… Заяц с Олесей. Журавль с женой. Шевелев с Гаусом собирались всю ночь играть в шахматы. Кто вообще будет всю ночь играть в шахматы? Антон надеется, что это не было эвфемизмом. Вариант переночевать одному, как все нормальные люди, он отмёл примерно после четвёртого подозрительного шороха и одного длинного заунывного скрипа — ну не может в лесу так что-то скрипеть! В общем, это всё обстоятельства. Выхода не было. Был только вход. В палатку Арсения. — Так а ты чего припёрся-то? — тон вроде недовольный, но эти смешинки в глазах Шаст даже в кромешной тьме способен рассмотреть. Догадался, козёл. — Сказку на ночь попросить, — Антон вкладывает в тон всё своё недовольство. Спрашивает ещё. Как будто непонятно. — Шаст, ну это только для тех, кто лет на тридцать помладше, — Арсений хихикает с какой-то снисходительной нежностью. — Хотя то, что ты до сих пор боишься страшилок, тебя как будто даже молодит. Собственное бурчание в ответ не способен был бы расшифровать даже сам Антон. Без единой попытки усмирить собственную неуклюжесть он разваливается где-то рядом с Арсением, сбивая локтем ночник. Будет он ещё ждать, пока эта графская жопа подвинется. Арсений задушено кряхтит где-то сбоку, возвращая лампу на место, но, кажется, возмущаться не собирается. Вот и правильно. Сам виноват. — Арс, ну ты же тоже это слышишь? — ноющие нотки прокрадываются в голос, но Антон их даже не пытается скрыть. Ему тут вообще-то страшно. Он пострадавшая сторона. Арсений предложил у костра страшилки рассказывать — Арсений пусть с последствиями и разбирается. — Да что я должен услышать, Шаст? — Там что-то скрипит! Тихо. Слушай, — Арсений после этих слов зачем-то закрывает глаза, и Антону моментально становится всё равно на все посторонние звуки. У него давно выработанный рефлекс. Когда можно незаметно рассматривать Арсения, нужно этим пользоваться. Зависнуть на чуть дрожащих ресницах. Спуститься к расслабленным губам. Вернуться к смешному носу. Сегодня в качестве бонуса — ключицы, выглядывающие из майки, и ничем не скрытые плечи. Главное — успеть отвести глаза раньше, чем Арсений откроет свои. — Музыка звёзд это. Пение космоса. Ты Олесю не слушал? В ответный взгляд Антон старается вложить всё своё возмущение. Хотя выходит наверняка как обычно. — Какая музыка звёзд, Арс? Ты на солнце перегрелся? — А что, Заяц, по-твоему, не звезда? — Арсений уже в открытую ржёт, и Антон почти всерьёз начинает задумываться, а Арсений ли это? Может, его утащила нечисть и подкинула перевёртыша? Журавль час назад про такое рассказывал! — Чё? — вести переговоры с нечистью его вообще-то не учили. — Да Макс губную гармошку с собой притащил. А нормально играть не притащил. Учится. Олеся рассказывала, ты чем слушал? — и лыбится, жук такой. А Антон, вероятно, и не слушал — залипал на Арсения. Не успев даже толком порадоваться рациональному объяснению, Антон ощущает укол разочарования. Теперь нет никакого повода оставаться в палатке с Арсением. Не то чтобы он планировал, но… — Ладно, раз уж пришёл, пиво будешь? У меня пара бутылок ещё осталась. — Буду. Спасибо, Арс. — вот теперь точно можно облегчённо выдохнуть. Какая хорошая ночь. Пьют почему-то из одной бутылки, постоянно передавая её друг другу и случайно соприкасаясь пальцами. По крайней мере, Антон надеется, что для Арсения это выглядит как случайность. Как надеется, что Арсений со всей своей любовью к загадкам никогда не расшифрует, что спрятано за Антоновым взглядом. Никогда не поймёт, почему Антон задерживается в гримёрке, когда Арсений остаётся там, чтобы не ждать на вокзале лишние два часа. До эквилибриста Антону далеко, но балансировать на тонкой грани между тем, чтобы не спалиться, и тем, чтобы урвать каждый доступный кусочек Арсения, он за столько лет, кажется, научился. *** — Арс? — М? — тот вздыхает уже совсем сонно, не привыкший к такому режиму, и по-хорошему Антону стоит уже свалить к себе. Но может он хоть немного побыть эгоистом? Когда ещё будет возможность вот так посидеть с Арсом вдвоём? Они в последнее время и по работе не то чтобы часто видятся, а вне её — так и вовсе хватит одной руки, чтобы по пальцам пересчитать все встречи за последний год. — А пойдём на звёзды смотреть. — А звезды в виде меня тебе уже мало? — и смотрит одним глазом с фирменным лисьим прищуром. Знал бы Арсений, как близок он к истине, он бы так не шутил. — Вот меня, например, не только смотреть, но и трогать можно. И идти никуда не нужно. Одни плюсы. Антон от таких заявлений нервно сглатывает, хотя и понимает почти сразу, что засыпающему Арсению просто не хочется никуда тащить свою тушку. Упавшая на Шастово плечо чужая голова сигнализирует о том же. Но факт прозвучавшего предложения никуда не девается! Когда ещё он сможет… Антон явно решил сделать это своим девизом на ночь. Тем более что странные звуки за тонкими стенками палатки то и дело напоминают о себе. И сейчас это точно не злополучная заткнувшаяся гармошка! Никаких шансов на уползание к себе. Так что с отчаянной смелостью человека, впервые прыгающего с парашютом, он хватается за чужую лодыжку. Арсений слегка давится воздухом и замирает. Кажется, он решил изящно делать вид, что этого поползновения не замечает, размеренно отпивая из бутылки. Что ж, хотя бы не брыкается. Осмелев, Антон большим пальцем осторожно гладит косточку и думает. Думает, что Арсений на самом деле слишком умный, чтобы не замечать слона в комнате. Или влюблённого — он что, подумал то самое слово? — жирафа в палатке. Чтобы не понимать, что просто коллеги не напрашиваются на ночь в одноместную тесноту — даже если им мерещатся неведомые твари — и не трогают за лодыжки. И ещё много чего «не», что Антон очень даже «да». И если Арсений никак не возражает, а ещё и подначивает Антоново безумие этими своими фразочками, значит ли это, что?.. Бутылки пива на двоих явно мало, чтобы опьянеть, но достаточно, чтобы стать чуточку смелее. — Арсений? — Да? — отзывается совсем тихо, как будто тоже боится что-то спугнуть. — А трогать тебя можно только руками? Арсений в ответ прыскает и придвигается ещё чуть-чуть ближе. — Ну и формулировки у тебя, Шаст. Нет, не только, — последнее он уже шепчет близко-близко. — Тогда иди сюда, — Антон в ответ тоже шепчет, и он не уверен, что Арсений его слышит за грохотом бьющегося сердца. Но Арсений поворачивает голову навстречу, смотрит с какой-то дикой смесью испуга и ожидания. Боится, что неправильно друг друга поняли? Антон тоже боится. Больше, чем темноты, высоты, пауков и всех в мире страшилок — даже тех, завывающих сейчас то ли в метре от их палаточного лагеря, то ли в его собственной голове. Но страх никогда не узнать, какие на вкус губы Арсения, обжигает ещё сильнее. Они оказываются немного как пиво и аптечный бальзам. Тонкие и мягкие. Самые лучшие в мире губы по мнению одного Антона. Он касается сначала осторожно, будто щупает воду прежде чем окунуться. Но Арсений… О, Арсений, кажется, из тех, кто ныряет сразу с головой. Он целует глубже, немного кусается, издаёт звуки на грани выдоха и стона. Вот оно. Вот такие звуки должны раздаваться в лесу по ночам. Антон обязательно как-нибудь вставит это в свой трек. В каком-то гипнотическом мареве он аккуратно тянет Арсения за бедро на себя, и Арсений — лучший — сразу всё понимает и без промедлений забирается на колени. Антон осознаёт свою ошибку почти мгновенно. В палатке не на что опереться, и оказывается, что держать человека на коленях без опоры ужасно неудобно. Приходится упасть на спину. И да, так определённо лучше. Арсений на сменившееся положение в пространстве, кажется, даже не обращает внимания, продолжая терзать Антоновы губы. В голове мелькает смутное предположение, что не один Антон здесь дорвался. Он решает подумать об этом потом. В голове бьётся набатом «быстрее, быстрее, быстрее». Не дать осознать и затормозить. Получить каждый кусочек, пока позволено. Антоновы руки жадно изучают Арсения: гладят бока, трогают спину, потом спускаются ниже на бёдра. Оказывается, если здесь сжать чуть сильнее, то можно услышать, как Арсений мычит в ответ — чудесное открытие. После бёдер Антон совершает марш-бросок наверх, зарывается пальцами в растрёпанные кудри и чуть оттягивает, отлепляя Арсения от своих губ, чтобы получить доступ к шее. Целовать, кусать и вылизывать. Первые три способа заставить Арсения звучать чуть громче. Антон задаётся целью найти их все. Целовать Арсения в шею — прекрасно как рассвет на крыше, как восьмое чудо, как прохладный ручей в жаркий день, как пицца с пивом и как ортопедическая подушка, когда тебе за тридцать. Но Антон, ко всему прочему, ещё и геймер, и в каждой игре первым делом он всегда стремится изучить всю карту, и не то чтобы они тут играют, но… Изучить Арсения хочется не меньше. Он переворачивает их обоих, спускается губами ниже к ключицам, а руками поспешно тянется задрать чужую майку. Кажется, даже спрашивает разрешения, но ответа уже не слышит — почти уверен, что Арсений просто что-то удовлетворительно промычал. Антон жадно вжимается лицом в живот и стремится поцеловать каждый сантиметр кожи, как будто всё ещё боится, что Арсений сейчас скажет «нет, всё, стоп, пошутили и хватит, меняй». Так что пока от него не поступает никаких противоречивых сигналов, Антона заботит только «успеть и урвать, сколько можно». Арсений сверху как будто слышит его мысли и переходит на скулёж. И чем ниже спускается Антон, тем выше звучит Арсений. И по-прежнему не выказывает сопротивления. Мягкие штаны даже не пытаются скрыть Арсеньев стояк. Господи, он ещё и без белья. Антон это понимает, когда упирается подбородком во что-то твёрдое и капельку влажное. Секунду медлит, а потом снова возвращается к удвоенной скорости, падает лицом прямо туда, трётся носом, кусает за бедро. Всё ради древнегреческой трагедии, конечно. Арсений сверху скулит совсем не по-древнегречески. Такие звуки ему определённо нравятся в сто крат больше, чем выдуманные кряхтения духов леса. — Антон, пожалуйста. У Антона в голове что-то отрезвляюще щёлкает. Просящему тону Арсения невозможно противостоять, и Антон почти готов на что угодно, но… Он чувствует себя так, будто предаёт и себя, и Арсения, и даже бутылку пива с подмешанным эликсиром храбрости, когда вопреки желаниям всех присутствующих всё-таки отрывается от чужого тела и садится сбоку. На растрёпанного Арсения старается не смотреть — пусть в свете ночника и так не особо что видно. Потребность в том, чтобы всё было правильно, перевешивает. Кричит, что так быть не должно. С Антоном давно всё понятно — он в Арсения упал без шанса на спасение, — но вот зачем это нужно Арсению? Раньше Антон думал, что ему всё равно. Сейчас понимает, что ответ принципиально важен. — Арс, а нам не стоит, ну… Поговорить? Мы так внезапно разогнались с нуля и до… — он чувствует, как начинают гореть собственные щёки, и отводит взгляд куда-то совсем в сторону. В стороне ему нравится не очень — в углу палатки, как раз около ночника, бьются с наружней стороны какие-то мошки. Оптические фокусы растягивают их крошечные тени, превращая в очередных приспешников лесного ужаса. Про это рассказывал Стас. — Шасту-у-у-у-ун, — Арсений стонет и закатывает глаза. Чудесные сладкие звуки, Антон бы их круглосуточно слушал — но есть нюанс. — О чём тут говорить? Не обламывай мне второй оргазм за вечер. — Так ты всё-таки дрочил?! — совсем не то, что хотел обсудить Антон, но вопрос вырывается сам собой, как сами собой широко распахиваются глаза и взлетают брови. И к Арсению он, конечно же, тут же поворачивается обратно. — Блять, да! На двухметровую хтонь, которая шастает по лесу! Улавливаешь? — заведённый Арсений заводится ещё больше — но есть нюанс. Он тоже садится и начинает нервно перебирать в пальцах ткань штанов, а потом как-то резко сникает. Вскидывает снова почему-то испуганные глаза на Антона и неуверенно добавляет: — Я думал, ты всё понял. — Что я понял, Арс? Скажи словами, — голос слегка дрожит, но Антону нужно это услышать. Он незаметно щипает себя за руку, чтобы убедиться, что не спит. Вот бы ещё знать, за что себя ущипнуть, чтобы понять, не сидит ли перед ним неведомая лесная хтонь, принявшая облик Арсения. И страшно, и слишком фантастично для реальности. Арсений молчит подозрительно долго. Точно. «Говорить прямо» тоже входит в несправедливо короткий список вещей, которые не умеет Арсений. — Ладно. Ладно, давай я начну. Арсений, ты мне нравишься, и я сейчас охуел от того, что произошло за последние полчаса. Я будто прыжок во времени и пространстве совершил. И казалось бы — бери и радуйся, да, нет? Но оказывается… В общем… Я вроде понял, что ты не против, но… Можешь, как бы, озвучить цели? Причины? Намерения? — Можно мы пропустим часть, где я говорю, что ты мне вообще-то тоже нравишься, дурилкина ты башка, и сразу вернёмся к тому, на чём не закончили? — Арсений фыркает и чуть смущённо выглядывает из-под чёлки. Тени загадочно мелькают на его лице. — Но ты уже это сказал? — Но я уже это сказал. — И утром мы это обсудим? — И утром мы это обсудим. — Пиздец, — шепчет Антон и тянется сцеловать улыбку Арсения. Арсений как-то сказал, что все лучшие идеи воплощаются ночью и проверяются днём, и Антон с ним сейчас невероятно согласен. Он до дня не дотерпит ни за что. В этот раз всё происходит без спешки. Страх, что Арсений внезапно осознает ситуацию и передумает, теряется где-то в череде мягких прикосновений. Антон снова укладывает Арсения на спину, нависая сверху. Проходится медленными поцелуями по уже изученным частям тела, пока Арсений тихонько стонет и вплетает пальцы в кудряшки. Второй рукой он цепляется за Антоново плечо и тянет ткань футболки наверх, явно намекая. Антон, конечно, слушается. Садится у Арсения между ног, стягивает футболку с себя, отбрасывая её куда-то в сторону, и снимает наконец майку с Арсения. Тот даже не пытается прикрыться. Лежит, закинув руки за голову и прищурившись, совершенно бесстыже позволяя себя разглядывать. Антон никогда не упускает возможности посмотреть на Арсения. Разноцветной шипучкой в голове взрывается мысль, что теперь он может делать это в открытую. Вау. В неярком свете ночника Арсений мог бы выглядеть как мраморная статуя. Такой же мерцающе белокожий, состоящий весь из идеальных линий и плавных изгибов. Но это Антон знает и так — они уже тысячи раз вместе переодевались в гримёрках. Сейчас он обращает внимание на то, что отличает Арсения от экспоната в музее, но приближает к искусству. Разбрызганные в случайном порядке родинки и дорожка волос ниже пупка, в которую иррационально хочется зарыться носом. Раскрасневшиеся щёки, сверкающие в полутьме глаза и блестящие капельки пота между ключиц — Антон со странным благоговением думает, что он к этому тоже причастен. Мысленно смеётся, что он буквально прикоснулся к искусству и точно не собирается останавливаться. — Ты такой красивый, — Антон с удивлением осознаёт, что, кажется, впервые сказал это вслух. — Здесь просто темно, — и вот от такого простого комплимента он смутился? Какой же дурак. Антон в ответ только качает головой и смотрит укоризненно. К этому разговору они тоже ещё вернутся. Он укладывает одну руку на чужую шею, большим пальцем обводит кадык. Чувствует, как Арсений сглатывает, и от этого по всему телу проносятся мурашки. Второй рукой скользит от ключиц и вниз, останавливаясь у резинки штанов. Проводит прямо над ней, как маятник, от одной тазовой косточки к другой и обратно, тормозя снова посередине и дёргая ткань вниз совсем чуть-чуть. Смотрит вопросительно на Арсения. Тот кивает, и у Антона почему-то перехватывает дыхание. А вот и ещё одно отличие от древнегреческих статуй. Ни у одной из них не изображено такой впечатляющей эрекции. С такого ракурса Антон членов ещё не видел. Он зависает, видимо, слишком долго, потому что Арсений коленом пихает его в бедро, красноречиво требуя сделать уже хоть что-нибудь. Член от движений слегка дёргается, и с Антона наконец спадает гипноз. Он срывается с поцелуями к крепким бёдрам, не скрытым наконец штанами, почти рычит и, не сдержавшись, легонько кусает. Потом аккуратно касается губами коленки. Арсений сверху, кажется, совсем теряет терпение, ноюще стонет и сам тянется к члену. Ну уж нет. Антон чуть дёргает вертлявые бёдра на себя и утыкается лицом прямо в колючий лобок, а рука Арсения оказывается снова запутана в кудряшках. Пальцы мечутся, как будто тот не может решить, что с ними делать. Сжать? Оттянуть? Погладить? Антону всё подойдёт. Он вообще занят — всё же набирается смелости и проводит самым кончиком языка по члену Арсения. Оказывается чуть-чуть солёно и совсем не страшно. Звучит Арсений в ответ потрясающе. Кому губная гармошка, а кому кожаная флейта, да, Макс? Антон бы сам себя за такую шутку треснул. — Пиздец, Арс, ты просто пиздец. Я бы тебя всего облизал, — шепчет и тут же приступает к исполнению озвученного. Яйца от прикосновений поджимаются, Арсений весь извивается как ящерица, движется непрерывно — то плавно, как танцор, следуя за руками Антона, то резко и неритмично — и сам себе аккомпанирует стонами. Одной рукой Антон подбирается снизу, давит костяшкой под мошонкой — и Арсений выгибается тетивой. Рёбра и поясница взлетают вверх, оставляя только лопатки прилипшими к полу. Бедро Арсения прижимается к уху, и Антон слышит собственный пульс — он не уверен, что скорость, с которой бьётся его сердце, безопасна для жизни. Но сейчас так похуй. — Давай, перевернись, мой хороший, — он шепчет заполошно и надеется, что не закончится сам раньше, чем закончат они. Вместе. Антон внутренне воет. — Антон, ты же не?.. — Тшш, Арс, всё хорошо, давай, пожалуйста, — он отлипает от Арсения и ждёт мучительно долгую секунду, пока тот всё-таки с шумом перевернётся и уляжется на живот. Оставляя приподнятой поясницу, чтобы не упираться в бугристый палаточный пол стоящим членом. Пиздец. От открывшегося вида у Антона окончательно срывает башню. Он наваливается на Арсения сверху, приспускает наконец штаны вместе с бельём и укладывает член прямо в ложбинку. Трётся немного — раз, два — набирает разгон. Без смазки всё ощущается сухо и горячо, как пройтись наждачкой, но остановиться сейчас уже просто немыслимо. Член ещё чуть-чуть — и воспламенится, воздух нагревается до критической температуры, и Арсений тоже горячий, как раскалённый асфальт в июле. У Антона так не стоял, кажется, со времён пубертата и знакомства с эрекцией. — Арс, а мы заведём собаку? — этот вопрос точно не руководствуется логикой — только воспалённым в приходе сознанием. — Какого хуя ты думаешь о собаках, — сдавленно стонет себе в предплечье Арсений. — Выглядит как хот-дог, дог — собака, вот я и подумал… — Антона несёт, лесные духи, напихайте ему шишек в рот, только бы заткнулся… — Пожалуйста, давай планы на будущее обсуждать без члена около моей… Арсений не договаривает, а у Антона пот совсем застилает глаза, и лёгкие горят от сбитого дыхания и недостатка кислорода. Все мысли, вопросы и уточнения окончательно испаряются. Вжаться в Арсения изо всех сил, сплавиться в единую пышущую жаром сущность — уже не желание, а условный рефлекс, выработанный ровно в эту секунду. Одной рукой Антон нашаривает маленький острый сосок, второй подбирается к текущему члену. Синхронных движений не выходит, но Арсений подстраивается сам — толкается в кулак, подставляет под укусы шею и плечи. Стонет, уже не сдерживаясь, словно вокруг не стоит ещё целый лагерь палаток. Но даже если сейчас на эти звуки сбежится весь лес, Антон точно не остановится. Кончает Арсений, сжавшись в комок и содрогнувшись всем телом. После падает грузно на пол, придавив Антону обе руки, но Антон в общем-то и не против. Ради Арсения не жалко. Оставьте ему только глаза, чтобы на Арсения смотреть, и член, чтобы на Арсения дрочить. Ах, да. Как минимум одна рука в таком случае тоже понадобится. Остальное — опционально. Антон по инерции падает вслед за Арсением — вернуть тепло и мягкость обратно! — Сейчас, Тох, дай… секунду… — Арсений, запыхавшись, едва выталкивает из себя слова. — Лежи, мой хороший, — Антона хватает на то, чтобы чмокнуть Арсения в ухо, вытащить из-под расслабленного тела одну руку и додрочить в пару движений, проведя напоследок по горячей ложбинке мокрой головкой и кончив куда-то на мягкость бёдер. *** Копошения под собой Антон ощущает уже секунд через тридцать — конечно, бесенята Арсения не дадут ему полежать спокойно. Да уж, легко с ним не будет. Зато точно будет счастливо. Антон эйфорически улыбается, ещё раз целует в макушку не то Арсения, не то хтонь-перевёртыша — с учётом последних событий во второй вариант верится даже чуточку больше — и отлипает с чпоком от мокрого тела. Да. Ему сейчас определённо точно нужно хотя бы пять минут наедине с собой, чтобы осознать произошедшее. И придумать кличку собаке. Арсений же не сказал нет, правильно? — Я курить, — сообщает Антон довольно, а потом спохватывается, — в смысле я, я не сбегаю, Арс, если ты подумал, я просто, ну… На пять минут. Осознать. Попрыгать от радости. — Иди уже. Весь лес не перебуди, — кто бы говорил, Арсений! — только это… Салфетки влажные, короче, вон там, — Арсений кивает в сторону рюкзака и снова прячет смущенный нос где-то в переплетении собственных ладоней. — А… Тебе помочь? — самое время включить джентльмена, браво, Антон, лучше поздно, чем никогда. — Иди! Уже натянув штаны и проверив карманы на наличие сигарет, перед самым выходом Антон всё-таки не сдерживается и шкоднически шлёпает по упругой ягодице. Просто, чтобы убедиться, что можно. Ему. Можно. Срочно курить. *** — Огоньку? — Поз, блять, напугал, — у Антона этой ночью точно сердце остановится. Хотя, по ощущениям, оно вот только-только начало биться в полную силу. — Давно тут стоишь? — Да только вышел. А чё тут у вас за звуки? Подозрительные… — О, ты тоже слышал? Арс сказал, что это Макс на губной гармошке играть учится, — а Антон учится заговаривать зубы и строить из себя дурачка, да-да. И учитель у него отменный. — Ну-ну… Раз Арс сказал… — Дима оглядывает его с ног до головы, задумчиво хмыкая. И то ли нечисть что-то шуршит ему в ухо, то ли он сам видит больше, чем говорит, но он тушит недокуренную сигарету о ближайшее дерево и скрывается в палатке. Антон уже не обращает внимания. Вдыхая свежий ночной воздух, смешанный с сигаретным дымом, Антон замирает. Намеренно останавливается, прикрывает глаза и пытается зафиксировать все ощущения сразу. Ему так хочется пропустить этот момент через себя. Запомнить весь целиком и отдельно каждую его составляющую, чтобы позже воспроизводить в памяти с максимальной чёткостью. Эйфория. Привкус никотина и Арсения. Головокружение от избытка кислорода. Шишка, впившаяся в ногу. Всепоглощающая влюблённость. Свежесть ветра на влажной от пота коже. Невыносимо яркие звёзды. Он прислушивается к себе изнутри. Прислушивается к лесу снаружи. Спокойно и тихо. В возобновившемся скрипе губной гармошки он наконец различает мотивы Шуфутинского. Наступает третье сентября. *** Эпилог *** — Нет, Шаст, мы не будем трахаться в лесу! — Арсений озвучивает это на вкус Антона слишком громко, перекрикивая лай Шебуршуши. — Аааарс, но годовщина! Десять лет! — Вот именно. У меня и тогда наутро спина отваливалась, а сейчас я ещё на десять лет старше, — вы посмотрите, какая чёрствая булка! — Я тебе массаж сделаю. — Сделаешь. Но трахаться всё равно не будем. Шебуршушу ты куда денешь? — К дереву привяжем? Арсений отвечает одним убийственным взглядом. Иммунитет ко всем взбрыкам Арсения у Антона давно уже выработался — он этого ежа любит до последней иголочки — но он всё равно чуточку тушуется. — Ну пожалуйста? — Если ты не прекратишь, я до конца жизни буду жалеть, что в тот день согласился. — Или что сам не предложил на пару лет раньше? — улыбка ползёт на лицо Антона, не спрашивая ни у кого разрешения. — Об этом я и так жалею, — Арсений вздыхает, как и всегда, когда об этом заходит речь, а голос наполняется нежностью, — но мне бы не хватило смелости. До сих пор тебе удивляюсь. — Вот ты думаешь, что я пугливый. А я не пугливый. Я просто всю жизнь ради того момента ульту на храбрость копил, — Антон до сих пор собой, между прочим, гордится! — И пришёл ко мне, потому что испугался губной гармошки? — Заткнись, козёл, — подозрительный треск слышится совсем-совсем близко. Кажется, это трещит его собственное лицо. — Заткни. Козёл. Но трахаться всё равно не будем, — и улыбается самодовольно, нет, ну это ни в какие ворота. — Даже под нашу песню? — Антон, не смей, — Арсений разве что не отшатывается. Антон торжествует и упивается собственным ехидством. — Антон, нет. — Я КАЛЕНДАРЬ… — Да всё-всё, потрахаемся. Но я сверху!