Сашенька: История возвращения

Метро гремело, гудело, покачивалось, звучало привычной подземной музыкой Петербурга. Вечерний вагон был почти полон: кто-то зевал, кто-то прокручивал ленту телефона, кто-то дремал, уронив голову на стекло. Миша и Саша стояли рядом, держась за поручень, и будто старались не смотреть друг на друга, хотя их плечи то и дело касались. Миша чувствовал тепло рядом, ощущал лёгкое электричество, будто воздух между ними стал плотнее. Вдруг Саша чуть сдвинулся ближе, сделал вид, что поправляет рукав, а потом — незаметно, для всех, кроме Михаила — сунул руку в карман его пальто. Там, нащупав Мишины пальцы, он крепко переплёл их со своими. Миша даже не сразу понял, что произошло. Сердце дернулось, будто от толчка поезда. Он хотел было что-то сказать, но язык не слушался, только улыбка расползалась сама собой, широкая, живая, слишком счастливая для серого метрополитена. — Не улыбайся так, — шепнул Саша, не глядя на него; взгляд всё так же был направлен в рекламу на стене вагона. — Мы же на людях. Миша склонился чуть ближе, чтобы не приходилось повышать голос: — До нас никому нет дела. — Миш… — предупредительно выдохнул Саша. — Даже если я прямо сейчас тебя поцелую, — с непрошеной игривостью продолжил Миша, — никто и не заметит. Саша резко повернулся к нему, в глазах мелькнула смесь смущения и раздражённого веселья: — Не смей проверять эту теорию. Миша засмеялся тихо, почти беззвучно, но Саша всё равно почувствовал это смехом кончиков пальцев, что всё ещё были сцеплены. Они ехали так ещё несколько станций, молча, будто между ними заключён был негласный договор: ничего не говорить, не разрушать этот зыбкий, хрупкий момент. Только пальцы, сжатые в тепле чужого кармана, и лёгкая дрожь от движения поезда, будто сердце города синхронно билось с их собственными. Ноябрь в Петербурге дышал холодом и сыростью, тем особенным ветром, который пахнет Невой, листвой и чем-то вечным, как сама память города. Они вышли из метро, и Саша, ничего не объясняя, потянул Мишу за собой через двор-колодец, мимо облупленных стен, пока не нашёл тихое место, где не было ни прохожих, ни света. Он остановился, оглянулся и, словно решившись на что-то безумное, шагнул ближе. — Вот теперь можно, — прошептал он почти неслышно. Миша не успел спросить, что именно можно. Саша просто взял его лицо в ладони. Движение было лёгким, но в нём было всё: и решимость, и страх, и нежность. Мир словно замер. Шум города исчез, остались только два человека, случайно уцелевшие во времени. В тот миг Миша ощутил, как внутри него рушатся стены — те, что он возводил годами. Сердце, забывшее когда-то биться в унисон с кем-то, снова вспомнило, как это — жить. Сашины губы сначала робко, неумело коснулись его. Не теряясь, Миша обнял его за талию и позволил углубить поцелуй. Саша пах пряностями и чистым бельём, его запах кружил голову и проникал в лёгкие, наполняя их жизнью. Миша шевельнул губами в ответ. Мягкий, юркий Сашин язычок скользнул по его собственному, и Миша на краткий миг забыл как дышать. Ему это и не требовалось, он мог отвечать на Сашин поцелуй часами, днями, годами… Когда всё закончилось, Саша отпрянул, опустил руки, будто не знал, куда их деть. Его дыхание было неровным, взгляд — растерянным. Миша, чувствуя, как внутри всё дрожит, медленно коснулся его щеки, тёплой, чуть покрасневшей от холода и смущения. — Саш, — сказал он тихо, — я тебя люблю. Слова вышли просто, без надрыва, будто давно ждали, чтобы прозвучать. И впервые за многие десятилетия Михаил не почувствовал боли, произнося признание. Только удивительное, почти невозможное чувство, что мир, несмотря ни на что, снова жив. Они всё чаще оставались вдвоём: без слов, без нужды в объяснениях. Иногда просто сидели рядом, и этого хватало. Михаил ловил себя на том, что привыкает к присутствию Саши, к его дыханию рядом, к теплу, к звуку его шагов в другой комнате. Иногда Миша осторожно касался его руки, словно проверял, действительно ли тот существует. Саша не отстранялся. Наоборот, отвечал тем же — коротким движением пальцев, поглаживанием, почти неуловимым. Миша проводил ладонью по его лицу, по шее, по плечу, мягко, будто боялся нарушить воздух между ними. Он не мог привыкнуть к этому ощущению — к живому теплу чужой кожи, к человеческому контакту, которого не знал так давно. Иногда подносил Сашины пальцы к губам, задерживал дыхание, вдыхая запах — не парфюма, не мыла, а чего-то личного, настоящего. Саша повторял его жесты неловко, но с растущей уверенностью. В их касаниях не было страсти, только растерянная нежность, доверие, попытка понять, где проходит граница между одиночеством и близостью. Миша помнил, что где-то в телефоне у него так и висят непрочитанные статьи, которые ему отправил Святослав. Но каждый раз, открывая их, он останавливался: всё, что там было написано, казалось чужим, ненужным. Ни одна инструкция не могла объяснить, как правильно прикасаться к тому, кого впервые за много лет действительно любишь. Однажды вечером, когда они сидели рядом на диване, делая вид, что смотрят какую-то старую французскую комедию, тишина между ними стала почти осязаемой. Саша медленно положил ладонь на Мишино плечо, скользнул вниз неуверенно, почти испуганно. Михаил затаил дыхание. Саша тут же отпрянул, пробормотав извинения. — Не извиняйся, — сказал Миша тихо. — Всё хорошо. Просто… не спеши. Делай то, что считаешь нужным. Он взял его руку и удержал в своей, но не для того, чтобы остановить, а чтобы показать: он рядом, он не боится. Свет в гостиной был мягким и тёплым, одинокая лампа на тумбе разливала по комнате янтарное свечение. За окном шёл мелкий снег, тихий и редкий, как будто сам город боялся нарушить этот вечер. Миша сидел, прислушиваясь к ровному дыханию Саши рядом. Воздух между ними был наэлектризован чем-то неуловимым: ожиданием, доверием, тихим страхом. Когда Саша снова коснулся его, теперь уже осознанно, без робости, Миша не отстранился. Он закрыл глаза, чувствуя, как Сашины пальцы осторожно скользят по ткани его рубашки, как будто запоминая каждый изгиб, каждую линию. Всё происходило медленно, будто во сне, где любое движение имеет значение. Миша не думал, он просто чувствовал: тепло, нежность, ту самую жизнь, которая так долго проходила мимо. Он дотронулся до лица Саши, нежного, слишком юного, слишком настоящего, и провёл пальцем по линии его губ. Саша ответил лёгким поцелуем, несмелым, неровным, но таким искренним, что у Миши перехватило дыхание. Всё, что было вокруг — стены, свет, город — растворилось. Остались только они, два дыхания, две ладони, пытающиеся удержать мгновение. Миша впервые за сто лет не чувствовал ни вины, ни прошлого, только тёплую кожу под своими пальцами и стук сердца, который наконец бился в унисон с его собственным. Сашина ладонь скользила всё ниже, будто проверяла границы дозволенного. Губы осторожно изучали напряжённую шею, а пальцы, чуть подрагивая, коснулись пуговицы на джинсах. Осмелев, Саша задышал тяжелее… и его ладонь юркнула под ткань белья. Миша выдохнул, цепляясь за него как за спасательный круг. Голова отключилась, предоставив телу самому выкручиваться из ситуации. Вся кровь, казалось, сконцентрировалась внизу, там, где вовсю хозяйничала Сашина рука. Он то сжимал пальцы, то двигал ими в такт Мишиному дыханию, которое становилось всё более громким, и в какой-то момент Мишу прошило удовольствием от макушки до копчика. Он искусал бы все губы в кровь, пытаясь удержать в себе рвущиеся наружу стоны, но Саша поймал их своими, в последний раз с силой проводя рукой и большим пальцем накрывая чувствительную головку. Фейерверк в опустевшей Мишиной голове взорвался раз, другой, третий… и погас, оставив Мишино непослушное тело осознавать свои возможности, которые открыл в нём Саша. Миша тяжело дышал, приходя в себя после того, что только что произошло. В комнате стоял вязкий запах только что случившейся близости и тихая, почти осязаемая тишина, в которой каждое движение, каждый взгляд казались важными. Саша, всё ещё слегка смущённый и растерянный, не знал, куда деть руки и глаза, как будто сам удивлялся, что позволил себе быть… таким. Миша осторожно коснулся его лица, обнял за плечи и благодарно прошептал: — Великолепно. Саша лишь тихо улыбнулся и отвёл взгляд. — Как… ты этому научился? — Э-экспериментировал с собой, — голос у него надорвался. Миша слегка наклонился, чтобы их взгляды встретились, и тихо, с лёгкой улыбкой спросил: — Значит, тебе вот так нравится? Саша робко кивнул, и между ними повисло молчание, полное доверия, взаимного понимания и тихого восторга от того, что они наконец могут быть собой рядом друг с другом. Миша осторожно провёл рукой по его спине, словно подтверждая, что рядом всё безопасно, что теперь они могут двигаться вместе, открывая новые грани доверия и близости. Ему ужасно хотелось подарить Саше такое же наслаждение, тем более что сам он, судя по красноречивому бугорку на брюках, был бы явно не против. — Саш, я совсем не специалист в этом, — начал было Миша, — но… — Ты не обязан, — быстро отозвался тот, краснея. Миша понимающе кивнул. — Я знаю, но я… хочу. Чтобы тебе тоже было со мной так же хорошо. У меня есть идея… — Миша отстранился и сел напротив, попутно чмокнув покрасневшие, чуть приоткрытые влажные губы. — Давай ты сам начнешь, а я продолжу. — Что ты имеешь в виду? Ты хочешь, чтобы я… эээ, занялся самоудовлетворением? У тебя на глазах? — Это не… просто покажи мне, как тебе будет хорошо, и я всё сделаю. Я хочу тебя, Сашенька, — Миша был словно в горячке. Щеки у него пылали, и в янтарном свете торшера он видел тот же лихорадочный румянец на скулах Саши. — Ладно… хорошо, — дрожащими пальцами Саша потянул молнию своих брюк и несмело сжал себя сквозь ткань белья. Миша жадно следил за его действиями, запоминая каждое движение. В голове всё ещё клубилась пустота, а в грудной клетке становилось всё меньше воздуха. Аккуратная розовая головка то появлялась, то пряталась в складках нежной кожи, и движения Саши становились всё более быстрыми и дёрганными. Миша понял, что он уже на грани — времени на раздумья не было, и он наклонился, обхватывая головку горячими губами. Саша охнул от неожиданности, инстинктивно вскидывая бёдра. Солоноватый привкус на языке сорвал стоп-кран окончательно, и Миша гортанно простонал, пуская по члену приятные вибрации. Саша зажал рот рукой и откинул голову на спинку дивана. Чуть двинув головой, Миша приспособился и понял для себя, как ему будет удобнее, языком провёл по длине, и Сашу выгнуло от наслаждения. — Миша! Господи, я сейчас… В ушах шумела кровь, и продолжения фразы Миша не услышал. Скользнув языком по особо выпуклой венке, Миша расслабил горло — ни нехватка кислорода, ни рвотный рефлекс ему были не страшны — и член Саши скользнул в горячую узость, сокращаясь и изливаясь густой горячей жидкостью. Саша совсем растекся по дивану, хватая ртом воздух и щуря влажные глаза, а Миша, выпустив член и проглотив всё до последней капли, облизнулся и самодовольно резюмировал: — А ты вкусный. — И… извращенец, — простонал обессиленный Саша, вызвав у Михаила смешок. — Саш, ты в порядке? — эйфория от осознания, что Сашеньке было очень хорошо, спала после того, как Миша заметил поблескивающие слезинки на его щеках. — Ты плачешь?! Я что-то не так?.. Не понравилось?.. — Миша, иди сюда, — Саша приподнял руку, и Миша поспешил улечься у него на груди, всё ещё с опаской вглядываясь в его шальные влажные глаза. — Это что было такое? Ты… как это..? — Я не смотрел порно и не читал никаких инструкций о том, как это делается, — признался Миша, вызвав у Саши улыбку. — Просто… действовал наугад. Инстинктивно. Так… точно всё в порядке? — Не то слово, — задумавшись, вынес свой вердикт Саша и прыснул, видя, как вытянулось Мишино лицо. — Было просто восхитительно. Я счастлив. Миша в эти дни жил словно впервые за столетие. Каждое утро он встречал Сашу, провожал его на учебу, на работу — все казалось естественным и радостным. Он учил себя готовить простые блюда, заботливо проверял, достаточно ли соли в супе, не слишком ли крепкий получился кофе. Его страничка в соцсети, до этого пустынная и сухая, наполнялась фотографиями, которые делал Саша: снежные дворы Петербурга, огоньки витрин, мягкие солнечные лучи, скользящие по старым крышам. Под каждым снимком Миша старался писать что-то лёгкое и тёплое, иногда с неловкой попыткой юмора, иногда просто делясь эмоциями от дня. Но в канун Нового года, когда весь город уже мерцал гирляндами, Миша впервые задумался о том, что ему загадать под бой курантов. Он стоял у окна, смотрел на снежные улицы и думал: а что если завтра Саши рядом не будет? Сам он не стареет, не умирает, но Саша живёт, взрослеет, меняется — его жизнь ограничена временем. Миша понимал, что даже в этой идиллии была скрыта тень, которую невозможно прогнать: однажды он, возможно, будет смотреть, как Саша уходит, как его жизнь идёт своим чередом, а он останется, не в силах остановить его время или запустить своё. Мысль о возможной утрате навевала странную смесь страха и боли, которой он надеялся больше никогда не испытать. Он тихо прошептал сам себе: — Я хочу, чтобы он был рядом… всегда. Но знал, что желания бессмертного, каким он стал, всегда обречены на противоречие: вечность и любовь, зависящая от времени другого человека, никогда не могут существовать без риска. И всё же, когда часы начали отсчитывать последние секунды уходящего года, Миша загадал простую, почти детскую мечту: чтобы Саша был с ним рядом, чтобы это утро и каждый следующий день не заканчивались. Снежинки тихо падали на улицу, сверкая в огнях фонарей, и в сердце Миши впервые за столетия поселилась хрупкая надежда, что его желание может сбыться.