Сашенька: История возвращения

Новый год они встречали вдвоём. За окном тихо падал снег, фонари размывались в его белом дыхании, а в квартире пахло мандаринами и пряным чаем. Саша сидел на диване, укутавшись в плед, когда Миша вышел из комнаты, держа в руках аккуратно перевязанную лентой коробку. — Это тебе, — сказал он, присаживаясь рядом. Саша приподнял крышку и замер. Внутри была старая музыкальная шкатулка из потемневшего дерева, с инкрустацией из перламутра и золота. На крышке тонкий узор ветвей и птиц. Механизм выглядел древним, но ухоженным, и когда Саша коснулся его, дерево будто тепло отозвалось под пальцами. — Она очень старая, — тихо сказал Миша. — Не помню точный год, но она почти ровесница мне. Когда-то я подарил её Саше. А теперь хочу, чтобы она была у тебя. Саша удивлённо поднял глаза: — Настоящий антиквариат… Но я не могу принять такой подарок. Миша покачал головой: — Есть вещи, которые должны жить дальше. Это единственное, что мне тогда удалось вызволить из лап большевиков. Остальное разграбили и распродали за границу. А что-то исчезло навсегда. Возьми её, Саш. Мне… это важно. Саша помедлил, потом всё же завёл шкатулку. Мелодия оказалась нежной старинной колыбельной как будто из детства, наполненной теплом и грустью. Маленькие фигурки внутри медленно вращались, и Саша вдруг почувствовал, как что-то знакомое отзывается в груди. На мгновение ему показалось, что он чувствует прикосновения, лёгкие, как перышки; видит небесный взгляд, полный безмолвной любви, и ощущает боль, потерю, страх. Мелодия смолкла. Саша сидел неподвижно, не мигая, а потом тихо спросил: — Миш… почему у тебя сейчас карие глаза? — Что? — Миша нахмурился, растерявшись. — А какие они должны быть? — Голубые, — едва слышно сказал Саша. — Они должны быть голубыми. Некоторое время Миша просто смотрел на него, потом опустил взгляд, глубоко вздохнул и медленно снял контактные линзы. Под ними оказались глаза цвета расплавленного рубина, зловеще прекрасные, нечеловеческие. Саша невольно отстранился: перехватило дыхание. — Такими они стали после той ночи, — тихо произнёс Миша. — Я ношу линзы, чтобы не пугать окружающих. Он говорил спокойно, без надрыва, но в его голосе звучало что-то бездонное, что-то, чего Саша не мог вынести. В старинной шкатулке всё ещё звенели последние ноты, будто эхо чужого времени, и Саша впервые почувствовал не просто жалость или любопытство, а настоящий страх. Молчание между ними было вязким, как декабрьская темнота за окном. Музыка из шкатулки стихла, и только маятник старых часов на стене мерно отсчитывал секунды. Саша стоял посреди комнаты, словно не решаясь подойти ближе. Миша, по-прежнему сидя на диване, смотрел на него снизу вверх взглядом, в котором было столько боли, что от него хотелось спрятаться. — Саша… пожалуйста, не бойся меня, — прошептал он. — Ты ведь знаешь, я никогда не причиню тебе зла. — Я не боюсь, — тихо ответил Саша, хотя голос его дрогнул. — Просто… — он провел рукой по лицу, будто стирая с него то, что увидел. — Иногда мне кажется, что ты всё ещё видишь во мне её. Что всё, что между нами… это тень. Миша медленно поднялся. Несколько секунд он стоял, не решаясь подойти ближе, а потом шагнул вперёд и остановился на расстоянии вытянутой руки. — Нет, — произнёс он почти шёпотом. — Сначала, может быть, да. Я искал её в тебе. Искал след, отражение. Но потом понял — ты не она. Он сделал паузу. — И именно поэтому я тебя люблю. За то, что ты — это ты. Что живёшь здесь, сейчас. Что смеёшься, споришь, ошибаешься, злишься. Да, Александра — значительная часть моей жизни, моё прошлое. Но ты… ты моя жизнь теперь. И моё будущее. Саша опустил глаза. В его взгляде смешались растерянность, смущение, какая-то детская тоска. — А что ты будешь делать, когда я состарюсь? — спросил он едва слышно. — Когда я умру? Этот вопрос повис между ними, как раскалённое железо. Миша не сразу понял, что сказать. Он открыл рот и замолчал. Поразительно, что совсем недавно он сам думал о том же. — Я не знаю, — наконец выдохнул он. — Я думал об этом. Но у меня нет ответа. Никакого. Ни хорошего, ни плохого, ни правильного, ни ложного… Саша подошёл ближе, почти вплотную. Его пальцы осторожно коснулись Мишиной руки. — Тогда давай попробуем вместе. Найдём способ снять твоё проклятие. Если оно действительно существует, значит, должен быть и путь освободиться. Миша едва заметно усмехнулся, грустно, устало, как человек, который прожил слишком много, чтобы верить в чудеса. — Сколько уже лет я искал хоть намёк на ответ… — прошептал он. — Но, может быть, я просто не там искал. Саша сжал его ладонь крепче. — Вот и начни искать здесь. Со мной. Миша смотрел на него долго, словно пытался запомнить каждую черту. И впервые за долгие десятилетия у него внутри не было пустоты, только тихая, болезненная надежда. Миша молчал, глядя в Сашины глаза, в этот миг в них отражалось всё: огонь настольной лампы, декабрьская ночь за окном, и тихое, почти неуловимое обещание не одиночества. Саша стоял близко, слишком близко, чтобы оставаться просто собеседником. В его взгляде не было жалости, только решимость и нежность, такая редкая, что Миша не сразу поверил в её подлинность. — Тогда останься, — едва слышно сказал он. — Сегодня. Ответа не потребовалось. Саша подошёл ближе, и воздух между ними дрогнул. Он осторожно коснулся Мишиной щеки, пальцы были тёплыми, как сама жизнь, и Миша, не в силах больше сдерживаться, наклонился навстречу. Всё остальное растворилось: время, память, вечность, даже боль. Остались только они двое, два живых сердца в старой, пыльной квартире. Когда за окном лёгкий снег начал мягко оседать на подоконники, их голоса и дыхание слились в одно, без слов, без обещаний, только с этой почти невозможной, человеческой близостью, которой Миша не чувствовал больше века. Миша проснулся раньше. Сначала он долго лежал, слушая ровное дыхание Саши рядом, и не верил до конца, что всё это не сон. А потом словно внутри него что-то переключилось: привычная тяжесть, жившая в нём десятилетиями, растворилась. Он чувствовал тело: живое, откликнувшееся, будто оно снова принадлежало ему. Михаил поднялся с кровати, накинул рубашку и, не включая яркий свет, начал утреннюю разминку — движения были почти автоматическими, но в каждом ощущалась энергия, лёгкость, даже радость. Душ оказался почти ледяным, но он только рассмеялся, впервые за многие годы вода не была ему просто водой, а чем-то вроде доказательства, что он ещё способен жить. На кухне пахло свежемолотым кофе. Миша сидел за ноутбуком, непривычно увлечённый поиском: сайты, фотографии пляжей, гор, маленьких итальянских городков. Он листал всё подряд, будто хотел впустить в свою жизнь как можно больше света и красок. — Чем ты так увлёкся? — спросил сонный голос за спиной. Саша стоял в дверях кухни, в Мишиной рубашке, с растрёпанными волосами и ленивой улыбкой. Миша поднял глаза от экрана и секунду просто смотрел на него, словно пытался запомнить каждую деталь. — Я подумал, — медленно произнёс он, — что, может быть… можно съездить куда-нибудь. Вместе. Саша удивлённо приподнял брови. — Прямо вот так взять и уехать? — А почему бы и нет? — Миша улыбнулся. — Если уж начинать год, то с чего-то нового. Саша подошёл ближе, опёрся о стол и посмотрел в экран, где мелькали картинки с морем и золотым песком. — Никогда не думал, что ты человек моря, Михаил. — Я, пожалуй, просто человек, который очень устал, — тихо ответил тот. — И хочу почувствовать, что живу. Саша понял: то, что произошло между ними, изменило не только Михаила. Он тоже больше не был прежним. — Куда бы ты хотел поехать? — спросил Миша, глядя поверх монитора. Саша зевнул, потянулся, как кот, и улыбнулся: — Везде. Сразу. Хочу всё увидеть, от Неаполя до Байкала. Только не знаю, с чего начать. Миша засмеялся и щёлкнул мышкой, теперь перед ними был сайт с идеями для ремонта: уютные кухни, светлые стены, растения на подоконниках. — Что думаешь? Может, стены перекрасить? Саша фыркнул. — Михаил Юрьевич, да у вас классический случай кризиса среднего возраста. Только вместо мотоцикла плитка и шторы. — И прекрасно, — улыбнулся Миша. — Значит, я наконец стал живым человеком, раз до кризиса дожил. Саша смотрел на него и видел в нём то, чего не замечал раньше: легкость, азарт, почти мальчишеский блеск в глазах. Он засмеялся, отодвинул ноутбук, встал и решительно уселся на край стола. — Знаешь что, — произнёс он, — ремонт подождёт. И путешествия тоже. Он потянул Мишу к себе ближе, мягко, не спеша, как будто просто хотел убедиться, что тот действительно был рядом. Их губы встретились, и время перестало существовать: только дыхание, тепло и свет, что струится из окна. День уходил в медленное, безмятежное забвение без планов, без будущего, без прошлого. Только они, два человека, впервые за долгое время просто позволили себе быть счастливыми.

***

Миша стоял перед аптекой минут десять, притворяясь, будто внимательно изучает расписание работы. На самом деле он просто набирался решимости. Наконец глубоко вдохнул, плечи расправил, лицо сделал предельно серьёзное, будто шёл за лекарством от редкой тропической болезни. Внутри аптеки пахло мятой и спиртом. За прилавком была молоденькая фармацевт с идеальной укладкой и безжалостно внимательным взглядом. Миша сделал шаг, кашлянул. — Э… здравствуйте. Мне… Он успел только открыть рот, как за его спиной звякнул колокольчик, и в аптеку вошла пожилая пара. Оба явно решили обсудить прямо у кассы, какие таблетки для давления брать. Миша мгновенно отступил к стене, уступив паре очередь и сделал вид, что рассматривает витрину с витаминами. Прошло три минуты. Старушка наконец выбрала. Он снова выдохнул, подошёл. — Простите, пожалуйста, мне бы… Колокольчик звякнул снова. Вошли двое студентов. Один громко сказал: — Да я тебе говорю, без рецепта дадут, просто спроси! Миша судорожно закатил глаза и отошёл к стене с зубными пастами. Витрина, как назло, отражала его смущённое лицо, красное, как у провинившегося школьника. Когда аптека наконец-то опустела, Миша решительно подошёл к кассе, и, стараясь не встречаться взглядом с фармацевтом, выдал скороговоркой: — Пачку… этих… защитных средств. — Каких именно? — невозмутимо уточнила девушка. Миша моргнул, потом неуверенно показал пальцем на стеклянную полку. — Ну… любых, самых… надёжных. — Бренд, размер, количество? — О, Господи… это важно?! Просто дайте самую большую пачку, пожалуйста! В этот момент колокольчик зазвенел снова. Вошёл мужчина в возрасте, которого Миша знал — его собственный сосед с лестничной площадки. — О, Михаил! — радостно сказал тот. — С наступившим вас. Что-то начало года не задалось, кажется, простудился… а вы тут какими судьбами? Тоже ОРВИ, будь она неладна?.. Миша почувствовал, что у него сейчас закипит мозг. Он быстро сунул деньги на прилавок, схватил пакет и, не дожидаясь сдачи, пробормотал: — Нет, профилактика, — и выскочил наружу, как будто спасался от пожара. На морозе он выдохнул, сунул пакет в карман и впервые за сто с лишним лет почувствовал себя… абсолютно обычным человеком. Миша влетел в квартиру, захлопнул за собой дверь и машинально провернул все три замка. На секунду прислонился лбом к холодному металлу, пытаясь отдышаться. Его буквально трясло — от стыда, смущения, от абсурдности всей ситуации. — Всё, — пробормотал он себе под нос. — Никогда. Ни за какие коврижки. Пусть хоть конец света, хоть в аптеке раздают бесплатно, не пойду. Придумал тоже… «защита»! От чего, спрашивается? Люди веками без этого жили, и ничего! Да и от кого нам защищаться… — он замолчал, осознав, что вслух звучит это ещё хуже. — Нет, правда, ну не девушка же он, чтобы… Он снял пальто, едва не споткнулся о собственные ботинки и продолжал бормотать, пока возился с шнурками: — Стыд и позор. Сто лет прожил, такого унижения не знал. Из кухни донёсся тихий звук: щёлкнула крышка кастрюли. Миша вздрогнул и обернулся. В дверном проёме стоял Саша в домашней рубашке, с кружкой в руках, удивлённо приподняв бровь. — Ты чего такой взъерошенный? — спросил он, едва сдерживая улыбку. — Бежал что ли? Миша застыл, потом выронил пакет. Из него с тихим шуршанием выпала злосчастная коробочка и покатилась по полу. — Ты уже дома?.. — Миша судорожно сглотнул. — Я думал, ты ещё на занятиях! — Отменили две пары. Саша наклонился, поднял коробку, глянул на неё и заулыбался. — О, ты их купил! — протянул он. — Отлично. — Отлично? — с горечью повторил Миша. — Ты хоть представляешь, что я там пережил? Стоял, как вор, ждал, пока из аптеки все выйдут, а потом — бац! — сосед! «Михаил, с Новым годом, простудились?»… Простудился! Да я, кажется, в тот момент вообще перестал существовать. Саша уже не мог сдержаться и смеялся в голос, держась за живот. — Господи, Миша, ну ты и ребёнок. Это же нормально! Люди ещё не такое покупают. Свечи от геморроя, например. Или в секс-шопы ходят. И ничего, живут же как-то. Миша смерил его укоризненным взглядом и сунул ему в руки купюры. — Вот что, юноша. Раз это такая, по-твоему, мелочь, впредь ты и будешь этим заниматься. Понял? Я своё отстрадал. Саша, всё ещё посмеиваясь, прижал коробочку к груди и изобразил серьёзность: — Слушаюсь, Михаил Юрьевич. В следующий раз возьму оптом. — Даже не вздумай! — Миша всплеснул руками. — Не позорься на весь район, поедешь на Парнас и там купишь. — Позориться будем вместе, — сказал Саша и, подойдя, легко коснулся губами его щеки. — Но это было очень мило. Правда. Миша смущённо буркнул что-то вроде: — Милого тут мало… — и отвернулся к вешалке, но улыбку всё же спрятать не успел. Весь остаток дня он ходил с видом трагического героя, пережившего публичное унижение века. Саша, всё ещё посмеиваясь, расставлял по столу тарелки, поставил между ними заварник и миску с салатом, но глаза его то и дело возвращались к Мише, который с мрачной решимостью ковырял вилкой картошку. — Слушай, я всё думаю, — начал Саша, не удержавшись от улыбки, — ты реально никогда раньше не покупал презервативы? Ни разу? Миша поднял на него взгляд, полный обиды и недоумения. — А с чего бы? — буркнул он. — Раньше… э-э… другие времена были. — Ну да, конечно, — хмыкнул Саша. — Крестьяне-то их прямо на базаре мешками брали. Миша фыркнул. — Очень смешно. Между прочим, ты тоже их, небось, никогда не покупал! — Ошибаешься, — с гордостью заявил Саша и налил себе чай. — Покупал. Пару раз. — Что?! — Миша поперхнулся. — Зачем? — Первый раз соседу. У него свидание было, а он собирался на него и опаздывал, вот и попросил сбегать. Второй — себе брал. Ну, просто… на всякий случай, — Саша пожал плечами. — Правда, этот случай так и не наступил, срок годности вышел, и мы с другом сделали из них водяные бомбочки. Миша застыл, держа кружку на полпути ко рту. — Ты… что из них сделал? — Водяные бомбочки, — повторил Саша и залился смехом. — Весело было, кстати. — Боже, сохрани нас всех, — простонал Миша, прикрывая лицо ладонью. — Я дожил до двадцать первого века ради этого? Чтобы узнать, что дети делают оружие из… из… — Из средств защиты, да, — не без гордости подтвердил Саша. Миша только тяжело вздохнул. — Ну вот, видишь. Значит, и тебе они, как и мне, не пригодились. Саша перестал смеяться. Его глаза вдруг стали серьёзными. — Подожди… Ты хочешь сказать, что за все годы… — он чуть подался вперёд. — Все эти десятилетия… ты был один? Совсем? Миша молчал. Его пальцы нервно постукивали по краю чашки. — То есть… ты ни разу не был ни с кем? — тихо уточнил Саша. Ответом было то же молчание. Миша смотрел куда-то мимо, взгляд его стал далеким, как будто он видел сразу все прошедшие эпохи и ни одной живой души рядом. Саша сжал ложку в руке и прошептал: — Господи, Миша… сто лет… Миша улыбнулся краешком губ, безрадостно. — Сто с лишним. Потребности не было, знаешь ли. Но теперь, кажется, впервые за всё это время — не зря. Тишина между ними повисла мягкая, теплая, чуть неловкая. Саша потянулся через стол и тихо коснулся его руки. — Тогда ладно, — сказал он почти шепотом. — Извини, что смеялся. В первый раз это действительно неловко делать. Миша хмыкнул, но пальцы его остались лежать под Сашиными. Они вдвоём расчистили стол: Миша складывал тарелки в раковину, Саша вытирал чашки, и кухня наполнялась шумом посуды и теплом привычных движений. Миша всё ещё бормотал себе под нос, время от времени шмыгая им, как будто ему хотелось доказать миру, что он вовсе не растерял способность к стеснительности. — Да что ты бурчишь как старый дед? — улыбнулся Саша, отодвигая от него тряпку. — Уж не будешь же снова уходить в свою эпоху вечного пуританского ужаса. — Не понимаю, как вы, молодёжь, можете так спокойно покупать на виду у всех эти штуки? — протянул Миша, перекладывая тарелки. — Разве никто не понимает, что это по сути признание, что человек собирается… — он замялся и махнул рукой. — Ну, ты понимаешь. Саша едва сдерживал смех, но сделал серьёзный вид: — Ты не знаешь главного: люди почти никогда не думают всерьёз о том, чем занимаются другие. Они заняты своими жизнями. И если думают, то не так. Мало кто смотрит на парочку и думает: «О, эти ребята точно трахаются, хи-хи-хи». Есть и более прямые «доказательства» интимной жизни: дети, например. И большинство тогда решает, что всё само собой разумеется. — Кстати, а как сосед твой? — вдруг спросил Миша, наклоняясь за тарелкой. — Как он относится к тому, что ты теперь реже ночуешь дома? — Да он не против, — ответил Саша, бросив полотенце на край раковины. — У него, кажется, тоже кто-то появился. На самом деле он думает, что я встречаюсь с кем-то постарше. Поэтому не лезет с расспросами. Такое обычно неловко спрашивать, да и он уважает твою анонимность. — Хм, — проворчал Миша, но в уголках губ уже проскакивала усмешка. — Он даже не представляет, насколько он близок к истине. Саша рассмеялся, и в их смехе оказалась лёгкость, которой до этого давно не было в квартире. На минуту тишина обняла их, и Миша, как человек, который ещё пытался освоиться в новых для себя ролях, долго колебался. Потом, выпустив через нос звук, похожий на признание поражения, он вдруг выдал: — Ну ладно. Показывай мне, как из этих… эээ… делают водяные бомбочки. Мои первые в жизни защитные средства тоже должны отработать именно таким образом. Саша нахмурился от неожиданности, а затем засмеялся, добродушно, по-мальчишески. — Сначала ты покупаешь их, как герой, а теперь просишь меня научить делать из них детские шалости? Ну хорошо. Пойдём, покажу. Они прошли в ванную, включили холодную воду, всё по инструкции «на случай непредвиденной художественной деятельности». Саша аккуратно разорвал одну упаковку, вынул латексный предмет и показал его Мише. Тот немного брезгливо взял странное тонкое изделие, понюхал, сморщился пуще прежнего и принялся выворачивать его, но был остановлен Сашей. — Просто аккуратно тянешь, держишь за основание, набираешь воду, затем завязываешь узелок, — объяснил он. Миша напряжённо наблюдал и, подражая, пытался сделать всё так же. Первая бомбочка получилась неловкой, с маленьким хвостиком, но Саша похвалил его за старание. Второй раз у Миши лопнуло — брызги полетели по ванной, на него самого, на пол — и они оба рассмеялись так, что зубные щётки затряслись в стаканчике. — Видишь? — торжествующе сказал Саша, вытирая зеркало от брызг. — Никакой трагедии. Только немного практики, и предмет серьезного назначения превращается в летнее развлечение. Миша, весь мокрый, но при этом просветлённый, ухмыльнулся. Они закончили уборку, ещё пару раз наполнили «бомбочки» и сложили их в тазик. Неловкость постепенно оттаяла. Они выглянули из-за занавески, как два подростка, проверяющие результат проделки. Первая водяная бомбочка, пущенная с четвёртого этажа, шлёпнулась о тротуар, взорвалась мелкими каплями и окатила пожилого мужчину с мусорным пакетом. Тот замер, медленно поднял голову вверх, но Миша уже захлопнул окно, а Саша прижался к стене, задыхаясь от смеха. — Ты видел его лицо?! — шептал Саша, утирая слёзы. — Господи, ты точно бессмертный, потому что если бы нет, от смеха бы умер прямо сейчас! — Это был чистый эксперимент, — хрипел Миша, сам трясясь от хохота. — Для науки! Надо же было проверить дальность полёта! Снаружи доносилась отчётливая ругань, кто-то грозился вызвать участкового. Они затихли на секунду, но Саша не выдержал и снова прыснул, уткнувшись лбом в Мишино плечо. И вот это тихое «ха», вырвавшееся из него, стало искрой: Миша поддался, прижал его ближе, и между смехом и дыханием их губы нашли друг друга. Поцелуй сначала был всё ещё с привкусом веселья, шутливый, тёплый, но быстро стал другим: медленным, уверенным, с тем самым нарастающим жаром, от которого у Миши закружилась голова. Они двинулись, спотыкаясь, к спальне, по пути сбрасывая одежду, всё ещё посмеиваясь сквозь поцелуи. Саша упал на кровать, притягивая Мишу за собой, и уже когда дыхание стало горячим и сбивчивым, Саша вдруг застыл. — Подожди… — выдохнул он, оглянувшись по сторонам. — Миш… а у нас… Миша моргнул. Саша тихо простонал: — Нет, только не говори, что… Миша откинулся на подушку и обречённо хмыкнул: — Все. Мы истратили их все. На водяные бомбочки. Секунда молчания, и Саша разразился хохотом, свернувшись пополам. — Значит, тебя ждёт миссия, герой аптеки! Надевай трико и спасай положение! — Моя?! Это ты всё придумал! — возмутился Миша, с трудом удерживая серьёзный вид. — Я вообще-то пострадавший! Я наслушался твоих историй и повёлся на них! — Тебе понравилось! — сквозь смех выдохнул Саша. — Значит, иди сам, раз ты старший и опытный. — Опытный?! Да я всего один раз это купил и до сих пор не оправился! Смех накатывал волнами, сбивая дыхание, и через минуту они уже лежали рядом, держась за животы, не в силах успокоиться. Кровать скрипела под их трясущимся от хохота телами, а между приступами смеха проскальзывали тихие поцелуи: в щёку, в губы, куда попало. — Мы безнадёжные, — выдохнул наконец Саша, уткнувшись носом в Мишину шею. — Возможно, — ответил Миша, всё ещё смеясь, — но я, пожалуй, впервые за сто лет не хочу, чтобы это заканчивалось. В этой фразе, сказанной вполголоса между смехом и дыханием, было всё: и любовь, и жизнь, и та самая лёгкость, которой Мише так не хватало весь век.