Суперпозиция

Времени было достаточно, чтобы принять ванну. Рацио никогда не считал это роскошью. Скорее полезной процедурой: тёплая вода снимала напряжение, выравнивала дыхание и, что важнее, убирала из головы лишний шум. Размышлять, когда телу некомфортно, можно — но не так эффективно. Полулежа в воде и глядя, как по поверхности расходятся мыльные разводы, он размышлял о том, что надеть. Не для того, чтобы произвести впечатление. Разумеется, нет. Внешний вид, как и любая другая деталь, влиял на ход разговора. Особенно если собеседником был Авантюрин — человек, который превращал в игру всё: слова, паузы, взгляды, даже молчание. С ним нельзя было позволить себе роскошь случайности. Значит, правила стоило задать заранее. Авантюрин — любитель носить на себе столько дорогих вещей, будто ценник способен компенсировать отсутствие вкуса. Редкие ткани, кричащие бренды, украшения, которые заявляли о статусе раньше, чем хозяин открывал рот. На этом фоне стиль самого Рацио всегда был аскетичным: чёткий крой, минимум деталей, ничего лишнего. Короткие волосы — либо зачёсаны назад, либо оставлены как есть. Сдержанные аксессуары. Одежда, которая не отвлекает от человека, а значит — от его ума. Как и должно быть. И всё же, лёжа в тёплой воде, Рацио был вынужден признать неприятную вещь: вся эта подготовка слишком напоминала оборону. Он открыл глаза и нахмурился. Оборону? От кого? От самодовольного везунчика с тягой к театральности? От сотрудника КММ, который ухитрялся превратить даже приглашение на ужин в наглую провокацию? Нелепо. Рацио раздражённо выдохнул. Интуиция заслуживала доверия хотя бы потому, что чаще всего была просто быстрой обработкой фактов. А значит, спорить с ней только из-за личного неудобства было глупо. Когда он вышел из ванной, решение уже созрело. Волосы — назад. Так лицо становилось строже и резче. Никакой мягкости, никакой небрежности, которую Авантюрин ещё, чего доброго, примет за доступность. Костюм — свободный и простой, без показной вычурности, но безупречно скроенный. Тёмный, с минимумом деталей. Достаточно хороший, чтобы говорить о вкусе, и достаточно сдержанный, чтобы на фоне чужого блеска выглядеть не бледно, а убедительно. Логика всегда смотрится лучше дешёвого эффекта. Даже если некоторые всю жизнь пытаются доказать обратное. Застёгивая манжеты, Рацио вдруг понял, что мысленно уже спорит с Авантюрином — ещё до встречи, до первой реплики. Скверный знак. Значит, тот успел занять в его мыслях больше места, чем следовало. Доктор предпочёл бы иметь дело с посредственностью. Посредственность утомительна, но безопасна. Её легко классифицировать, просчитать и отодвинуть в сторону. Авантюрин же не был посредственностью. Он был хаотическим фактором, который почему-то упорно не желал разрушать систему, а вместо этого всё время проходил сквозь неё, улыбаясь так, будто изначально знал результат. Это раздражало. И, что ещё хуже, бодрило. *** Поскольку пунктуальность была не привычкой, а элементарной формой уважения к времени, он появился в холле отеля «Грёзы» ровно через пять системных часов после получения приглашения. Ни минутой раньше — чтобы не выглядеть человеком, которому не терпится, — ни минутой позже — чтобы не давать повода трактовать задержку как колебание. Авантюрин указал местом встречи некий «ресторан», и Рацио не утруждал себя дополнительными вопросами. Организация вечера была проблемой приглашающей стороны. Если этот самодовольный КММщик решил разыгрывать хозяина положения, пусть хотя бы выполнит базовую часть роли компетентно. Холл встретил его привычной для Пенаконии смесью роскоши и тщательно сконструированной непринуждённости. Всё здесь было рассчитано на то, чтобы гость чувствовал себя особенным, не замечая, насколько точно его ощущения уже заранее предусмотрены. Рацио это не впечатляло. Хорошо организованная иллюзия всё равно оставалась иллюзией. Он успел сделать лишь несколько шагов от лифта, когда к нему тотчас приблизилась сотрудница в форме КММ — безупречно вежливая, собранная, с той профессиональной улыбкой, которая не отражает ничего, кроме факта отличной подготовки. — Доктор Рацио? — учтиво уточнила она. — Неужели у вас разрядился смартфон? — сухо ответил он. Улыбка на её лице не дрогнула. Сотрудники КММ всегда отличались стрессоустойчивостью: другие там просто не выживали. — Господин Авантюрин просил проводить вас. Сперва его провели через какую-то неприметную дверь, за которой тянулся длинный коридор, явно не предназначенный для гостей отеля. Однако, как только они миновали пару пролётов, женщина молча свернула за угол и отдёрнула тяжёлую портьеру. За ней внезапно открылся большой зал, слишком изысканный и дорогой, чтобы его можно было назвать просто рестораном. Пространство почти поражало своей нарочитой пустотой: в самом центре стоял всего один стол — широкий и низкий, из тёмного полированного дерева. По обе стороны от него располагались длинные диваны, глубокие, утопающие в бархате густого винного оттенка, с высокими спинками, отороченными тонкой позолоченной резьбой. Ткань выглядела такой плотной и дорогой, что, казалось, должна была гасить не только движение, но и сам звук человеческого голоса. Приглушённый свет лился сверху сквозь матовые плафоны и отражался в металлических деталях — в золочёных линиях подлокотников, в тонком орнаменте на ножках стола, в расставленных на нём бокалах. Тяжёлые шторы по стенам спадали ровными глубокими складками, тёмно-багровыми, почти театральными, а между ними тускло мерцали декоративные панели и зеркальные вставки, зрительно расширявшие зал ещё сильнее. Пол покрывал густой ковёр, скрадывающий шаги, и всё вокруг было устроено так, чтобы человек здесь чувствовал не просто комфорт, а тщательно выстроенную, почти вызывающую роскошь — ту, что существует не для уюта, а для демонстрации власти, вкуса и денег. Едва заметив Рацио, единственный гость «ресторана» поднялся с места и с откровенно довольным видом помахал ему рукой. Сотрудница КММ с безупречной учтивостью пожелала ему приятного вечера и тут же исчезла за портьерой, оставив его наедине с этим тщательно подготовленным спектаклем. Рацио ничего не оставалось, кроме как направиться к столу. Стол, разумеется, был сервирован с показной щедростью: посуда из редких минералов, сияющие приборы, блюда, в которых без труда угадывались баснословно дорогие деликатесы со всех уголков галактики. Авантюрин, как и следовало ожидать, не умел делать что-либо вполсилы — особенно если это касалось впечатления, которое он производил на других. Рацио ещё не успел открыть рот, чтобы поприветствовать его, как Авантюрин заговорил первым: — Эх, дружище, как же я рад снова тебя видеть! Нам давно стоило встретиться, но я был ужасно занят. На языке КММ это могло означать всё что угодно — от реальной занятости до банального желания заставить собеседника подождать. За время работы с корпорацией Рацио успел усвоить главное правило: их радушие редко бывало бескорыстным. Он сдержанно поздоровался и сел напротив, однако Авантюрин и тут не дал ему толком освоиться. — Ого, а ты сегодня прекрасно выглядишь, дорогой друг, — с обезоруживающей лёгкостью продолжил он. — Как приятно знать, что к нашей встрече ты подошёл так серьёзно. Рацио поднял на него взгляд. Авантюрин, как обычно, выглядел невозможно цельным в своей неуловимой двойственности: 50% искренности и 50% лукавства. Во время их недавней совместной вылазки у Рацио не раз возникало почти неприличное желание сорвать с него этот безупречно подогнанный фасад и наконец увидеть, что скрывается под обаятельной беспечностью, за мягкой улыбкой, под нарочито лёгким тоном. И теперь он снова не мог понять: Авантюрин действительно делает комплимент — или смеётся над тем, что Рацио вообще счёл эту встречу достойной подготовки. — Ваша наблюдательность впечатляет, — отозвался он своим самым сухим и высокомерным тоном. — Впрочем, как и ваше самомнение. Неужели, вы думаете, что всё вокруг непременно происходит ради вас? И, не дав собеседнику вставить ни слова, тут же добавил: — Я, однако, надеюсь, что вы пригласили меня сюда не затем, чтобы обсуждать мою внешность. Авантюрин даже бровью не повёл. — Ахаха, конечно же нет! — воскликнул он с таким видом, будто подобное предположение искренне его развеселило. Потом, уже тише, почти себе под нос, пробормотал: — По крайней мере, не только таким образом. И сразу же, словно переключив маску, произнёс уже почти официально: — Пожалуйста, располагайся, Доктор. И угощайся — всё свежее, только что подали. Но Доктор Рацио не принадлежал к числу людей, которые в любой непонятной ситуации начинают поглощать еду. Он постарался принять небрежную позу, сложив руки на столе, но даже не притронулся к приборам. Авантюрин метнул в его сторону быстрый, понимающий взгляд, безошибочно уловил отказ и, не настаивая, потянулся к ведёрку со льдом. Из него он достал бутылку игристого вина, ловко разлил его по бокалам и снова заговорил, уже вернувшись к неформальному тону: — О, так ты не голоден? Тогда давай хотя бы выпьем. — И что же мы празднуем? — всё так же недоверчиво спросил Рацио. — Празднуем? — переспросил Авантюрин с таким видом, будто сам вопрос его удивил. К этому моменту вино уже искрилось в двух бокалах. Авантюрин неторопливо поднялся, обошёл стол и остановился рядом. Один бокал он подвинул к Рацио, чуть склонив голову набок, словно собирался сообщить нечто почти личное. — Разве я не написал в открытке? Я хотел сказать тебе спасибо. За твою заботу. Это было... невероятно умно, пугающе своевременно и, — его губы тронула лукавая улыбка, — просто умереть, как мило. Последние слова он произнёс с явным нажимом, будто особенно ценил двусмысленность собственной формулировки. Доктор только нахмурился, но больше никак не отреагировал, и его собеседник вдруг взял бокал за тонкую ножку и пододвинул ещё ближе к руке Рацио, лежащей на столе. Когда тёплые пальцы слегка коснулись его ладони, тот едва заметно вздрогнул — скорее от неожиданности, чем от самого прикосновения, — и только тогда понял, насколько близко Авантюрин успел подойти. — Умереть, как... — пробормотал Рацио, всё-таки беря бокал. — Так как именно вы выжили?