О сцене в темноте

Акт 1. Сцена 1. Ошибка.       — Давай ещё раз. С самого начала.       Тишина в опустевшем зале была густой и давящей, как вата в ушах. Последние огни рампы работали на исходе, выхватывая из мрака бледные, уставшие лица и бросая длинные, искажённые тени, которые сплетались в угловатые узоры на пустых рядах кресел. Сандей сжал бутафорскую книгу так, что картонный корешок издал тревожный хруст. Шаг Авантюрина, уже почти полностью перешедшего в роль Шипе, отдавался гулким эхом, будто они были одни в огромном, спящем мире. Его руки легли на плечи Сандея — не весом, а ледяным холодом, проникающим сквозь слои ткани прямо в кости.       — О чём твоя молчаливая печаль, дитя Наше? Разве Семья не твоя обитель и не твой щит? — Шёпот Авантюрина был сладким и ядовитым, как ягоды белладонны. Он знал, что в финальной версии голос будут искажать, накладывая эхо, делая его по-настоящему потусторонним.       — Печали во мне нет. Вы ошибаетесь, — отрезал Сандей, уставившись в слепую тьму зала. Понятие было, зрители не присутствовали, но от этого лишь сильнее чувствовал, как его сжирают десятки невидимых взглядов. Он ощущал, как под этим давлением ватными становятся не только ноги, но и воля.       — Но Мы видим тебя насквозь. Видим каждую трещину, что ты пытаешься скрыть. — Пальцы Авантюрина впились в его грудь, будто пытаясь нащупать под рёбрами спрятанную ложь. — Ты, дитя Гармонии, лжёшь в первую очередь себе. Ты ищешь не того, кто тебе нужен.       Сандея резко дёрнули за верёвки костюма, и механические крылья с глухим щелчком захлопнулись перед его лицом, словно панцирь, не дающий промолвить и слова.       — Порядок — это клетка, — шипение Авантюрина стало резким, но в нём сохранилась та же неестественная мягкость. Он почувствовал неподдельную дрожь в теле партнёра. Этого в сценарии не было, этого не должно было быть. — Скажи Нам, — он отступил, и в тишине зала его следующий вопрос прозвучал как приговор, а не часть текста. — Ты и вправду веришь, что небу хватит места лишь для одного солнца?       — Возможно…       — Кому ты лжёшь?! — Авантюрин сорвался на свой собственный надрывистый голос.       Он осознал ошибку лишь тогда, когда Сандей без сил опустился на край сцены, а скрип дерева под ним прозвучал оглушительно громко в тишине зала. Он снова провалился. Снова не дотянул.       — Почему ты гаснешь? — Авантюрин приблизился, его тень накрыла Сандея с головой. Он отчаянно пытался вернуться в русло сценария, но осознавал, чужая апатия прямо-таки умоляла всё прекратить. — Мне чего-то не хватает? Мне нужно как-то по-другому стать Ими, чтобы ты не дрожал просто от начала акта?       — Прекрати. Мне просто… тяжело играть ложь.       Взгляд Авантюрина стал пристальным, анализирующим. Он видел не неудачную игру, а подлинную борьбу. Борьбу, которая была прервана, а у него была возможность помочь. И это было куда интереснее, чем прописанные режиссёром реплики.       — Давай попробуем иначе, — его голос вновь приобрёл ту зловещую, сладкую интонацию. Он опустился на колени, и его пальцы с неестественной нежностью вплелись в волосы Сандея. — О, дитя… откройся своему божеству. Сбрось свои одеяния. Покажи Нам, что ты скрываешь под маской слитой Гармонии.       — Ты предлагаешь мне… переспать с Эоном? Ты спятил?       — Я предлагаю тебе сыграть это, — Авантюрин притянул его ближе, и его шёпот обжёг кожу. — Сыграть так, чтобы самому поверить. А Мы буду твоими искусителями. Дам возможность прочувствовать полностью того, с кем играешь, так ты и потеряешь свой страх. Даю гарантию.       Ответом ему была лишь тяжёлая, прерывистая тишина. И тогда Сандей внезапно поднялся. Его движение было резким, почти машинальными. Он схватил Авантюрина за запястье — не как партнёра по сцене, а как добычу — и без слов потащил вглубь кулис, в поджидающую там непроглядную темень. Дверь за ними захлопнулась, и звук этот был окончательным, как щелчок замка. Акт 1. Сцена 2. Принятие.       Прижимая блондина к облезлой стене, Сандей ощущал, как в голове что-то щёлкает, сдвигается. Разочарование и личный провал были единственными причинами, почему он безмолвно согласился на это чужое искушение. Всё это был лишь слепой эгоизм, что преследовал незаметно. А теперь, в этой кромешной тьме, собственное достоинство медленно угасало, сменившись тягучим, тревожным оцепенением. Смотря на странную, застывшую улыбку на лице партнёра, ему снова стало не по себе. Отвратительно — отдаться эмоциям… непростительно.       — Ну же. Почему ты медлишь? Что стряслось с избранным членом Семьи? — сладко тянет Авантюрин, пока его руки скользят к затылку Сандея, пытаясь нащупать механизм включения украшения.       В непроглядной темноте слабое сияние нимба ощущалось как божественный дар. Света было недостаточно, чтобы увидеть контуры комнаты, но вполне хватало, чтобы осветить его собственное, загримированное лицо. Золотое украшение отражало призрачный блеск на щёки Сандея.       Молча, Авантюрин поднимает руку, касаясь холодными пальцами отражённого луча на его коже. Под ними ощущается лёгкая дрожь, но лицо Сандея сохраняет каменную серьёзность. Для Авантюрина это выражение почти всегда занимало лидирующие места в памяти. А сейчас, пока неровное дыхание обжигало сознание, оно ощущалось ещё более умопомрачительным.       — Заранее спрошу, мне ведь можно распустить руки? — тон на время грубеет, напоминая, что под сияющим одеянием всё же находится не всесильный Эон, а партнёр по сцене.       Получив сдержанный кивок, свет нимба будто становится ярче. Авантюрин тянется к Сандею, инициируя лёгкий поцелуй, надеясь, что углублять будет тот. В ответ он получает лишь сжимающие его талию пальцы. В данной ситуации, кажется, нельзя было попросить большего у и так дёрганого Сандея.       Металлические украшения стучат слишком громко в гробовой тишине гардеробной. Сандей вслепую пытается расстегнуть хоть одну из защёлок на платье Авантюрина, но его руки быстро перехватывают и поднимают к торсу. Плотную ткань сминают в кулаке, оттягивая платье ниже, настолько, что оно сползает с одного плеча. В голове у Авантюрина уже седьмое небо счастья от чужой послушности, пока сам растворяется в поцелуе. Ноги уже начинают хуже слушаться, когда ткань перчаток Сандея ощущается на вырезе у его груди. Какой либо подошвы нет, лишь скользящие плотные колготки, заменяющие цветной грим на теле.       Стараясь углубить поцелуй, Авантюрин переживает, лишь бы не переборщить. Ему разрешили распускать руки, это правда, но перейти эту невидимую черту слишком легко. У них с Сандеем были слишком неопределённые отношения. С одной стороны, ни один не признавал вслух, что чужая компания ощущалась до боли, под рёбрами, приятной. Отказаться от неё было страшнее любого греха, особенно для выросшего в религиозном обществе Сандея. Но с другой стороны, спонтанные ласки наедине никогда не отрицались. Авантюрину нравилось дразнить. Нравилось, когда Сандей злился на него, начиная ворчать. Нравилось, когда тот неосознанно переходил через свои же созданные границы, не желая подчиняться. Он любил противоречия в его поведении. Но если это нравилось блондину, это не значит, что Сандей простит ему слишком вычурные выходки. Находить подход нужно было, и нужно было чётко.       Сейчас ему до трясущихся коленей приятно ощущать грубые сжатия груди, смешанные с мягким поцелуем. Его собственный рост заставил бы согнуться, чтобы быть на уровне лица партнёра, но подкашивающиеся колени намекали, что у него больше шансов всё-таки рухнуть в объятия пола. Разрывая поцелуй, рука Сандея вновь спускается к его талии, пока вторая залезает под разрез на бедре. Пальцы тянут за резинку колготок, а платье небрежно собирается в складки на торсе.       — Не сильно играйся с одеждой, а то мистер Река прикончит одного из нас за сломанный реквизит, — протянул Авантюрин, после чего оставил невесомый поцелуй в уголок его губ. Светлые глаза Сандея нервно забегали, скользя по каждому лацкану ткани, который он трогал. Мысленно улыбнувшись этому, Авантюрин притянул его лицо ближе, почти касаясь лбами. — Пожалей Своих Эонов. Перенеси Нас на тумбу, ведь Мы не хотим мыть пол тут.       — Ты выходишь из роли.       — Мы хоть бы стараемся, дитя.       Под недовольное цоканье языком, Сандей приподнимает Авантюрина за торс и переносит к тумбе с реквизитом. Еле как добравшись, он роняет нимб мимо головы. Потянувшись за ним, его тут же тянут за воротник обратно. Прошептав мягкое «потом этим займёмся», Авантюрин притягивает партнёра для ещё одного поцелуя.       Блеск с губ почти весь был слизан, оставляя лишь лёгкое сладкое послевкусие. Авантюрин на ощупь находит пуговицы на его пиджаке и быстро, почти нетерпеливо, расстёгивает их. Свободный шарф так же быстро развязывается, отбрасывается в сторону.       — О, Шипе, — устало начинает Сандей, отстраняясь от его раскрасневшихся губ. От такого обращения Авантюрин удивлённо замирает, позабыв на мгновение, что они всё ещё играют. — Разрешите притронуться к божественному. Прошу Вас, дайте добро на снятие Ваших тканей.       — Человеческому глазу не следует взирать на такое. Несмотря на твою избранность, дитя Наше, постарайся сделать всё вслепую.       Прижавшись лицом к шее блондина, Сандей мелко кивает, после чего глубоко вдыхает. Знакомый аромат тут же врезается в мозг с новой силой, а желание попросту поглотить партнёра зашкаливает. Язык, будто сам по себе, начинает проводить влажную дорожку по его шее, но его быстро оттягивают за голову назад. Несколько секунд недоумения, и он самостоятельно осознаёт, что грим на вкус не стоит того.       Всё ещё с его рукой в своих волосах, Сандей прижимается вновь, теперь губами скользя по груди. Целует и глубоко вдыхает, будто это самое невероятное, что он когда-либо пробовал. Отчасти, Сандей бы согласился, что Авантюрин является самым сладким, что он когда-либо глотал. Сам он редко ел подобное, поэтому его парфюм однозначно входил в тройку десертов, от которых нельзя отказаться.       Поднимаясь к ключицам, он тянет вниз и его колготки. Рука в волосах сжимается сильнее, а громкие вздохи Авантюрина звучат всё более вызывающе. Ткань была спущена до половины бедра, когда руки Сандея сжали их. Авантюрин был готов поклясться, что увидел мерцание в отражении его глаз. Мягкие, округлые… ощущение, что ими можно было бы раздавить небольшой арбуз. А возможно, и не сопротивляющуюся голову Сандея. Акт 1. Сцена 4. На грани       Прикосновение было похоже на проведение ножом по воде — оно не резало, а будто расступалось. Бедро под его ладонью казалось не частью тела партнёра, а ледяной глыбой, под которой бились мускулы. Слова почти полностью отсутствовали, но он всматривался в темноту. Он почти видел, как под бледной кожей проступает тень большой бедренной кости. И в голове сама собой рождалась картина: кожа, слазящая длинными, сухими лепестками, обнажая не кровь и мясо, а гладкую, отполированную кость. Холодную и вечную, как лунный свет. Это был не акт мольбы, а попытка дотронуться до чистоты, спрятанной в самом нутре. До той истины, до которой ему никогда не дадут дотронуться.       — Будто режешь Нас по кусочкам. Проголодался? — Сладкий голос выбивает его из выдуманной картины в тёмную реальность. Стыд за свои же мысли снова пробегает по телу, пока на плечи Сандея не ложатся его ладони. — Мы знаем, почему ты так смотришь. Нам незачем отказывать в таком тебе, дитя.       — Я… — его блестящие глаза смотрят в пустоту. Полузакрытый взгляд будто заколдовывал, несмотря на понимание, что это лишь игра. — Я был бы премного благодарен.       Медленно опускаясь в полулежащее положение на тумбу, Авантюрин притянул его голову между своих ног. Нимб, благополучно сорвавшись, ударился сначала о икры Сандея, а затем о деревянный пол. Свет теперь ощущался ещё призрачнее, ведь, отражаясь от платья, он будто начинал танцевать на полу. Небольшое давление на шее, и кажется, он готов лечь мёртвым грузом прямо тут. Сейчас не только ноги не хотели держать, но и сознание отключалось на месте.       Комната тонула в густой, почти осязаемой темноте всё сильнее, а единственный источник света не отдавал никакого тепла. Воздух был тяжёл и сух, он обволакивал кожу, как плотная ткань. Сначала он ощутил лишь лёгкое дуновение прохлады от прикосновения стопы к его спине. Это было нечто интимное и куда более пугающее, чем он представлял. Медленно, с невыносимой нежностью, Авантюрин провёл стопой вверх, скользя по согнутой спине. Каждое движение было намеренно медленным, исследующим, будто читающим через ткань тайные слова, вырезанные неуверенностью и желанием.       Мурашки побежали по коже Сандея. Не от щекотки, а от осознания полного подчинения, от этой удушающей пытки. Он закрыл глаза, пытаясь уйти в себя, не желая принимать то, что ему это вновь кружит голову. Но ощущения лишь обострялись, становясь ярче и невыносимее. Шею сжали с новой силой, но всё равно недостаточно, чтобы причинить боль. Всё оставалось на уровне грубых ласк, именно тех, от которых у Сандея дрожали ноги. Дыхание застряло в горле, превратившись в прерывистый, сдавленный стон. В этой тишине он был полностью во власти Авантюрина, который молча, лишь прикосновением ступни, диктовал ему новые реплики.       Ватными руками Сандей тянется к краю его белья, боковым зрением замечая, как Авантюрин мнётся, пытаясь достать шарф. Тёмная головка выглядывала, когда на глаза Сандея опустилась тьма. Плотная ткань шарфа полностью перекрыла доступ к и так слабому свету. Почувстовался мгновенный дискомфорт, вслепую было слишком тяжело соображать, но лёгкие поглаживания по голове успокаивали.       Руки его слегка тряслись, пока он старался сдержаться, чтобы не впиться зубами в упругую кожу. Он водил по всей длине холодной от преэякулята ладонью, а в ответ ноги сжимали его лишь сильнее. Перед глазами плясали ангелы, а его ладонь под перчаткой искала своё тепло. Проведя ещё несколько раз, он стянул ткань белья полностью вниз.       Оголённый Авантюрин уж точно мог бы посоперничать в божественности с высшим существом, но пока таких конкурсов организовано не было. Поэтому, несмотря на темень перед глазами, Сандей взял в рот его кончик. Сверху донёсся несдержанный стон, и Сандей готов был поклясться, что ангелы звучат точно так же. Язык скользил по кругу, пока одна из его рук работала по всей длине. Делал он это не впервой, но уверенности от этого не прибавилось. Даже наоборот, настолько нервно он давно себя не ощущал.       Ноги вокруг его головы переминались, пытаясь найти удобное положение, пока Сандей медленно заглатывал глубже. Он старался двигаться размашистее, несмотря на сдерживающие его руки блондина. Стоны над ухом становились приглушённее, но всё равно отдавались эхом в его голове. Кровь будто начинала приливать не к той голове, а мысли путались. Губы ныли, отдавая неприятным жаром в уголках. Пальцами он впился в внешнюю часть его бёдер, отодвигая их от себя и давая возможность свободнее двигаться.       Заглатывая глубже, приходилось сильнее сжимать бёдра Авантюрина, который так и норовил сжать его. Ритм становился быстрее, а дрожь в чужом теле ощущалась всё отчётливее. Партнёр всегда был чувствительным, он это помнил, но то, как тот сейчас, до неприличия, старался быть тихим, слегка вбивало в ступор. Они были одни, возможно, даже охрана в другой части здания не знала, что они остались допоздна. А от Авантюрина слышались лишь сдавленные стоны и тяжёлое дыхание. Стараясь расслабить горло, Сандей взял настолько глубоко, насколько позволял рвотный рефлекс. В этот момент, когда слёзы выступили на глазах, в голову пришла мысль, что, возможно, блондин даже в таком положении пытался соответствовать выдуманному ими образу.       Приподнимаясь, он старается услышать, понять его состояние. Он не видел перекусанные губы, уже блестящих от слюны и следов укусов, но чувствовал, как они горят. Не видел, как с тяжело вздымающейся груди сползла часть платья, но представлял, как затвердевшие соски отчётливо вырисовываются под тканью. Грим на шее наверняка поплыл.       — Ты… ты слишком много играешься, беря в расчёт, как ты вёл себя до этого с Нами, — прерывисто промямлил Авантюрин, стараясь сосредоточить взгляд на приоткрытом рте. Ниточка слюны всё ещё соединяла кончик языка Сандея с потемневшей головкой. Что-то до неприличия красивое, настолько, что блондин задумался, можно ли ему вообще на это смотреть. — Каковы твои намерения дальше, сокровище Гармонии?       — Довести Вас до божественного состояния.       Губы скользнули к оголённой части бедра, кусая с лёгким нажимом. Остаётся лишь холодный след от слюны и приятное покалывание. Кончик перчатки он безжалостно закусил, пытаясь сдержать вырывающийся стон. Трогая самые чувствительные точки после такой интенсивной стимуляции, Сандей будто пытался всё-таки взять верх в их игре. Слепая роль не помешает ему довести партнёра до того же состояния, что и он сам.       Оставляя влажный поцелуй на тонкой мышце, он слышит ещё более сдавленный стон, будто то место было особенно болезненным. Ещё несколько следов, и до Сандея доходит осознание, там должны быть синяки, оставленные им ранее. Они наверняка отдавали тяжёлой пульсацией при малейшем прикосновении. Мускулы под его влажными губами, уставшие и податливые, готовы были заныть, напоминая о его собственной, не всегда аккуратной любви.       И в эту самую плоть, всё ещё хранящую следы его страсти, впивалось знакомое ощущение. Не грубая сила, а нечто куда более двусмысленное и навязчивое. Тёплый, почти горячий язык скользнул по внутренней поверхности бедра, ближе к паху, туда, где кожа особенно тонка и уязвима, где пульс стучит совсем близко к поверхности, и его можно ощутить, лишь прижавшись.       Он сжал. Не так, как душил до этого. Не чтобы перекрыть, сломать или уничтожить. Это было более точечное, сдержанное давление, будто Авантюрин хотел именно что взять передышку от переполняющих эмоций. Будто искал скрытую точку сброса, чтобы выпустить из него всё: и страх, и тревогу, и стыдное, предательское возбуждение. Боль быстро отступала, уступая место странному, глубокому онемению, за которым скрывалась новая волна чувствительности — острой, почти невыносимой.       Каждое движение бёдер Авантюрина было теперь двойным посланием. Оно будто передавало облегчение и тут же напоминало о всех переизбытках любви, оставивших свои метки. Сандей закусил губу, пытаясь подавить стон, рвущийся из горла. Это не была боль, и это не была нежность. Это было что-то третье — навязчивое, интимное вторжение в самую суть пережитого отрицания.       — Шипе… Вы… — слова прервались стоном, как только его спину с небольшой силой прогнули. Ему захотелось взглянуть на эмоции партнёра, увидеть, с каким выражением лица тот вспоминает все его слабые точки. Но ткань мешала, превращая его лишь в более чувствительный комок нервов. — Пожалейте того, кто следует Вашим убеждениям.       — Чем именно Нам тебя жалеть? — Его бёдра отстраняются от его шеи, позволяя воздуху проникать в лёгкие без усилий. Пока Сандей старательно пытался прийти в себя, на тумбе перед ним уже слышалось шуршание платья. Один стук по среднему ящику — и его за подбородок тянут вверх, заставляя слепой взгляд устремиться на фальшивое божество. — Просить о пощаде, после того как твои ноги дрожали от возбуждения, не кажется тебе эгоистичным? — Подбородок тянут сильнее, беззвучно приказывая подняться с холодного пола. Чтобы тёплое дыхание било в лицо, а собственная слепота мучила ещё сильнее, ведь не позволяла понять, где сейчас находятся его губы, с следами запекшиеся кровью. — Может, твоя избранность это настоящая ложь, поэтому она была так сладка, что никто мог разглядеть её.       Авантюрина захотелось заткнуть. Отходя от своей роли, Сандею по-настоящему хотелось, чтобы эта ухмылка пропала с его лица. В моменте захотелось сжать тёмные пятна на его бёдрах, возможно, даже создать рядом ещё несколько потемнее. На следующем шёпоте он резко потянулся вперёд. Не сразу коснувшись губ, но на вторую попытку они уже молча слились, растворяясь в проглоченных словах. Оба хотели что-то сказать. Объяснить причину тех или иных действий, попросить больше контроля или же просто сказать, как приятно ощущать рядом друг друга. Но эти слова никогда не будут озвучены. Достаточно было их ощутить.       Покусанные губы будто съедают заново, не имея возможности насытить чужое эго. Кровь, выступающая маленькими каплями, тут же слизывается, работая как адреналин для партнёра. Авантюрин аккуратно поднимает руки к его узким плечам, пытаясь выкроить секунду для глубокого вдоха. Всё бессмысленно, ведь в ответ его тянут за щёки — мягко, властно и удушающе.       Кислород в их любви однозначно был третьим лишним. Кисть правой руки Авантюрина спускается ниже. Раз первый план не сработал, то резкая стимуляция ведь должна, не правда ли? Кончиком пальца он пытается нащупать свободный край в чужих штанах, а как находит — погружает туда ладонь. Чужой язык в это время просит разрешения войти, пока пальцы сжимают с небольшой силой орган. Как только хватка ослабевает, и из Сандея вырывается сбитый стон, Авантюрин резко отстраняется, пытаясь перевести дыхание.       — Ты, блять… — жадно глотая воздух, ругается блондин. Дыхание через нос никак не помогало, а лишь разжигало огонь сильнее. Сейчас воздух, хоть и был спёртым до невозможности, но его попадание в лёгкие не вызывало того адского пламени, что прежде.       — Не знал, что Эонам разрешается использовать столь непотребный лексикон, — между глубокими вздохами подмечает Сандей. Он пытается сквозь темень разглядеть, где находится источник этого ангельского, проклятого звука, но безуспешно.       — Мне кажется, — трясущейся рукой Авантюрин тянет вниз завязанный шарф. Мокрые глаза Сандея, будто бы, блестят даже в полной темноте. Усталость и похоть смешались в его зрачках. Ощущение, что шарф подавлял все намёки на усталость, подстёгивая выброс адреналина с каждой секундой. А свет был знаком стопа, что вернул слабость и покорностт, несмотря на всё ещё горячее желание. — Ты достаточно вошёл в свою роль. Пошли уже.       Акт 1. Сцена 5. Искренность. Несколько сцен прошли хорошо. Все детали сценария были учтены другими актёрами достаточно чётко, несмотря на сжатые сроки. Болеющая актриса так и не смогла прийти, так что, к своему нежеланию, Авантюрин продолжил игру за Шипе. Начинается седьмая сцена, та, что они репетировали до ночи. Мистера Реку удалось уговорить на изменение реквизита, добавив персонажу Сандея повязку на глаза. Божество на то и Божество — Их вид может ослепить смертного.       — О чём твоя молчаливая печаль, дитя Наше? Разве Семья не твоя обитель и не твой щит? — Микрофон до ужаса искажал голос Авантюрина. Ощущение, будто он был везде: под ногами, сзади, в самой черепной коробке. Скрип пола разносился ярко в зале, пока он приближался к спокойно стоящему Сандею.       — Печали во мне нет. Вы ошибаетесь, — твёрдо произносит Сандей, пытаясь не думать о произошедшем ранее в этом же антураже. На этот раз он не знал — открыты ли его глаза или нет. Но это не отменяло того, что он чувствовал, как его сжирают взглядом со стороны зала. Ноги не дрожали, мозг не подавал сигналов к бегству. Он просто растворялся в этом невидимом, всеобъемлющем внимании.       — Но Мы видим тебя насквозь. Видим каждую трещину, что ты пытаешься скрыть. — Руки резко ложатся на его грудь, будто пытаясь вырвать наружу ложь, спрятанную под слоями плоти и скелета. — Ты, дитя Гармонии, лжёшь в первую очередь себе. Ты ищешь не того, кто тебе нужен.       Верёвки костюма резко дёрнули, и механические крылья с глухим щелчком захлопнулись перед его лицом, словно щит, не дающий вымолвить и слова. Защищая от любой лжи.       — Порядок — это клетка, — искажённое шипение Авантюрина было резким, но в нём сохранилась та же неестественная мягкость. Сандей стоял прямо, не подавая признаков страха или недоверия к себе, и это несказанно радовало блондина. — Скажи Нам, — он отступил, и в тишине зала его следующий вопрос прозвучал неестественно громко. — Ты и вправду готов оставить так любимую тобой Семью ради своих целей?       — Неоспоримо да. Эна в Вас, и Их сила достаточна для счастливого сна. Конец всем страданиям, больше не важны твои силы или ресурсы. Все жители Асдана получат своё счастье, даже… даже она.       Тишина в зале стала абсолютной. Даже воздух, казалось, застыл, впитывая это признание, вырвавшееся не из сценария, а из самой глубины. Голос следующих актёров слышен из динамиков, пока Авантюрин медленно уходил с сцены, растворяясь в темноте зала. Хотелось уйти от сценария. Не сказать что-то, а подойти и снять повязку с чужих глаз. Лёгким и почти невесомым прикосновением напомнить, как темнота способствовала его успеху.