Сильвестр

Давид в основном был с Сильвестром. Юноша очень редко лежал на спине, боль в после операции давала о себе знать. Давид – кто он для юноши? Его мир. Потерянный, озябший мальчишка наконец нашёл своё тепло. Есть не хотелось, но надо было. Всё протёртое и жидкое, а когда он впервые после всего, что с ним произошло, сходил по-большому в туалет, чуть не сошёл с ума от боли. Палата Сильвестр подметил озабоченное лицо Давида, но ничего не стал спрашивать, Давид бы всё равно ему не сказал всю правду. Он что-то говорил о мести, и Гусейнов как никто заслуживал наказание, и не только из-за Сильва. Пастухов слышал краем уха, что Гусейнов и его люди снимают запрещенку, а ведь эти сволочи ломают чьи-то жизни. Может, Давид и его окружение не так уж и просты? — Надоело лежать. Хочу к тебе! – пожаловался юноша, с надеждой глядя на Давида. Вид Сильвестра был изнурён, под глазами залегли тени, он казался старше, чем был на самом деле. — Я заберу тебя домой, но сначала нужно полечиться. Не надо спешить, мой хороший. Я теперь тебя никуда не отпущу от себя! Мужчина привычно уже сидел на стуле возле койки Пастухова. Его широкая ладонь накрыла узкую ладошку парня. Он часто держал Сильва за руку, давая понять, что теперь не уйдёт. А Сильвестра по ночам мучили кошмары. Снова снился тот ужасный лес и пустое мертвое небо. — Что мы будем делать дальше? – тихо спросил Силь, улыбаясь уголками губ. — Работать, жить, у нас есть школа, малыш. Я дам тебе силы поправиться, просто не скрывай от меня больше ничего. Давай доверять друг другу, мы ведь единое целое! — Я бы сдох без тебя, Давид, – прикрыл глаза ещё слабый Сильвестр.– Ты не сомневайся, я сильнее, чем ты думаешь, вот только приду в себя! — Слабый бы не выдержал столько, сколько выдержал ты, пастушонок, – тихо ответил Давид. – Ты очень сильный, добрый человечек. Всё будет хорошо. Но что бы ни случилось, пойдёшь за мной? Может произойти не очень хорошая ситуация, а я не хочу тебе причинять ещё больших неприятностей, Силь. – Больших неприятностей? – горько усмехнулся юноша, поелозив, и тут же скривившись от боли. Давид нахмурил брови, снова желая всем этим тварям сдохнуть в муках. — Куда уж больше, Давид? Куда? Я спущусь с тобой в преисподнюю, если надо будет. Даже если весь мир будет против тебя, я встану рядом. Да, Давид, я пойду с тобой! – твёрдо ответил Сильвестр. Давид благодарно улыбнулся: в своём выборе насчёт этого мальчика он и не сомневался. После клиники он сел в машину, включив местное радио "Волна", ему нравилось слушать музыку, когда он в дороге. Отъезжая с больничного двора, Давид услышал любимую песню Наутилуса "Крылья" и добавил погромче. Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене, И я вижу свежие шрамы на гладкой, как бархат, спине. Мне хочется плакать от боли или забыться во сне. Где твои крылья, которые так нравились мне? Где твои крылья, которые нравились мне? Где твои крылья, которые нравились мне? Когда-то у нас было время, теперь у нас есть дела. Доказывать, что сильный жрёт слабых, доказывать, что сажа бела. Мы все потеряли что-то на этой безумной войне. Кстати, где твои крылья, которые нравились мне? Где твои крылья, которые нравились мне? Где твои крылья, которые нравились мне.. Давид сжал руль со всей силы. Эта композиция напоминала его Сильвестра. Хрупкий, но сильный мальчишка, у которого оборвали крылья уже давно. Вместо них кровавые раны, только они глубоко внутри, их никто не видит, кроме самого юноши и Давида. Но ничего, можно жить и без крыльев, ведь наличие перьев ничего не значит. Юра Скальпель, зажимы, стерильные перчатки: всё это аккуратно разложено в компактном хирургическом чемоданчике. Теперь нужно определить точное время операции. Он хороший хирург, учился на отлично, красный диплом по медицине, потом Афган, Чечня. Могло ли это спровоцировать в нем то, чем он стал сейчас? На войне было многое, чего и не расскажешь, язык не повернётся. "Духи" отрезали яйца пленным зеленым русским мальчишкам, и если не убивали, то тех ждала незавидная женская участь. Юра на этот случай всегда носил с собой гранату – живым он не дастся! А пока надо бы выйти в магазин – дома ни крошки хлеба. Когда-нибудь их "Белый Лотос" будет уничтожен, сколько бы верёвочке ни виться.. Но пока ещё можно спасти много душ. Продуктовый полупустой, на полках рожки, макароны, консервы, даже спиртное есть, а ведь был же "сухой закон". Юрий внимательно рассматривает ассортимент скудного магазинчика у дома. Купит рожки на ужин и с тушёнкой! Сытно и просто. Очереди нет, и мужчина краем глаза замечает, что в магазин входит парень. Черноволосый паренёк не худ, фигурка "мягкая". Не полный, нет, но был бы девкой, появилось бы желание хлопнуть по сочной жопе. Хотя опыт однополой любви в жизни Юры имелся. Вот и Давид намертво к своему пастушку приклеился, и убить за него готов. Паренёк сзади перебирает мелочь, и Столетов догадывается, что мелкому не хватает на покупку. — Чего, парень, на шоколадку не хватает? – насмешливо спрашивает Юра, отмечая про себя, что у мальчонки глаза тёмно-серые с длиннющими ресницами. Контур губ красиво очерчен. — На молоко с булкой есть, но на сахар мало...У меня бабушка пенсию получила, копит в основном, а на продукты не подрасчитала..Я в одиннадцатом учусь ещё, на работу не берут.. Оправдывается. Всё. Юра – не педофил, а парень старше своих лет выглядит. — Возьми. Мужчина отсчитал купюры, сунув в руку опешившему мальчику. — Еды побольше купишь, и сладкого, если любишь. — Но я! Но дяденька..– возмущенно-ошарашенно пыхтит брюнет, пытаясь отдать деньги обратно. Столетов молча качает головой, направляясь к выходу. Купит продукты в другом магазине. Дяденька!.. Жизнь проходит мимо.

***

В подвальном помещении, которое Юра Столетов снимал под склад медицинского оборудования, теперь царила иная атмосфера. Воздух был насыщен не запахом антисептиков, а запахом пота, металла и сосредоточенной ярости. Здесь, в свободные от тренировок часы и выходные, собирались те, кто дал клятву в рамках операции «Возмездие». Лидером стал Юра. Его аналитический ум хирурга, привыкший к точным разрезам и расчетам, идеально подходил для планирования. На стене висела самодельная схема, составленная из фотографий, вырезок и ниточек. Четыре лица. Вагиф Гусейнов. Двое его земляков — Руслан и Аслан. И здоровяк Лёва, он же Лев Михеев, бывший шахтер, нашедший себя в роли бандитской «тяги». Давид появлялся здесь редко. Все свое время он проводил в палате частной клиники «Асклепий», у постели Сильвестра. Его Пастушонок приходил в себя медленно, мучительно. Физические раны заживали, но взгляд его, некогда полный загадочного огня, теперь был пустым и обращенным внутрь, в темноту собственного кошмара. Давид читал ему вслух, держал за руку, молча сидел рядом, когда тот, зарывшись лицом в подушку, плакал без звука. Он рвался в бой. Жажда мести пылала в нем, как раскаленный уголь. Но Юра был непреклонен. Однажды, задержавшись после тренировки, он отвел Давида в сторону. — Ты не пойдешь с нами на захват, — сказал Столетов, его голос не терпел возражений. — Твоя ярость ослепит тебя. Ты наделаешь ошибок, которые могут стоить жизни другим. Давид попытался возразить, но Юра перебил его, схватив за предплечье так, словно собирался накладывать шов. — Слушай меня. Когда они будут в наших руках, связанные и беспомощные, тебе предоставится возможность отыграться на них. С лихвой. Но сейчас, — хирург внимательно, почти клинически посмотрел в глаза Давида, — ты нужен ему. Там. Если ты погибнешь в этой заварушке, он без тебя пропадёт. Окончательно. Давид замер. Жажда мести боролась в нем с осознанием правоты слов Юры. Он молча опустил голову, сжав кулаки. Это было молчаливое согласие. Наставник Ямамото, конечно, знал обо всем. Он видел сосредоточенные лица старших учеников, чувствовал исходящую от них волну решимости. Он хмурил свои седые, густые брови, его лицо становилось похожим на старую, потрескавшуюся скалу. Но он не препятствовал. Он помнил свои слова о карме и мече. Он наблюдал, как его ученики куют свои клинки. Неожиданным подспорьем стал один из младших учеников — Серёга Круглов. Недавний выпускник милицейского училища, идеалист, веривший, что систему можно очистить изнутри. Он рвался помочь, но Юра относился к нему с прохладцей. — Ты носишь погоны, Сережа, — говорил Столетов. — Это накладывает ограничения. Твоя карма и без того сложна. Но именно Круглов принес в школу то, что стало последней каплей, окончательным и бесповоротным приговором. Круглов появился на одном из собраний бледный, с трясущимися руками. В руках он сжимал обычную видеокассету VHS. —Это… это конфискат из подпольного видеосалона, — глухо произнес он. — Там крутили «чернуху». Подпадает под статью. Он протянул кассету Юре. На приклеенной бумажке было нацарапано корявым, неграмотным почерком: «Белый блядь». Кассету вставили в старенький видеомагнитофон. То, что они увидели на экране старого телевизора, заставило замолчать даже самых стойких. Это была запись. Та самая. С дачи Гарика Ленинаканского. Съемки издевательств над Сильвестром, во всех их чудовищных, немыслимых подробностях. Крики. Смех. И то самое, самое страшное… Давид, присутствовавший в тот вечер, смотрел, не дыша. Он узнал Вагифа. Его лицо, искаженное садистской усмешкой, было крупным планом. Остальных троих — двух кавказцев и здоровяка Лёву — идентифицировали быстро. Серёга, используя свои служебные возможности, проверил базы. Все они были мелкими сошками, но из банды Гарика Гусейнова. Сам Ленинаканский в кадр не попал, но всё происходило в его владениях, с его молчаливого одобрения. Круглов, сгорая от стыда и ярости, попытался действовать по закону. Он передал кассету как вещдок, инициировал задержание. Но система, в которую он так верил, дала сбой. Через два часа все четверо были отпущены. Официальная причина — «недостаточно доказательств». Неофициальная — у Гарика Ленинаканского всё было схвачено. За всё было давно заплачено. Но теперь у «Белого Лотоса» было не только моральное право на месть. У них были имена, адреса и неопровержимые, пусть и добытые незаконно, доказательства вины. И холодная, хирургическая ярость Юры Столетова, видевшего своими глазами, во что превратили тело живого человека эти твари, получила четкие координаты для удара. Операция «Возмездие» перешла в свою решающую фазу. Столетов Снова рваные сны-кошмары про войну, покалеченные полуживые люди, смрад, вонь, горький порох на языке. Он никогда не забудет его вкус. Пока он живёт, будет бороться с нечистой мразью, будет. Хочется проснуться, но словно какая-то шваль давит на грудь. Тяжело дышать, глаза открыты, но ты не можешь проснуться. И видишь, видишь эту тварь краем глаза. Тяжело. Сонный паралич случался с Юрой все чаще, было невыносимо. Только в этот раз среди всего этого дерьма он увидел его глаза. Того мальчишки. Парень посмотрел испуганно, как робкий оленёнок, и неожиданно улыбнулся. Искренне, нежно. Темнота отошла. Тварь, разочарованно вздохнув, исчезла вместе с тяжестью в груди, и тогда Столетов уснул спокойным сном. Кирилл Вот закончит школу и на работу! Пойдет в путягу обучаться на столяра, а потом на и работу устроится. Какие институты? На них нет денег. Бабушка и так тянула его на свою крохотную пенсию как могла. Пенсию по потере кормильца они складывали на счет, но случившийся дефолт сожрал все накопления на сберкнижке. Кирюше, как ласково называла его бабушка, осталось немного до восемнадцатилетия, а там выплат уже не будет. Ладно, бог с ним, с этим высшим образованием. Не до него. Дома пахнет лекарствами, однушка совсем тесная, кухня и туалет с ванной крохотные. Бабушка спит у стены на советской сетчатой койке, Кир на расхлябаном диване. Обои уже старые, даже зеркало в зале немного смазывает отражение. Нищета в полном объёме. Но есть еда, и то хорошо! Юноша, раздевшись, проходит с покупками на кухню. У батареи притулился круглый обеденный стол. Сегодня он купил побольше всего и даже немного шоколадных конфет. Тот мужчина.. Странный. Просто дал денег и всё. Вот бы у него был такой отец! Отец. А кто его отец? Кирилл знает только, что его мать зверски убили, бабушка ничего не рассказывает, только плачет, когда он пытается расспросить о ней. — Ба! Я дома. — Кирюш! – доносится дребезжащий голос из зала, бабушка сильно болеет. – Я суп сварила! Ешь. — Да я бы сам, ба! – укоризненно откликается мальчик. Лежала бы уж! И так высохла вся. Еды ещё хватит, а там снова в основном рожки да ливерная колбаса, и то не всегда. Кирилл тихо вздыхает, ставя на плиту прокопчённый пузатый чайник.