Сильвестр

"Горячая суббота" По просёлочной дороге, ведущей к даче братьев Гусейновых, на всей скорости, мчались две крутые "тачки". В красном "Лексусе" ехал младший брат Гарика Ленинаканского – Вагиф Гусейнов. В салоне, отделанном дорогой кожей, из двух динамиков автомагнитолы что-то орал по-турецки певец Таркан, а хозяин машины ему безголосо подпевал. На пассажирском сидении, прижавшись друг к другу, с лицами приговоренных к смертной казни, ютились "куколки" Гусейнова: Мишаня, парень-гей, с пожелтевшими от перекиси волосами и женственными чертами лица, а рядом с ним – белокурая девушка с кроваво-алыми от блестящей помады губами, которую все называли Мэрилин. В серебристом "Форде", следом за "Лексусом", весело гудела компания друзей Вагифа: его земляки, азербайджанцы Аслан Керимов и Руслан Гашимов, а также водитель - единственный русский в их шайке, широкоплечий здоровяк, бывший шахтёр Лёва Михеев. И музыка в салоне этой "тачки" была другая – блатной шансон. Все трое силились перекричать Михаила Круга, который пел про жигана-лимона. Внезапно их путь перегородил ментовоз ГИБДД, в который Вагиф едва не врезался на всём ходу, а его друзья так и зацепили бампера "Лексуса", притормозив с небольшим опозданием. Послышался звук удара и неприятный скрежет металла. Возле ментовоза деловито прохаживался молодой гаишник с бело-чёрным полосатым жезлом в руке. Вагиф мысленно выругался, подумав: "Откуда он тут взялся?" — Лейтенант Сидоренко, - представился Серёга Круглов, а это был он. – Ваши документы, пожалуйста. Милиционер заглянул внутрь салона, увидел перепуганных Мишаню и Мэрилин: — Ваши тоже, – сказал он пассажирам. — Послушай, дорогой, возьми, да, и лови кого-то другого, а нас отпусти к ебеней фене... Понял, нет? Вагиф протянул гаишнику стодолларовую купюру. Внезапно возле серебристого "Форда" началась какая-то суета. Гусейнов оглянулся в сторону приятелей, которых уже паковали в невесть откуда взявшийся белый бус. Люди, похожие на киношных ниндзя: все в чёрном, на лицах - балаклавы с прорезями для глаз, теперь приближались к "Лексусу". Оружия у них не было, что очень удивило Гусейнова. — Ах ты, сука ментовская! – только и успел прошипеть Вагиф, получив резкий удар по шее. Азербайджанец осел, как подкошенный. Милиционер снова заглянул в салон и обратился к парню с девушкой: — Вылезайте, сегодня у вас выходной! Он отдал Мишане ту самую купюру с американским президентом, которой пытался откупиться Вагиф. – Поедете вон в том автобусе, только без шуток. Иначе будет больно. Слово "больно" и Мишаня, и Мэрилин знали очень хорошо. Им не раз приходилось зашиваться – после таких вот "субботников", как сегодня: юноше – прямую кишку, девушке – влагалище, развороченное бандюками. А потом, когда раны заживали, всё начиналось сначала. Мишаня был в "штрафниках" у Вагифа, поэтому ему даже не платили за те зверства, которые над ним творились. Мэрилин получала чисто символическое вознаграждение. "Это тебе на гинеколога", – любил язвить Вагиф. Мишаня же оплачивал услуги врача-проктолога из собственного кармана. Средил "кукол" Гусейнова ходили слухи о Сильвестре. Юноша куда-то бесследно исчез после того шоу "Королева Страсти", где он играл на гитаре. Вагиф о нём даже не вспоминал, а остальные "куклы" предпочитали держать язык за зубами, но между собой перешёптывались, что пропал он как раз в субботу. Совпадение? Может, просто откупился от Вагифа и куда-то уехал с богатым клиентом? Никто толком ничего не знал. Мишаня и Мэрилин пересели в бус. Там, на полу, уже лежали обездвиженные "братки" – Аслан, Руслан и Лёва. Их рты были заклеены скотчем, им же были связаны их руки и ноги. Бандюки не двигались, видимо, их хорошо приложили странные люди в чёрных балаклавах и трико. Вагифа привели в чувство. Он испуганно оглянулся. Рядом с ним сидел незнакомый человек с суровым лицом. В зеркало заднего вида он разглядел ещё двоих чужаков, уже без балаклав, но в чёрном. — Кто Вы? – прохрипел Гусейнов. — Скоро узнаешь, – ответил человек с суровым лицом. – Езжай на дачу. Охранникам скажешь, что я работаю на твоего брата, Гарика. Мол, решил развлечься вместе с вами. — Я никуда не поеду!! – попробовал отбиться Вагиф, но тут же замер от ужаса: его сосед достал откуда-то гранату-лимонку и уверенным движением выдернул из нее чеку. — Будешь дурака валять, – холодно произнес он, – взлетим на воздух все вместе. "Лексус" тронулся, за ним следом – "Форд", в котором сидели четверо людей в чёрном, а ещё чуть поодаль – белый бус. Колонна двигалась к месту назначения. Колонна из трех автомобилей, словно похоронная процессия, двинулась по просёлочной дороге к загородной резиденции Гарика Ленинаканского. «Лексус» Вагифа, ведомый им самим под неусыпным контролем человека с гранатой, был похож на катафалк, в котором везли еще живого, но уже приговоренного. За ним следовал серебристый «Форд», а замыкал шествие белый, без опознавательных знаков микроавтобус. В салоне «Лексуса» царила ледяная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Вагифа и скрипом его пальцев, впившихся в руль. Холодный металл гранаты, которую незнакомец по-прежнему держал в руке, прижимаясь ею к его боку, был красноречивее любых угроз. Въезд на дачу охраняли два внушительных вида кавказца с автоматами Калашникова на плечах. Увидев красный «Лексус», один из них лениво подошел к окну. — Салам, Вагиф-ага, — кивнул он, заглядывая внутрь. Его взгляд скользнул по суровому лицу незнакомца. — А это кто? — Это… человек моего брата, — выдохнул Вагиф, чувствуя, как граната сильнее впивается в его ребра. — Работает на него. Решил с нами развлечься. Охранник на секунду задержал взгляд на бледном лице Гусейнова, но, не обнаружив ничего подозрительного, махнул рукой. Массивные кованые ворота медленно распахнулись. Колонна въехала на территорию и проследовала к гостевому дому, стоявшему в глубине участка. Как только машины заглушили двигатели, двое людей в черном, выскочив из «Форда», быстрыми и точными движениями обезвредили охранников у ворот. Не было ни выстрела, ни крика. Лишь два тихих удара и безвольное оседание тел на землю. Двери гостевого дома распахнулись. Работа закипела. Тела охранников быстро затащили внутрь. Аслана, Руслана и Лёву, все еще связанных и заклеенных, вытащили из микроавтобуса и потащили в дом. Вагифа вытолкнули из «Лексуса» и поволокли за ними. Его глаза, привыкшие к роскоши, с ужасом окинули внутреннее убранство. Посреди гостиной теперь стояли несколько простых металлических стульев. На столе разложили инструменты — не пыточные орудия средневековья, но предметы, от которых веяло холодным, медицинским ужасом: скальпели, зажимы, шприцы. А ещё - два старых советских паяльника, почерневших от времени, со следамии канифоли на жалах, шуруповёрт и грубо обструганный деревянный кол. Лёва сглотнул, посмотрев на эту заостренную деревяшку. И тут взгляд Гусейнова упал на человека, который вошел следом. Тот самый человек с гранатой. Высокий, с коротко стриженными волосами и пронзительным, спокойным взглядом. Теперь Вагиф видел его лицо. Лицо человека, который не испытывает ни гнева, ни ненависти. Лишь холодную, безжалостную решимость. — Ну что, Вагиф, пришла пора платить за всё по векселям, — голос Юры Столетова был ровным, как лезвие. — Рад, что ты смог дожить до этого момента, а не сдох от страха, пока мы ехали. Мы приготовили для тебя и твоих друзей специальную программу. Просмотр домашнего видео. Четверых бандитов — Вагифа, Аслана, Руслана и Лёву — потащили к стульям и приковали к ним наручниками. Скотч с их ртов оторвали, не церемонясь. — Что вы хотите? Денег? — закричал Лёва, пытаясь вырваться. — Гарик вам всем головы оторвет! — подал свой голос один из азербайджанцев, Руслан Гашимов. — В аду гореть будете, проклятые кяфиры! - попробовал угрожать Аслан Керимов. Юра не удостоил их ответом. Он взял со стола видеокассету с корявой надписью «Белый блядь» и вставил ее в магнитофон. На экране огромного, во всю стену, плазменного телевизора замерцало изображение. Та самая дача. Та самая комната. Зазвучали первые, знакомые до тошноты крики. Их собственные похабные выкрики, смех. И тихие, надрывные стоны Сильвестра. Ужас, животный и всепоглощающий, затопи́л их сознание. Они поняли. Это была не просто засада конкурентов или ментовская облава. Это было возмездие. За того самого «белого блядя», которого они разорвали и выбросили на помойку, посчитав его ничтожеством. Лёва, секунду назад горланивший угрозы, замолк. Его лицо стало землистым. Аслан и Руслан зашептали что-то на своем языке, их глаза выкатились от страха, белки стали желтыми. Они смотрели на экран и видели там свое собственное отражение — не «крутых пацанов», а озверевших тварей. И теперь эти твари попали в капкан. Вагиф Гусейнов сидел, не двигаясь. Он смотрел на экран, но видел, наверное, больше других. Он видел того, кого считал просто красивой игрушкой. И теперь он видел тех, кто пришел отомстить за него. Не за деньгами. Не за властью. За правдой. Холодный пот струился по его вискам. — Начинаем, — тихо сказал Юра Столетов, и его спокойный голос прозвучал страшнее любого крика. — Операция «Возмездие». Первый этап — демонстрация обвинительных доказательств. Дверь в гостиную тихо открылась. На пороге стоял Давид. Он не смотрел на экран. Его взгляд, полный холодной, немой ярости, был прикован к Вагифу Гусейнову. Он дождался своего часа. И теперь его месть, разрешенная и одобренная братством, могла начаться. Пока в гостевом доме шел «кинопоказ», в белом микроавтобусе, припаркованном в тени деревьев, царила иная атмосфера. Мишаня и Мэрилин, все еще дрожа, сидели на откидных сиденьях. Двое людей из «Лотоса», уже снявших балаклавы, установили на штатив небольшую видеокамеру. — Расскажите, — мягко сказал один из них. — Всё, что помните. Про Вагифа. Про его дружков. Про то, что они с вами делали. Это поможет. Мишаня, глядя на красный крест на аптечке, стоявшей в углу, и вспомнив, как эти странные люди не тронули их, а, наоборот, оградили от бандитов, медленно кивнул. Он начал говорить. Тихим, срывающимся голосом. Мэрилин, плача, добавляла свои детали. Они выкладывали свою боль, свое унижение, называя вещи своими именами. Это была не просто исповедь. Это был еще один гвоздь в крышку гроба для Вагифа и его шайки. А в это время в Санкт-Петербурге, в роскошном кабинете одного из ресторанов, известного как место для «воровских сходок», Гарик Ленинаканский, одетый в дорогой костюм, поднимал бокал за здоровье нового «смотрящего», вора в законе Папанина, по кличке «Папа». Он был уверен, что империя Гусейновых неприкосновенна. И не знал, что в его собственном логове, в сотнях километров отсюда, уже вершится правосудие над его младшим братом и тремя шестерками. Столетов. "Хирургическое помещение". Юра смотрел на старых плёнках, как издеваются над пленными в Афгане и Чечне, и тогда хотелось одного – пустить себе пулю в лоб, чтобы больше не видеть истерзанные полутрупы, которые стонали в агонии, умоляя их добить. Сильва снимали тоже. Много кого снимали, а больше всего ему запомнилась та девушка на плёнке. Она кричала, она так кричала, пока могла. Кричала, захлёбываясь в своей же рвоте, когда ее промежность наматывалась на дрель, которую засунул в неё этот недочеловек. Сейчас будет его очередь. Око за око. Гусейнов, пока не началась экзекуция, всё рассказал о той девушке, за которую уцепился Юра. Ее лицо напоминало лицо того паренька в магазине. — Навротская!.. Жанна!.. Она не была шлюхой, просто.. Просто влюбилась в меня!! Потом родила ублюдка! И.. Таскалась за мной.. Таскалась..Я не выдержал!! Я не виноват!!! – позорно визжал Гусейнов. — Где твой ребёнок, ублюдок? – холодно отчеканил Столетов. — Не знаю!! Вроде как бабка воспитывала!! Гусейнов теряет сознание. Смоченная в нашатыре ватка приводит его в подобие осмысленного состояния. — Рассказывай, падаль, кто управляет этой порностудией? Понятно, что до самых главных ни мне, ни "Лотосу" не допрыгнуть. Пока не допрыгнуть. Говори, собака! Жить будешь! В последнем предложении полная ложь, но угрызения совести по этому поводу точно не предвидится. — Это.. Иван.. Иван Черняховский.. – с присвистом дышит Гусейнов, белки глаз дико вращаются в глазницах. – Он владелец порностудии "В гостях у сказки" и главный заказчик таких видик..ов.. Жена его.. Та ещё стерва.. Вот и признание. Отлично. Заботливый хирург внутри Столетова довольно потирает руки. Снафф-видео расходятся между собой только в узком кругу, иногда очень богатый заказчик, тесно знакомый с этим ограниченным кругом лиц, за бешеные деньги заказывает подобные видео реальных изнасилований или убийств. В коллекции Гусейнова такого дерьма было много. Когда находят трупы, то легко сделать так, что "виновны" в этом окажутся бывшие сидельцы, которые в своё время отсидели за насилие. А что? Злодеи пойманы, возмущённый народ затыкает свои рты, ведь преступники сядут. Но тот, кто действительно виновен, не понесёт никакого наказания, потому что свои люди есть везде. Сутенёр открывает глаза, во рту комок перепачканных в его же дерьме трусов. Он полностью обнажён. Докторский саквояж стоит раскрытым на металлическом столе, рядом со столом, на котором лежит Гусейнов. — Тебя когда-нибудь трахали шуруповертом? – с интересом спрашивает мужчина. Гусейнов истошно мычит через трусы, но Юра не намерен слушать вопли, поэтому и кляп не убирает. Наслушается потом, сейчас нужно сосредоточиться. — Как ты думаешь, понравилось ли девушке то, что вы с ней сделали? Или малькам, которых вы насиловали? Мы здесь по особому случаю, конечно. Сильвестр. Но и за других ты ответишь, мразь! Он замолк, прислушиваясь к глухим рыданиям, привязанный мужчина непроизвольно выпустил газы. Бывает. Это обычная реакция организма на панику. Юра вкалывает препарат в вену пациенту, и тот не может двинуться, однако все будет чувствовать. Трусы изо рта нужно убрать. Хирургические инструменты начищены до блеска и металлические заякают. Скальпель режет кожу на волосатом животе. Гуссейнов пока не может орать, а только мычит. Жилка на виске бешено отбивает ритм. В глазах непроглядная чернота, боль затуманивает разум Гусейнову. Скальпель движется вниз, рассекая волосатую кожу. Он отслаивает края мышц, кровь брызгает на Юрия, одетого в стерильно-белый халат. Так нужно – он доктор. Ему обязательно надо вылечить пациента: есть шанс спасти заблудшую душу. — Боль возвращает нас самим себе, – спокойно говорит Столетов, продолжая полосовать живот сутенёра. – Знаешь, кто это сказал? Он бросает взгляд на плачущего выродка. Боль накатывает волнами, Юра это точно знает. — Шиллер. – коротко бросает мужичина. – Ты убил мать своего ребёнка. Многих убил. Для таких, как ты, нет суда, нет наказания. Вы ж, черти, от всего окупитесь! — Я.. – голос понемногу возвращается. – Больно.. Пож..я.. Не.. — Знаю – ты всего лишь винтик, шестёрка. Но ты ублюдок, и за всё ответишь. Предбрюшинный желтоватый жир вызвал бы отвращение у постороннего обывателя, но Юра видел и не такое. Пахло дерьмом, мочой и чем-то сырым. Зрачки Гусейнова затопляют радужку, глаза – сплошная черная боль. Брюшинная стенка освобождена от сальника, и пациент на столе тихо скулит, громче не может. Он видит кишки не в первый раз, Столетову, собственно, не противно. Он погружает кисть в медицинской перчатке в растерзанный живот, аккуратно отделяя кишечник. Гусейнов жив. Транквилизаторы не дают ему умереть от болевого шока. Ногти скребут по металлической поверхности стола, тело почти выгибается дугой. А вот дальше Гусейнов должен кое на что посмотреть, пока ещё жив. Шуруповёрт ждал своего часа. Чувствуя это, Вагиф смачно обделался по-большому. *** Воздух в гостиной дачи был густым, как смола, и пропитанным запахом пота, страха и пыли. Четверо мужчин, прикованные наручниками к холодным металлическим стульям, были его живым воплощением. Их попытки кричать, угрожать, проклинать разбивались о плотные полосы скотча на ртах, превращаясь в глухое, бессильное мычание. На огромном плазменном экране, чужеродном и современном на фоне деревенской мебели, оживали кошмары. Сначала — Сильвестр. Его утонченная красота, искаженная болью и унижением. Хриплые, надрывные стоны, резавшие слух острее ножа. И их собственные лица, залитые садистским хохотом, их руки, творившие насилие. Каждый видел себя в главной роли и понимал, за что последует расплата. Потом кассета сменилась. На экране появились Мишаня и Мэрилин. Их тихие, прерывающиеся голоса, исповедь, вырванная годами боли и унижений, падали в гробовой тишине зала, как удары молота по крышке гроба. Бандиты метались на стульях, пытаясь вырваться, но сталь наручников впивалась в запястья, оставляя кровавые ссадины. Пока лились чужие слезы с экрана, люди в черном подошли к троим — Аслану, Руслану и Лёве. Со стягиванием штанов и трусов не было никакого ритуала, только холодная, методичная работа. Вагиф, которого не трогали, смотрел на это широко раскрытыми глазами, в которых плескался чистый, животный ужас. Затем в комнату вошел он. Юра Столетов. Белый медицинский халат, шапочка, маска. В его руке, защищенной стерильной перчаткой, лежал скальпель. Лезвие блестело в тусклом свете. Он подошел к Аслану. Не было ни слов, ни угроз. Только быстрый, точный, хирургический разрез. Ампутация бандитских гениталий. Орудий насилия. Глухое, захлебывающееся мычание, судорога, запах крови и мочи. Юра работал молча, его глаза над маской были спокойны и сосредоточенны. Он видел на войне и не такое. Отрезанные органы он аккуратно складывал в целлофановые пакеты с водой и убирал в сумку-холодильник. Бандиты истекали кровью, но никто не спешил ее останавливать. Это был не медицинский акт, а исполнение приговора. Закончив, Юра снял окровавленные перчатки. — Теперь ваша очередь, — тихо сказал он людям из «Лотоса». После этого он взял за плечо брыкающегося Вагифа и, прихватив со стола шуруповерт, увел его в соседнюю комнату. Экзекуция над тремя, теперь уже евнухами, продолжилась. Их отстегнули от стульев, сняли наручники, но скотчем, липким и неумолимым, связали так, что все трое оказались в согбенной позе, называемой в простонародье: "раком", обнажив свои истерзанные тела. Аслану и Руслану в анусы, вымазанные их собственной кровью, вставили старые, советские паяльники. Кто-то щелкнул выключателем на переноске. Сначала раздался тихий треск, потом запах паленого мяса, и наконец — пронзительный, свиной визг, который даже скотч не мог заглушить полностью. Их тела дергались в конвульсиях, глаза закатывались, едва не вылезая из орбит, но пытка не прекращалась. Для Лёвы Михеева, того самого здоровяка, что разорвал Сильвестра изнутри, приготовили особое наказание. К его обнаженным ягодицам поднесли заостренный деревянный кол. Первый удар молотка — и оглушительный рев, полный нечеловеческой боли и унижения. Второй удар, третий… Кол входил внутрь, разрывая плоть. Рев перешел в хриплый, клокочущий стон. Из его тела хлестнула черная, зловонная кровь, смешанная с калом. За всем этим, прислонившись к косяку двери, наблюдал Давид. Его лицо было каменной маской. Ни злорадства, ни удовлетворения. Только холодная, бездонная пустота. Когда остальные, закончив свою работу, молча вышли, в дверях снова появился Юра. Его халат был залит кровью уже по-новому. — Ты долго еще? — его голос был усталым, но спокойным. — Мой уже готов ко встрече с Аллахом! Давид кивнул, не отрывая взгляда от трех тел, корчащихся в предсмертных судорогах. — Пора заканчивать с этим дерьмом! Юра втащил в гостиную изрезанного Вагифа, за креслом-каталкой тянулся кроваво-черный след. Столетов небрежно сбросил сутенёра к остальным, после чего сложил ладони лодочкой, слегка поклонился и вышел, забрав с собой кресло на колёсиках. Оставлять такую улику было нельзя. Давид поклонился в ответ и остался один на один с преступниками. Наступал последний акт. Давид вынул из видеомагнитофона обе кассеты и швырнул их на пол, к ногам бандитов. Пластик треснул, коричневая пленка вылезла наружу. Доказательства их преступлений. Пусть горят вместе с ними. Затем он взял канистру. Желтоватая жидкость хлестко полилась на пол, на тела, на видеокассеты. Едкий запах бензина перебил смрад крови и паленой плоти. Этот запах смерти вернул бандитам на мгновение сознание. Их глаза, полые от боли, встретились с его взглядом. Они поняли. Давид проложил бензиновую дорожку, отступил на несколько шагов. В последний раз окинул взглядом это пекло. Достал из кармана простую пластиковую зажигалку. Щелчок. Сине-оранжевый язычок пламени. Он швырнул его. Огненная волна с гулким вздохом рванулась вперед. Давид не стал смотреть. Он выскочил во двор, где его уже ждали друзья. Из окон гостевого дома вырвался огонь, черный едкий дым потянулся к небу. — Уезжаем, — скомандовал Юра. Они погрузились в микроавтобус. Мишаня и Мэрилин, прижавшись друг к другу, смотрели в окно на горящую дачу. В их глазах не было торжества. Лишь освобождение. Серёги Круглова с ними не было. Юра велел ему уехать еще до начала расправы. Машину, перекрашенную под милицейскую, они сожгли в заброшенной промзоне. Следов не осталось. Спустя несколько часов, когда операция «Возмездие» была окончательно завершена, Давид пошел в больницу. Он вошел в палату, где под капельницами лежал Сильвестр. Его Пастушонок спал. Давид сел рядом, взял его холодную, тонкую руку в свои и закрыл глаза. Он не чувствовал ни радости, ни облегчения. Лишь тяжесть содеянного и тихую, непоколебимую уверенность, что другого выхода не было. Он смыл грязь огнем. Теперь предстояло лечить душу.