A little too much

— Ручки на перекладину, — говорит Минхо и Чан тут же запрокидывает их вверх и хватается за перекладину на изголовье кровати. Потому что все, что нужно сделать Минхо — просто попросить, и Чан будет таким хорошим для него, таким послушным и податливым. Минхо уже знает, что эти маленькие фразы запускают механизм внутри Чана, который через пару минут уже будет действовать сам. Он подскажет ему один раз, второй, вербально, потом нет, а потом Чан сам встанет на эти рельсы и так уже ничего говорить будет не надо, только смотреть. Но чтобы до этой точки дойти, нужен небольшой толчок. Самое прекрасное и ужасное в этом то, что Минхо знает. Он так хорошо знает, что Чан не будет сопротивляться. Он сделает, как ему велено, и это зажигает столько тепла и искорок внутри Минхо, что он думает, что он задохнется от этого ощущения. Чан так и лежит под ним, с вытянутыми над головой руками, смотрит так, что Минхо хочется его съесть, покусать, сжать и затискать до полусмерти. Он цепляет подол его тэнк топа, и начинает медленно поднимать его в вверх, наблюдая, как дыхание Чана становится более рваным, и чувствуя это по движениям его груди под своими руками. Минхо уже сейчас много говорить не надо, Чан сам пришел к нему, сам лёг перед ним, сам держит руки вверху, сам отдается Минхо добровольно и это так возбуждает их обоих. Минхо потому что ему кажется, что Чан читает его мысли, которые ему скоро даже не нужно будет произносить, потому что это так идеально, это так подходит им и ему на самом деле доставляет нереальное удовольствие видеть своего лидера, своего хена в таком уязвимом положении. Чана потому что его переполняют эмоции, они мешаются одна с другой так, что он уже едва ли может отличить стыд от страха, нежность от дикого желания. Его ведет от одного присутствия Минхо и от собственной покорности. Ему так нравится быть хорошим для Минхо, так нравится отпускать контроль, что он сам не может в это поверить. Ему так стыдно, что он позволяет себе быть таким, расслабленным, отдавшимся чужой силе, поддвашимся чьему-то авторитету, и этот стыд пронизывает его насквозь, оседая внизу живота. Минхо добирается пальцами до его сосков, чуть дует на них, а затем без нажима трет один из них, выбивая из Чана протяжный стон. — Боже, только посмотри на себя, — говорит Минхо. — такой покорный для меня, так хорошо держишь руки, позволяешь играться с тобой. Что бы сказали другие, увидев своего лидера таким? Чан закрывает глаза. И Чан стонет. И это еще одна мысль, которая доводит его практически до края. На самом деле Чан позволил бы и им всё. Как позволяет Минхо сейчас. И эта мысль одновременно сводит его с ума и кажется самой правильной вещью на свете. Минхо оседает сверху, медленно наклоняется к Чану, хватает за оголённые крепкие бока, носом ведет от пупка к солнечному сплетению, ловит каждый нервный вздох Чана, и выдыхает ему навстречу, а потом выпрямляется и слезает с ног Чана ниже, чтобы устроиться между ними. Чан сильнее разводит бедра в стороны, раскрываясь перед Минхо. Движение получается немного дерганным и Чан думает о том, как Минхо просто не мог этого не увидеть, и его ведёт сильнее. Чан представляет себя в глазах своих мемеберов и от этой картины его подкидывает на кровати. Он бы хотел чтобы они видели, он бы позволил им наблюдать за собой, когда он такой. И не только наблюдать. И Минхо читает все это в его взгляде. И это всегда о чем-то большем чем секс. Минхо может быть на нём, под ним, внутри, или брать от Чана все что захочет, и Чан будет рад отдать ему всего себя в каждом из случаев. Минхо не хочет, чтобы Чан умолял, он не хочет, чтобы он просил. Он знает, что Чан едва ли в состоянии словить тот момент, когда ему уже нужна помощь в обычной жизни, и не хочет повторять этот паттерн здесь. Он хочет, чтобы Чан знал, что Минхо его видит и Минхо даст ему всё, что нужно. Минхо игриво проходится пальцами по пряжке ремня Чана, а потом расстегивает ее и стягивает штаны и боксеры ровно настолько чтобы оголить член. Чан остается лежать перед ним с поднятыми и держащимися за изголовье кровати руками в блядском задранном до подмышек тэнк топе и со спущенными штанами. Чану так стыдно и это так возбуждает, и Минхо смотрит на него с таким наслаждением, что Чан хнычет на выдохе, толкаясь бедрами вверх. Его возбуждение так очевидно и наглядно, и прохладный воздух комнаты так ярко ощущается на голых участках его тела, что он готов скулить. Он мокрый. Минхо снимает с него штаны с боксерами до конца. Минхо устраивается между его разведенных ног и смотрит внимательно. Чан сейчас сквозь землю провалится и вознесётся одновременно. Ему жарко от одного этого взгляда, от одного факта, что он сейчас настолько голый, а Минхо настолько одетый. Он хочет, чтобы Минхо коснулся его. Минхо хочет, чтобы Чан задержался в этом состоянии. Он хочет видеть, как Чан сам доведет себя до точки, где ему станет невыносимо, и тогда он сделает шаг навстречу Минхо. Минхо ждёт. Чан разводит ноги сильнее и закусывает губу. Смотрит так искренне, с таким чётко очерченным желанием и ясностью. Минхо читает: «На, смотри на меня, бери меня, я весь твой». Минхо думает, ну вот, уже сейчас. Уже скоро. Вдруг Чан медленно отпускает свою правую руку с перекладины и тянется ей к руке Минхо. Минхо смотрит на него как завороженный. Эти моменты всегда его самые любимые. Чан чуть приподнимается чтобы дотянуться до Минхо, и вторая рука тоже отпускает изголовье. Чан хватает Минхо за рукав и тянет на себя, ниже, ниже, пока Минхо не оказывается над ним на кровати. Минхо разрывает изнутри, он любит такого Чана, он просто сейчас сдохнет от того, насколько он кайфует, когда Чан показывает ему, чего он хочет. И что с того, что он может прийти к этому состоянию только через полную потерю контроля, полное доверие, когда он намеренно позволяет Минхо решать за себя, только чтобы убедиться в том, что с ним ему можно расслабиться, с ним ему можно больше, чем он позволяет себе думать в обычной жизни. Минхо смотрит Чану в глаза и тонет в этом ощущении. Чан настолько размазывает границы между «веди меня» и «я хочу вот так», что Минхо уже не знает, кто из них принимает решения, а кто идет на поводу у другого. Чан снова тянет руку Минхо, теперь уже не за рукав, а за запястье. Он подносит пальцы Минхо к своему подбородку и выгибается навстречу руке, как будто она направляет его. Минхо сразу понимает. Минхо захватывает Чана за подбородок своими пальцами и наклоняется ниже, чтобы коснуться его губы своими. Он не целует сразу, только выдыхает ему в рот, задевая своей нижней губой его верхнюю дразнящим, невесомым движением. У Чана сбивается дыхание и он чуть запрокидывает голову, подставляясь сильнее, а потом вытягивает шею пытаясь дотянуться до Минхо самому. И снова убирает руки на перекладину. Блять, какой же он… Минхо мажет от такого Чана. Минхо едва сам не срывается на хаотичные движения, ему хочется потереться о такого Чана, ему хочется чтобы Чан схватил его за бедра сам, притянул, облапал задницу, но не по приказу, а потому что сам захотел. Минхо стонет, высвобождая себя из штанов и обхватывая оба члена в своей руке. Минхо двигается в немного неровном, сбитом ритме, толкаясь к Чану, прикусывая его за шею, наслаждаясь тем, как Чан дрожит под ним, и тянется к нему, и едва сдерживает подступающий оргазм. — Чан, Чан… — шепчет Минхо, прикусывая мочку уха, зарываясь носом в складку между шеей и поднятым плечом Чана, потому что тот все еще держит руки на изголовье. Чан поворачивает к нему голову, мычит в ответ, утыкаясь губами в растрепанные волосы. И Минхо больше не выдерживает, он звонко выдыхает Чану в шею, делает последние пару толчков дрожащими бёдрами и изливается на Чана, не переставая надрачивать ему. Чан думает о том, как Минхо кончил на него, для него, над ним и это становится его последней каплей, рука Минхо сжимается на его члене, пальцы Чана впиваются в перекладину и он тоже кончает. Минхо обессиленно валится на кровать рядом с Чаном. Чан отпускает руки с изголовья и тянется к салфеткам на тумбочке, вытирает себя и Минхо, а потом обнимает Минхо сзади большой ложкой. Чан снова бесстрашный ответственный лидер. Минхо доволен.