Он любил драму и кофе

Сука. Сука! Он прикладывал сраный пропуск к поганой херне, не открывавшейся как будто назло. Он уже понимал, что опоздает не на пятнадцать минут, а на целых двадцать, и тогда блядский уёбок, ведущий литературу и русский, снова скажет что-то в своей языкастой манере и выбесит. Сука. Когда пропуск продолжал не читаться, а чудо техники так и не поддалось, он уже думал было пролезать, как в лучших фильмах про спецназ. Но все планы быстро порушились, когда к нему зашагала пожилая вахтёрша, сверлящая таким недовольным взглядом, словно подросток перед ней притащил огнемёт и сейчас держал его в руках. Да уж. Охранник был поприятнее, хотя этот гандон снова отсутствовал на рабочем месте — наверное, отошёл поссать. — А потому что не надо опаздывать, — сказала она такой издевательской интонацией, что даже сучий учитель литры нервно курил в сторонке. Она, специально добивая его, помедлила, прежде чем приложила свой пропуск, благодаря которому всё, конечно же, магическим образом открылось. — Ты слишком зачастил с этим, Соколо́в. Да иди ты в задницу, манда. — Не зачастил я с этим, — буркнул он, снимая куртку и забегая в гардеробную на таких спидранах, что даже гоночная машина не смогла бы развить подобную скорость. — Да и вообще, может, у меня понос был! — У тебя бывает только словесный понос. Ого, вот это предъява. Сокол, предпочитавший называть себя именно так — и это исходило из-за ника в игре, а не из-за фамилии, посмотрел на вахтёршу с вопросом, очнулся и рванул в сторону лестницы. Он уже представлял, как его снова будут отчитывать, ведь как иначе. Будут угрожать отвести к директору, только прикол в том, что директор — его батя, а батя скажет, чтобы он брался за мозги и прекращал страдать фигнёй. Ну, не так он выразится, более культурно. Он всё же человек образованный. А потом ещё до кучи мать отчитает, ведь негоже сыну директора показывать такие ужасные результаты. А то, что он не хотел идти ни в десятый, ни теперь в одиннадцатый класс — никого не заботило. «Надо же поступить в ВУЗ, сынок». «Надо же быть уважаемым в обществе человеком, сынок». «Надо же хорошо устроиться, чтобы обеспечить свою семью, сынок». Ебал он всю эту жизнь в рот. Сокол ни черта не знал, кем хотел быть по жизни. Он даже не определился со специальностью, поэтому, как многие, страдал с обществознанием, а литру выбрал либо под наркотой, ведь другие дисциплины были лютейшей парашей, либо потому, что посоветовала мать, а отец поддержал. «Ты ведь гуманитарий, сынок». Хунитарий. Проскочив лестницу и побежав в коридор, Сокол, запыхавшись, встал напротив двери, где уже раздавались голоса. Жесть. Ему точно дадут по шее, если он зайдёт. А если не зайдёт, то будет ещё хуже. Сокол вдохнул и выдохнул, желая послать всех в жопу и просидеть в толчке до звонка, однако быстро одумался. Удивительное для него явление, ведь он в принципе не умел думать. Взяв яйца в кулак — фигурально, разумеется, — Сокол постучал в дверь и вошёл в класс, тут же встречаясь взглядом с учителем — и одновременно с этим классным руководителем, — который стоял возле доски и явно что-то рассказывал. Теперь же паскуда замолчала и внимательно смотрела на опоздавшего. — Здрасьте! Простите за опоздание, Владимир Александрович. Реально, простите сердечно, я котёнка спасал! — выкрикнул он, и где-то раздалась усмешка — от Толяна сто процентов. Учитель, совсем молодой, заменивший предыдущую молодую стерву, ушедшую в декрет, наклонил голову набок, и Сокол мог только догадываться, какая жесть творилась в этой голове с прилизанными чёрными волосами. Иногда складывалось впечатление, что этот чел не учитель русского и литературы, а ебучий депутат. Ещё бы ходил в пиджаке, а не в рубашке и жилетке-свитере, как среднестатистический школьник, и вообще не отличить. — Соколов, — наконец, нарушил гнетущее молчание учитель, и в его голосе — лёд, сталь и намёк на то, что он читал Ницше в оригинале просто для удовольствия, а «Войну и мир» переписывал собственной рукой в тетрадь. — И где же ты спасал котёнка в этот раз? Снова в школьном дворе? Или уже в другом месте? Кто-то из класса заржал, припоминая неловкое объяснение на прошедшей неделе и буквально вчера, когда он просрал необычайно полезный урок «Разговоры о важном». Сокол же, прищурив глаза, подумал, что даже бабки в Пятёрочке такую хуйню не творят. Хотя за последнюю пачку гречки по «Красной цене» они готовы голыми руками убить любого и проклясть до пятого колена на понос. А за место в автобусе поджарить на костре и сожрать с таким удовольствием, будто блюдо готовил сам Гордон Рамзи. Короче, какая пафосная залупа! — Я… эээ… ну, типа… он за забором был! На этот раз... — попытался выкрутиться Сокол, чувствуя, как его «гениальный» план разваливается быстрее, чем котлета из говна и палок в столовке. — Мяукал так жалобно! Реально! Люди злые всё выбрасывают котят, а я человек как бы... добрейшей души, да. Не оставлять же животное на произвол судьбы! Владимир Александрович Аве́рин, закрыв книгу, которую он до этого со всем напыщенным превосходством держал, выглядел как человек, уже слышавший все отмазки, придуманные человечеством с начала его существования. Он молчал. Снова. И припизднутый класс дебилов — тоже. Сокол краем глаза покосился на лысого Толика — на дрыща такого, что его смело можно было сравнить с Сансом из Андертейла. Тот показал свой худющий большой палец, стебясь над Соколом даже на расстоянии. Вот же пидрила редкостный. — Значит, ты обошёл забор, спас котёнка, потом куда-то его дел, вернулся в школу — и всё это за двадцать минут? — Учитель протянул «хм». — Потрясающе. Это звучит очень правдоподобно. Сокол нервно улыбнулся, уже косясь на Машку — подругу детства, если так можно сказать. Её рыжая пышная шевелюра так отличалась на фоне обычных волос остальных чуваков в классе, что Соколу всегда казалось: она не из мира сего. Маша же, внимательно следя за этим представлением, лишь поджала губы. Ну пиздец. — Ну так я это… чё, зря, э-э, во всякой фигне школьной участвую… Физкультурной, между прочим! Учитель, издав тихий вздох, сделал шаг в сторону Сокола, и тот инстинктивно отошёл назад. — Знаешь, что мы сделаем? — мягко спросил Владимир Александрович, и у Сокола чуть не вырвался мат. — Ты напишешь мне сочинение, хорошо? На тему: «Почему спасение котят не отменяет ответственности перед обществом, учителем и собственным будущим». Лёгкая и довольно абсурдная задача, не так ли? Но ты с ней обязательно справишься, я в этом не сомневаюсь. Сокол, ошеломлённый таким неожиданным приколом и явным издевательством над бедными котятами, открыл было рот, но учитель поднял палец: — И да, если в сочинении будет хоть одно слово про «понос» — я лично отведу тебя к директору. А поскольку директор — твой отец, думаю, ты понимаешь, насколько глубоко ты тогда залезешь в эту историю со своим вовсе не воображаемым котёнком, — строго сказал Владимир, уже больше напоминая ебливого депутата, придумавшего очередной конченый закон. — Я не буду терпеть твои выходки, Соколов. Если ты собираешься сдавать русский и литературу, то будь любезен не опаздывать на мои уроки. — Лады-лады. — Садись на место, пожалуйста. Сокол, искренне желая показать ему средний палец, в итоге мысленно махнул на дауна рукой и прошёл к третьему ряду возле книжного шкафа, к третьей парте, где сидел Толик. Редкостный ублюдок, который бесил неимоверно и с которым всегда хотелось ржать, как лошадь. Собственно, обычно они таким и занимались, за что их обещали рассадить. Но никто этого ещё не сделал. Удивительно. Завалившись на стул и кинув рюкзак рядом с собой, он с широкой улыбкой глянул на это скелетное чмо; его одноклассник тоже шакально улыбался, как настоящая мразь, задумавшая удивительную шалость. Отлично, связь словили. Одна извилина на двоих не подводила, а ведь они были даже не лучшими друзьями. Или лучшими… Хер разберёшь, кто они там. — Парашу опять выдумал, — очень тихо сказал Толик. — Сам ты параша, котят надо спасать, — так же тихо ответил Сокол, доставая из рюкзака обгрызенную во всех местах ручку и полуживую тетрадь. — Да чё ты херню несёшь, дебил, — вторил Толик. — Какие котята? — Песочные. — Ля, ты даун, что ли? — уточнил Толик, ни капли в этом не сомневаясь. — Сам ты даун, конч. — Соколов, Пру́син, как вам идея вернуться к уроку? — Классная! — Сокол протянул большой палец. Владимир Александрович улыбнулся — так по-скотски, что с этим даже Толик не сравнится, хотя улыбался он довольно жутко: казалось, что вся бледная кожа натягивалась на черепушке, что делало его ещё больше похожим на скелет. Жесть. — Отлично, Соколов. Ты прочитал Бунина? Разбирал темы и мотивы его рассказов? — Конечно! — излишне радостно, отчего звучало наигранно, выкрикнул Сокол, и получил толчок в ногу от Толика. — Огонь просто, а не проблематика! Такая жизненная шняга! — На ЕГЭ по литературе ты будешь так же выражаться? — спросил учитель. — «Жизненная шняга»? — Нет, но… — запнулся Сокол, чувствуя, как вся его уверенность резко исчезает из-за ледяного взгляда Владимира Александровича. — Я… типа… в контексте! Для понимания! Чтобы класс врубился! — Класс и так «врубился», Соколов, — сухо отрезал учитель. — Только не в Бунина. А в то, что ты — ходячий мем. И это даже не комплимент. — А я мемы люблю! — выпалил Сокол, как загнанный зверь, цепляющийся за последнюю надежду выиграть словесную дуэль. — Особенно литературные мемы, прям обожаю! Я так ещё на прошлой неделе за Куприна зашарил, у него ведь всё тоже про любовь, да? Я читал! Ну, почти. Не только мемы. Ту штуку, где про офицера и… э-э… проститутку? Классная история! Очень душевная! Толик рядом фыркнул так громко, что чуть не свалился со стула, что было довольно вероятно: он наверняка и весил как балерина, которую мог сдуть ветерок. Маша же, сидящая во втором ряду, за второй партой, повернулась к Соколу и закатила глаза до небес, напоминая химичку, делавшую аналогичным образом, когда что-то её раздражало. — Кость, угомонись уже. Ты срываешь урок. — Спасибо, Маш, ты как всегда права, — кивнул он и прижал руку к груди, изображая вселенское согласие с утверждением подруги. — Больше так не буду. Господь мне судья. Пацан, сидящий на первом ряду за самой последней партой, прыснул, — это был Савелий, и Сокол считал его редкостным долбоёбом и аутистом, потому что этот типарь ни с кем не общался, а если вдруг начинал, то лучше бы, короче, не начинал. Бесил он. Владимир Александрович, не улыбаясь и сохраняя поразительно горделивую осанку, стоял, как статуя, и его взгляд медленно скользил по классу, пока не остановился на светловолосом человеке, сидевшем рядом с Машей. Тот что-то делал в тетради и совершенно не обращал внимания на творящийся в классе хаос. Сокол называл его душнилой. Ебучим, мать его, подлизой, готовым ради пятёрки мать родную продать. — Дмитрий, — позвал его Владимир Александрович, и в классе сразу стало тише. — Объясни, пожалуйста, о чём рассказ Бунина «Антоновские яблоки». Дмитрий, будучи очень светлым, почти ангельским созданием, медленно поднял голову. У него была идеально подстриженная карешка, и складывалось впечатление, что работал не парикмахер, а лазерный станок с ЧПУ. Ещё он всегда носил очки в тонкой оправе, белую рубашку с застёгнутой верхней пуговицей, пиджак поверх — ну просто сын лучшей маминой подруги. Он, являясь либо дебилом, либо просто выскочкой, сложил на парте руки и вздохнул, выглядя настолько напыщенно, словно ему только что, великому уму, поручили объяснять квантовую физику тупым обезьянам. — «Антоновские яблоки» — это лирическое воспоминание о времени уходящей дворянской культуры и патриархального уклада русской деревни, — начал он, уже звуча как нейронка, и даже Сокол, вопреки всем законам физики и собственной природы, заткнулся. — Иван Бунин не ставит перед собой задачи повествовать о конкретных событиях или конфликтах; скорее, он создаёт атмосферу — насыщенную запахами и звуками... Сокол толкнул локтем Толика, явно не врубавшегося, о чём шла речь. — Вот же хуйня, да? — Да пиздец, — прошептал Толик. — Центральный образ — антоновские яблоки — становится символом утраченного мира, — продолжил Дмитрий, пародируя ChatGPT. — Через описание усадебной жизни и трудовых будней крестьян Бунин передаёт чувство ностальгии, тоски по ушедшей эпохе, которая, несмотря на все её противоречия, воспринимается как более человечная. — Дмитрий сделал паузу, будто находился в театре, на сцене, а не просто в классе на грёбаном уроке литературы. — Особое внимание уделяется природе — она как живой участник повествования; она отражает внутреннее состояние лирического героя. В общем, Бунин показывает, что даже в упадке сохраняется достоинство, а в простых вещах — глубокий смысл. В классе повисла тишина, даже учитель замер, будто впервые за свою недолгую работу услышал что-то поистине удивительное. Сокол фыркнул. Пафос настолько поражал, что для полноты картины не хватало, чтобы сюда припёрся министр образования и встал перед душным Димой на колени и посвятил официально в долбоёбы. — Браво, Дмитрий, — сказал учитель. — Ты отлично подготовил материал. — Спасибо, Владимир Александрович, — кивнул Дмитрий, снова опускаясь к тетради, как будто ему только что вручили Нобелевку по литературе, и он уже думал, как потратить деньги на новую папку для своих очень важных мыслей. Сокол тем временем, уставившись в потолок, тихо пробормотал: — Какой же идиотизм. — Ага, — согласился Толик. — Хуета. Потраченного времени жаль. — Ну так я о том же! Эй, учитель, а если я в сочинении напишу, что антоновские яблоки — это метафора на испорченные фрукты, а? Такие гнилые ещё! — полюбопытствовал Сокол, вдруг озарившись. — А чё, прикольно же! Может, именно так я понял сей чудный рассказ! Я имею право на такое мнение! — Боюсь, — холодно вмешался Владимир Александрович, — тогда тебе придётся перечитать «Антоновские яблоки» и проанализировать каждое предложение, ведь настолько абсурдные метафоры — это неуместно, глупо и лишь сильнее показывает твоё поверхностное мышление. — О-о... Ладно... Хм... Печально... — сдался Сокол. — Очень печально, — кивнул Дмитрий, повернувшись к однокласснику. — Особенно печально так ограниченно жить. — Чё за… ты сейчас меня дебилом обозвал, что ли? Я умный ващет! И живу нормально! — заявил Сокол. Учитель закрыл глаза. — Я жду от тебя завтра очень умное сочинение, Соколов. И, будь так любезен, выражаться литературно, а не как, простите за грубость, гопник. Сокол протянул мысленно долгое «бля-я-ять» и повернулся к Толику. Толик тоже посмотрел на Сокола. Оба медленно кивнули. — Трэш, — прочитал мысли Толик. — Спасибо за поддержку. Она как всегда пиздатая. Жалкие остатки урока прошли в относительной тишине: Сокол предложил поиграть Толику в «Хуй-Пизда» — местная альтернатива «Крестиков-ноликов», где хуй несколько раз победил. Толик посчитал это тупой игрой и быстро отказался. Теперь вся его тетрадь была изрисована не только членами, а ещё кривой вагиной. Сокол не слушал, что ещё учитель говорил про Бунина, о какой любви тот вещал. Сокол выглядел настолько незаинтересованно во всём происходящем, насколько это возможно. Думал ли он о предстоящем ЕГЭ? Хер там плавал. Он слышал, как в этом году, летом, бывший одиннадцатый класс спокойно пронёс телефон — брат Толика, по крайней мере, был таким человеком. Авантюра рисковая, но попробовать можно. В любом случае всегда есть шпоры, которые на литре уж точно спасут жопу. Главное, уметь пиздеть. А Сокол пиздеть умел. Прозвеневший звонок оживил всех в классе, даже душного Диму, хотя ему было как будто плевать: заканчивался урок или наоборот — начинался. У него всегда всё стабильно. — К следующему уроку ознакомьтесь с произведением «Господин из Сан-Франциско» у Бунина. Мы поговорим о социально-философской проблематике в рассказе, — сказал Владимир Александрович. — На этом урок завершён. Спасибо. Многие, уже собравшие вещи в рюкзаки или сумки, бросились из класса на короткую свободу — перед следующим неибейшим уроком под названием «Ебать её нахуй Физика». Другие действовали медленнее, но всех их ожидала одна участь: просрать перемену в ожидании следующего адского месива, пока этот школьный день не закончится. А впереди ещё четыре урока, если не учитывать физику. В понедельник и четверг так вообще стояли в расписании долбоёбские и никому не всравшихся занятия по типу «Разговоры о важном» и «Россия — мои горизонты». Про субботу говорить не приходилось — она тоже рабочая. Охуеть и не встать просто. Издевательство над школьниками в прямом эфире. — Соколов. «Да бля-я-я-ять, чё тебе ещё от меня надо-то, вылизанная морда?» — мысленно спросил Сокол, останавливаясь прямо перед заветной свободой, где Толик ему издевательски помахал рукой и ушёл. — Я напишу вам самое лучшее сочинение про котят, лады? Без поноса, клянусь! — тут же выпалил он. — В душе не знаю, зачем вам котята, но если вы так хотите, то всё будет, зуб даю. — Мне кажется, ты не понимаешь в полной мере, что поступаешь как минимум неправильно. Как максимум — неуважительно. — Учитель, продолжая стоять и возвышаться на целую голову, внимательно смотрел этим безжизненным взглядом на Сокола, жутко его пугая. — Закрой дверь, пожалуйста. Слишком шумно. Ебучий случай. Сокол криво улыбнулся, думая над тем, чтобы послать его и просто свалить — время всё же не вечное. Однако почему-то подчинился — инстинктивно и совершенно бездумно, будто сверхъестественная сила внезапно заставила его забыть про собственную волю. Ха. Уже пора вызывать экзорцистов или как? Стало тут же тише, но на душе — паршивее. Что этот полоумный задумал? — В смысле? Это вы из-за опоздания так? — с улыбкой спросил Сокол, мимолётом глянув на камеру — чёртова слепая зона. — Да не серчайте, не буду я больше опаздывать, чес слово. — Ты сдаёшь русский и литературу, Соколов, — напомнил о неприятном опыте учитель, и Сокол закатил глаза. — Не надо сейчас закатывать глаза. — Да я могу даже не моргать! И тогда мои глаза высохнут, во прикол. Владимир Александрович ухмыльнулся, завёл руки за спину и чуть наклонился к Соколу, продолжавшему криво улыбаться, только теперь без прежней уверенности, хотя эта самая уверенность уже и так послала его в задницу. Полный пиздец. — Мне совершенно не нравится, что ты так вызывающе ведёшь себя, Соколов, — чётко, как диктор, произнёс учитель, и его серые глаза ещё больше напоминали что-то совсем мёртвое — мертвецы в морге и то приветливее. — Это неподобающее поведение. «Да у тебя, блять, молоко на губах ещё не обсохло, хули я должен тебя слушаться?» — мысленно спросил Сокол, только вслух ничего выпалить не смог — не получилось. — Ты считаешь, твои игры забавные? Или твои шутки? Сокол моргнул. Пауза. У него до сих пор не находилось ответа на утверждения этого пафосного еблана. Владимир Александрович, выпрямившись и тоже бросив взгляд на камеру, протянул руки к вздрогнувшему Соколу и поправил ему неаккуратный воротник, торчавший в разные стороны. После он застегнул ему пуговицы на синей рубашке — да так, что последняя стала неприятно впиваться в горло, отчего Соколу показалось — он точно задохнётся. — Но ирония в том, что все твои комментарии, опоздания, глупые шутки — бездарный трюк привлечь к себе внимание. Удивительно, как мало времени мне потребовалось, чтобы тебя понять, Соколов. Сокол услышал собственное сердцебиение, отдававшее в уши, когда Владимир Александрович, закончив с хаосом на его одежде, мягко обхватил подбородок, задирая голову. — Ты — открытая книга. С плохой структурой, бессмысленными повторами и отсутствием главной мысли, — тихо, почти ласково произнёс учитель. — И твоя проблема в том, Соколов, что сколько бы ты ни пытался привлечь к себе внимание, всем будет плевать, что ты из себя, — хватка на подбородке усилилась, — представляешь. Сокол открыл рот, не имея ни малейшего понятия, записывали камеры звук или нет. Он хотел что-то произнести — да не вышло. В голове был поганый белый шум, как у телека из доисторического периода. Он чувствовал, как сердце стало быстрее колотиться в груди, как горело лицо. Ему впервые в жизни захотелось позорно убежать и закрыться в толчке, чтобы никто его не достал. Блять. — Ты думаешь, тебе всё сходит с рук, потому что ты шутишь? Или у тебя есть преимущество из-за отца-директора? — прошептал Владимир, не отпуская подбородок ученика. — Ты слишком самоуверен. Сокол попытался выдохнуть, но воздух застрял где-то между рёбрами и горлом. Он хотел соврать, хотел огрызнуться и вырваться — и не мог. Почему-то пустой взгляд этого пидораса, находящегося непривычно близко, напрягал. Особенно вкупе с его действиями. Они, блять, что, в фанфике? Так точно нормально для учителей, это такая охуенная профилактика? — Я ничего не думаю, ок? — процедил Сокол, хмурясь. Владимир Александрович медленно убрал руку и отступил на шаг. Его взгляд, казалось, стал мягче, и Сокол, следя за этим гандоном, не мог понять, что за дичь только что произошла и пора ли уже докладывать папаше, какого хуеглота он взял на работу. Хотя учитывая, что в школе работал Михаил — учитель физкультуры и ОБЗР, навряд ли папашу так волновали рабочие кадры, даже перспективные, как он выражался. М-да, точно дефицит учителей. — Можешь идти, Соколов, — сказал Владимир Александрович. — Будет славно, если впредь ты перестанешь опаздывать и будешь читать литературу, которую я вам задаю. «Да пошёл ты нахуй», — мысленно отозвался Сокол, цепляясь за чёрную лямку потрёпанного рюкзака. — Я и так читаю, — буркнул Сокол, не желая сдаваться в этой перепалке. — Вы вообще не в курсах, что я делаю. — Возможно. Но пока я вижу, как отлично ты отыгрываешь роль клоуна. Сокол от возмущения открыл рот, уязвлённый настолько неожиданным и грубым описанием своей высокодуховной личности. — Да вы… да вы слишком многое себе позволяете! — Правда? Ух ты, — равнодушно отреагировал Владимир Александрович и прошёл к своему рабочему месту. — Мне всё равно, почему ты опаздываешь и зачем это делаешь. Но, Соколов, поверь: к концу года ты будешь знать каждое литературное произведение, и даже если тебя разбудят в час ночи, ты расскажешь о проблематике творчества и биографии автора. Ты вызубришь всё. Я верю в тебя. Он невинно улыбнулся, и Сокол, глотая обилие ругательств от переполнявшей его злости, достал из кармана брюк бумажку, куда завернул жвачку, и бросил её в учителя, неясно чего добиваясь своими откровенно странными действиями. Он типа надеялся, что сейчас тот взорвётся и утащит за собой всю школу? Или воображаемый снайпер выстрелит? Какая же параша. — Сильно, — прокомментировал Владимир Александрович, глядя на клочок бумаги, оставшийся на рабочем столе. — Очень сильно. — Идите нахуй! — Ого. Какие удивительные словесные обороты. — В жопу вас! Вы не смеете командовать мною, отвалите! Учитель с участием покивал, сделав невероятно раздражающее выражение лица — какое-то наигранное, мать его, сочувствие. Сука, вот бы вмазать ему! Сокол поскрипел зубами, прежде чем, как завершающий аккорд в этой тупейшей эпопее, показал уёбку средний палец и вышел из класса, хлопнув дверью. Пошёл он в пизду. Пошёл он нахуй! Сокол не собирался плясать под чью-то дудку, он не собирался ничего изучать по литературе и русскому, и похуй три раза, если по итогу он завалит ЕГЭ. Лучше он его завалит, чтобы этот хуесос не вздумал даже считать, что сумел заставить Сокола делать то, что тому не по душе. Никто в этой жизни не мог приказывать ему. И если этот мудозвон так хотел, чтобы за год Сокол зашарил за каждого литературного дегенерата и искал в их охуительных творческих потугах синие занавески, он, блять, за этот год доведёт его до белого каления, чтобы сучье отродье свалило со школы раз и навсегда. В конце концов, кто этот учитель такой, чтобы нарушать его личное пространство? Кто, а? Чертила безмозглая. Уже в пустом классе Владимир Александрович, будучи относительно новым учителем, выпустившимся из Мининского университета и приехавшим обратно в родной северный городок, продолжительное время смотрел в окно, на пустынную школьную территорию, удручающую своим печальным видом. Он подобрал бумажку, кинутую в него Соколовым, и выбросил в мусорное ведро. Он скучающе взглянул на наручные часы, прикидывая время, а затем спокойно пошёл пить кофе. Впереди — девятый класс, и он такой же шумный и невоспитанный, как одиннадцатый. Весьма утомительно. Владимир Александрович относился к подросткам нормально. Он в принципе относился ко всем людям нейтрально. Но иногда попадались кадры, которые думали о себе слишком многое. И почему-то у таких кадров хотелось немного — совсем немного — сбить спесь.