Он любил драму и кофе

— Бля, Кость, ну сколько можно? Я тебя чё, как принцессу охраняю или что? Тут воняет пиздец. — Да сука, подожди ты, — огрызнулся Сокол, пытаясь избавиться от чужого говна, которое почему-то плавало во всех трёх унитазах, но в этом меньше всего. — Тут не воняет нахуй, а несёт так, как будто дохлые мамонты кучу навалили. Выглядит так же, кста. — Ну так и чё, тупица, мы здесь забыли? Поссы на говно и забей хуй, — язвительно предложил Толик. — Не хочу я на говно ссать. Сокол выдохнул, агрессивно вытаскивая испачканный коричневым ёршик и закрывая нос, боясь блевануть к хуям собачьим в это месиво. Во прикол потом уборщице чистить толчок не только от сранья, так ещё и от блевотни. Работа мечты прям, как и быть сантехником, который ходит среди вонючих труб и убирает засоры, чтобы потом его с ног до головы облили тем самым злополучным говном и мокрой туалеткой. Дай бог, чтобы в этом пиздеце не было кошачьего наполнителя и окровавленных прокладок. Вот тогда реально чуваку можно посочувствовать. — Ты прикинь, что этот еблан мне сказал, — неожиданно выпалил Сокол, подразумевая Владимира Александровича, пока с отвращением убирал говнястый ёршик на место. — Кто? И что? — Да наш обдристанный классрук, — озадаченно ответил Сокол, надеясь снова смыть эту коричневую бомбу массового поражения — ссать уже хотелось не так сильно. — Тебе не кажется он странным? — Мне не приходилось общаться с ним тет-а-тет, как тебе, ок. — Да и к лучшему. Он ебанутый. Так и не смыв этот коричневый Армагеддон, Сокол глянул на расписанные хуями белые стены туалета, особо как-то не вдохновляющие. Решив по итогу не ссать, Сокол, продолжая закрывать нос, вышел к Толику, смотрящему на него с недоумением. — И почему он ебанутый? Наверное, потому что этот педальный клоун нарушил личные границы, не? Или, наверное, потому что он взял своего подопечного какого-то хера за подбородок, добиваясь непонятно каких целей? Будь Сокол девкой, то, вероятно, уже бы потёк от внимания молодого еблана, но в штанах у него был хуй, а на особей с хуями у него, слава богу, не стояло. На трансов в особенности, даже если те без хуя. Хотя… Ладно, не так уж и важно. — Потому что долбоёб, — пояснил, не поясняя, Сокол. — Реально. Батя его так нахваливает постоянно, как будто он его сын, а не я. Типа... ты в курсе, что этот задрот окончил нашу школу с золотой медалью? Он все экзамены сдал на сто баллов. Я охуел. И сюда вернулся... Зачем... — Ну, может, условия здесь лучше. Я не ебу. Мне абсолютно насрать, если честно, — отмахнулся Толик и поплёлся прочь из туалета. — Пиздец вонище. — Ага, могли бы поставить освежитель хотя бы, — поддакнул Сокол. — Но нет, зачем. Куда батя смотрит... — Ты ему про туалетку напомни по-братски. И пусть он сделает так, чтобы она была не только во время проверок, пж, — предложил Толик, с облегчением выходя в коридор ровно в тот момент, когда прозвенел звонок. — Блять. Это всё из-за тебя, имбецил. — Да иди ты в пизду. Толик показал ему средний палец, Сокол в ответ тоже, чтобы всё было честно. Если они опоздают на физику, к душному — серьёзно, очень душному — Никифору Серафимовичу, сбежавшему как будто из доисторической эпохи, то будет плохо. Ну, или пиздецово, если точнее. Хотя, с другой стороны, благодаря им халявно пройдёт половина урока, поскольку Никифор Серафимович очень любил медленно и вальяжно болтать о всякой параше. Поэтому каждый раз заводил тягомотные лекции о, сука, опозданиях. Просто трэш. Спустившись на второй этаж, Сокол, уже видя пустые коридоры, понял, что лекции не избежать — этот чмырь всегда оказывался в классе прямо-таки минута в минуту, даже если находился в противоположном уголке школы. Ебанный маг и чародей. Чтобы добраться до класса физики, пришлось ещё пробежать класс Владимира Александровича, где дверь, конечно же, оказалась открытой. «Блять, ну точно пизда», — промелькнуло в голове Сокола, когда он, глядя Толику в спину, проскочил на всех скоростях этот прокля́тый во всех смыслах кабинет. Сокол не сомневался, что их увидели. Только слепой и глухой не заметит двух долбоёбов в совершенно пустынном коридоре. Если потом ему припомнят этот очередной косяк, то будет очень грустно. Серьёзно. До слёз. Плюнув на это дело и задумавшись над более насущными проблемами, Сокол, завернув в другой коридор, вслед за Толиком, остановился напротив закрытой двери. — Ну? Не тормози, — сказал Сокол, не понимая, к чему понадобилась эта остановка. — Без тебя знаю, дебил. — Сам ты дебил. — Я не дебил. Это ты дебил, — вторил Толик и постучался, прежде чем вошёл. — Здравствуйте, извините за опоздание. Ещё в Никифоре Серафимовиче, в этом худющем мужике под шестьдесят лет, который всегда был одет в тёмно-синий пиджак, бесила его беспонтовая изумрудная брошка в виде дракона на галстуке. Она казалась настолько неуместной, насколько это вообще возможно. Может, он просто очередной задрот? Полоумный? Хер знает, но эта брошка не снималась уже много лет. А ещё Никифор Серафимович, насколько мог судить Сокол за начавшуюся вторую неделю учёбы, сдружился с Владимиром Александровичем, а это уже явный звоночек. Тем более если до этого Никифор Серафимович его обучал. А он ведь обучал — другие физики за последние пятнадцать лет сюда не приходили. Никифор Серафимович сидел за своим огромнейшим столом; одноклассники же благополучно разместились за партами, расставленными по высоте: первые были ниже последних, будто они находились не в школе, а в универе, в крупном зале. Вайб: почувствуй себя студентом, или хуй ты спишешь с телефона, если только учитель не слепошара последний. — Опаздывать на урок, извольте сказать, совсем неуважительно, мальчики, — спокойно проговорил Никифор Серафимович, повернув к ним голову. — Отнимая заветные минуты с урока, вы лишаетесь возможности получить бесценные знания, которые, поверьте, обязательно пригодятся вам в жизни. «Бля-я-ять, началось», — пронеслось в голове Сокола, и он вскользь осмотрел класс, где на задней парте, два брата-ебаната, один чёрный гусь, а другой белый, играли в су-е-фа. За другой партой, в среднем ряду, сидели две девочки — они наверняка сейчас хуярили фанфики наравне с Машей, любившей делиться гейской прочитанной ебаниной. — Да, Никифор Серафимович, — ответил Толик. — Чес слово, не со зла. — Надо выражаться культурно, Анатолий. «Чес слово» — это, извольте заметить, грубейшее искажение литературной нормы. — Приподнял в возмущении густые брови Никифор Серафимович. — Правильно: «честное слово», а вы, Анатолий, извольте запомнить: язык — не просто средство общения, а зеркало души и показатель воспитания. Каждое ваше «чес», «типа» или «короче» — это настоящая трещина в фундаменте культурного сознания. «Сука-а-а-а-а-а», — подумал Сокол, который закрыл глаза и решил, что он очутился на уроке русского языка. А тот, между прочим, должен быть следующим по расписанию. — Вы абсолютно правы, Никифор Серафимович. Сейчас люди совсем не умеют выражаться, — с чувством покивал Толик, отыгрывая на пять с плюсом ностальгирующую бабку. — Я считаю, в школах должно быть больше русского языка, а ещё лучше сразу добавить элективный курс по русскому, чтобы мы все каждый день понимали, как же важно изучать наш могучий язык. Вот мой друг как раз огромный фанат русского, да, Кость? «Бля-я-я-я-ять, что за хуйню ты несёшь?» — спросил одним взглядом Сокол. — Э-э, ну-у… э-э… — Извольте отметить, Константин, слова наподобие «э-э», «ну» и прочие — это тоже сорняки, засоряющие наш богатый сад речи. А ведь русский язык — не болото, где всё смешано в кашу. Русский язык — это стройный, величественный собор, — зачитал пафосно учитель физики. — Каждое слово — кирпич, каждая интонация — свод, каждая пунктуация — золотое сечение. Неужели Владимир Александрович вам этого не говорил? «Да какой нахуй Владимир Александрович, блять. Что за пиздец вы все городите, долбоёбы», — поразмыслил Сокол, с тоской изучая своё несчастное место, до которого он, кажется, не скоро такими темпами доберётся. Никифор Серафимович, поднявшись, обошёл свой тронный зал в виде длинного стола и спустился с небольшой ступеньки вниз. — Вы, молодые люди, даже не подозреваете, какой силой обладает правильно построенная фраза, — не унимался учитель физики, видимо, заделавшись теперь учителем русского. — Пушкин одним: «Я помню чудное мгновенье» мог растопить лёд в сердце, извольте отметить. А вы? — Он поморщился как от неприятного запаха. — Иногда ваша речь оставляет желать лучшего. — Жизнь такая, Никифор Серафимович, — удручённо поделился Толик. — Непростая. — Ваш брат, Анатолий, был не самым добросовестным учеником и носителем русского языка. Но в вас, извольте заметить, есть та особенная сила, которую вы бы могли направить в нужное русло. — Спасибо. — Можете садиться, мальчики. Пора вернуться к насущному — к физике. Сокол, подойдя к уже родной парте, с облегчением плюхнулся на место — возле привычной стены. Он завидовал тем, кто сидел возле окна — те одарённые хотя бы могли наблюдать за дебилами, бегавшими вокруг школы на физре. Веселуха же. Толик, усевшись рядом, сразу выудил из рюкзака убитую тетрадь, играющую роль этакого универсального бойца. Неудивительно. У Толика — бедная семья, мать и вовсе свалила с богатеньким в Москву, а батя… Ну, тот ещё подпивасник. Толик рассказывал, что отец его барыжил наркотой и сам любил походить угашенным. На детей ему, конечно, было глубоко насрать, и почему опека ещё не забрала Толика и его младшего брата — Тимура — вопрос очень хороший. Сокол, достав свою помятую тетрадь, пускай и не такую универсальную, как у Толика, вытащил со дна ручку — у неё чернила не закончились ещё с десятого класса. Возможно, Соколу стоило чуточку больше писать. Особенно на истории — у Сергея Валерьевича, очередного доисторического животного, любящего поразмышлять об СССР. Сокол ни разу не удивится, если этот индивид ещё Гитлера самолично видел. — Они снюхались, сука, — шепнул Сокол, пока Никифор Серафимович с важным видом опускал белое полотно и включал проектор. — Кто? В каком плане? — Да наш классрук с этим дауном, — ответил тихо Сокол. — Два педика, блять. — Да тут полшколы пидорасов. — Ну, это да, — согласился Сокол. Он вспомнил, как Владимир Александрович представился на первом сентябре, как невозмутимо вёл себя, источая такой пафос, что захотелось ему въебать с ноги. Их нынешний учитель русского и литературы, объявившийся с нихуя, пускай отец восхвалял его до небес, Соколу совершенно не нравился, хотя остальные в классе относились к нему нейтрально. Ну, почти. Задроткам по фанфикам со среднего ряда — Нике и Кристине — явно заходила внешка этого чмыря, по ним видно. Они чуть не обоссались кипятком после того, как еблан закончил свою душевнейшую речь. Маше тоже понравился, но это немудрено: она обожала смазливых. — Он меня за подбородок взял, — тихо добавил Сокол, почти не шевеля губами, когда учитель начал объяснять новую тему. — Чего, блять? — Толик, повернувшись к Соколу, изобразил неподдельное удивление. — Гонишь?  — Не, серьёзно. Я охуел. — Ну и чё ты молчал? — А что говорить? Я сам не врубаюсь, к чему это было. Толик протянул громкое «м-м» и тут же прикрыл рот ладонью — Никифор Серафимович резко обернулся.  — Мальчики, — произнёс он с ледяной вежливостью, — если у вас есть что-то настолько важное, из-за чего вы не можете дождаться перемены, извольте поделиться с классом.  — Нет, Никифор Серафимович, — моментально отреагировал Толик, — мы как раз обсуждали, как полезно разбираться в... физике... Класс фыркнул. Даже два брата-ебаната на задней парте оторвались от своей увлекательнейшей игры. — Очень рад, что вы проявляете инициативу, Анатолий, — кивнул учитель, явно не веря ни слову. — Тогда, может, вы напомните нам, почему при изменении магнитного потока через замкнутый контур в нём возникает ЭДС индукции? — Потому что… — Толик замялся, — потому что… э-э… ну… — Сорняки, Анатолий, — мягко напомнил Никифор Серафимович о недавнем диалоге, или скорее монологе. — Сорняки в саду речи. — Потому что изменяющееся магнитное поле создаёт вихревое электрическое поле! — выпалил Сокол, так и не врубившись, откуда эта информация взялась в его тупом мозгу, ведь физику он никогда нормально не изучал. — Правильно, Константин. Молодец. Действительно, молодец, — повторил Никифор Серафимович, кивнув с одобрением, будто Сокол только что открыл закон всемирного тяготения. — Видите, мальчики и девочки? Когда речь чиста, то и знания остаются в голове.  Сокол поджал губы, неожиданно чувствуя себя неловко. Ему совсем не нравилось быть тем самым умным и напыщенным чуваком, как Дима или другие отличники, и он до сих пор не знал, как сумел ответить на этот совершенно беспонтовый вопрос. Вдруг ему следовало сдавать физику, а не литру? После каждого столкновения с Владимиром Александровичем он начинал думать, что да. Литература определённо была лишней. Сокол заметил, как Толик боковым зрением пялил на него с каким-то подозрением, будто пытался понять, не подменили ли его в вонючем туалете. Лучше бы подменили. — Ладно, — продолжил Никифор Серафимович, возвращаясь к презентации, — давайте-ка мы лучше повторим правило Ленца. Небось, извольте заметить, совсем всё позабывали... Сокол, зевнув, убито уставился в совершенно пустую тетрадь, надеясь отвлечься на нечто более полезное, только злосчастные мысли вновь почему-то вернулись к Владимиру Александровичу — к тому, как тот, стоя в пустом классе после звонка, болтал про какую-то ебанную открытую книгу и привлечение внимания, хотя Сокол вовсе не любил быть в центре этого самого внимания. Ну, в редких случаях. И точно не в учёбе. Короче, всё сложно. — Он долбоёб, точно, — снова шепнул Сокол. — Ты бы видел его глаза. Он как мертвяк смотрит. — Типа? — Хз. Просто неприятно. Толик нахмурился, и Сокол решил — тот посчитал его идиотом. Он сам начал считать себя параноиком и дебилом, зациклившимся на чём-то незначительном. Может, на самом деле, он всего лишь слегонца обосрался? Всё же ему за одиннадцать лет в школе не приходилось сталкиваться с таким пиздецом, прошлая училка за опоздания его не ругала — ей вообще было как будто на всё насрать. Как специалист она, бесспорно, жутко тормознутая и совершенно ни о чём. Как похуистка — прекрасна. А вот с Владимиром Александровичем такие приколы проворачивать не получалось. Он чётко обозначил на первом сентября, как ему важны результаты, и теперь продолжал всячески об этом напоминать. Он жутко напрягал и раздражал. — Да ты его уже заебал, — предположил Толик. — Ну, или ты ему нравишься. Одно из двух. — Чего? Ты нормальный? — процедил Сокол. — Ебланище. — Да сам ты такой. Я тебе идеи вкидываю, а ты как свинья себя ведёшь. Сокол, выпучив глаза, от возмущения чуть не подавился воздухом.  — Это ты вкидываешь идеи? Да ты фигню несёшь. — Ну, значит, иди нахуй. Сокол, показав Толику фак, молча вернулся к тетради и так долго изучал её, будто надеялся обнаружить там гайд, как разбогатеть. Это было бы прекрасно, ведь тогда он бы сразу свалил к чертям собачьим из этого всратого города, где через реку отсутствовала дорога для машин, и чтобы выехать — в другой крупный населённый пункт — надо покупать дорогие билеты на поезд. М-да. Не жизнь, а сказка. — Херня всё, — пробормотал опять Сокол, никак не успокаиваясь. — Вдруг эти пидорасы правда снюхались? Ну, у них же явно один вайб. — Ты тупой? — тихо уточнил Толик. — Подумай о чём-нибудь другом уже, а. Сокол фыркнул. Его одноклассник никогда не умел нормально поддерживать. — О чём хочу, о том и думаю. — Ну так думай вдали от меня. И прекрати строить идиотские теории заговора. Сокол, нахмурившись, медленно перевёл взгляд на учителя. Тот как раз закончил очередное объяснение и, обернувшись, поймал его взгляд. На лице Никифора Серафимовича мелькнуло подобие улыбки, словно он слышал каждое слово из их диалога, хотя они очень пытались говорить тихо, чуть ли не на ухо друг другу. — Это не теории заговора, — парировал Сокол. — А что тогда? — Ну, типа… — Сокол запнулся, не зная, как выразиться. — Мои чувства это, лады? Меня это волнует. Толик уставился на него, потом закатил глаза.  — Во-первых, всем похуй. Во-вторых, всем похуй. В-третьих, всем снова похуй. Как удивительно. — Да иди в жопу, блин. Он не считал, что его мысли — пустышка. Бред, но точно не пустышка. И да, Сокола до сих пор очень волновал инцидент на литре. И да, его тревожило, что этот чсв-шный индюк по имени и отчеству Владимир Александрович скорешился с Никифором Серафимовичем. Наверное. У Сокола отсутствовали как таковые доказательства, он просто видел, как всю прошлую неделю учитель физики тусил с учителем русского и литературы и наоборот. Не исключено, что они всего-то гоняли чаи и обсуждали, э-э… А что они могли обсуждать? Они же, сука, совершенно разные дисциплины вели… Неужели устраивали внеклассное чтение по учебнику физики? Или что? Чем больше Сокол об этом размышлял, тем отчётливее осознавал, что он страдает всё же хернёй и ему бы правда, как заявил Толик, прекратить забивать голову всяким разным и бесполезным. В конце концов, какая разница, что происходило в этой школе? Главное, чтобы не касалось его. Но, к несчастью, пока на носу висело ЕГЭ по литературе, трогать его будут — и ещё как. Никифор Серафимович продолжал болтать о всратой электродинамике, делая это так спокойно, что захотелось спать. На уроках истории, впрочем, была аналогичная ситуация, однако там хотя бы периодически включали интересные фильмы о Великой Отечественной войне в самый рандомный момент. Да и, в целом, сама история явно более интересна, чем физика, где даже под бутылкой не разберёшься в этих формулах. Зевнув, Сокол лёг на парту, замечая, как на первом ряду за первой партой сидела, так сказать, ебанная, мать её, элита, — Виктория и Хаким, — которые считались не только отличниками и прилежными детишками, так ещё и парой номер один. Они всегда ходили вместе, всегда общались преимущественно друг с другом и запомнились всем, даже, кажется, первому классу, только вышедшему из блаженного детского сада, как голубки. Сама Виктория имела не совсем русские корни — её тон кожи был немного смугловатым, у Хакима, как ни странно, тоже. Возможно, это их и связало. Скривившись от расистских мыслей, Сокол снова зевнул, наблюдая, как Толик бездумно раскрашивал квадратики. Телефоны у них не отбирали — по крайней мере, бо́льшая часть учителей, однако Владимир Александрович, как и другие, чётко дал понять: если кто-то вытащит его на уроке, то будет бан. Моментальный. Сокол считал всю эту систему образования конченой и бездарной. Пострадав ещё откровенной хуйнёй, Сокол наконец-то дождался звонка — наступила долгожданная перемена, и класс тут же ожил. — Урок окончен, спасибо за внимание, — вмешался в шумиху Никифор Серафимович. — Извольте идти отдыхать. Сокол, покидав немногочисленные вещи в рюкзак, поднялся и спустился по широким ступенькам вниз. Толик действовал аналогично, только с противоположной стороны. — Постарайтесь впредь не опаздывать, мальчики, — сказал напоследок учитель. — Время — знания. И деньги. — Хорошо, Никифор Серафимович, — отозвался Толик. Сокол, сохраняя непроницаемое выражение, вышел из кабинета — в коридор, где уже кричали так, словно случился апокалипсис, и все старались найти укрытие. Дебилы. — Я пойду в толчок. Покурю, — произнёс Толик. — Иди к своему ненаглядному. — Блять, даун, это пиздец какая неуместная шутка. — От дауна слышу, — бросил Толик и добавил со смешком полнейшую срань: — Будь так любезен, не бросайся на первых встречных. Сохрани свои трубы для меня. Сокол закатил глаза и показал ему средний палец. Ебанные гейские шутки это настолько второсортный юмор, что даже сортирный на его фоне — вершина айсберга. Сокол помассировал переносицу, наблюдая, как младшеклассники начинали толпиться возле кабинета и громко, пиздецки громко разговаривать и раздражать своими тупыми темами про бывших. Обосраться, откуда у них взялись бывшие?.. Мысленно ругнувшись, Сокол поспешил ретироваться и, пройдя совсем немного по прямой, завернул направо, прошёл мимо женского толчка, ещё одного кабинета русского и литературы и оказался возле нужного, где уже за партами разместились его дноклассники. Некоторые же сидели за пределами класса, на своеобразных лавочках, походивших больше на ограждение батареи от любопытных. Сокол тяжело вздохнул, уже чувствуя себя не в своей тарелке. Сорока пяти минут без учёта перемены не хватало, чтобы привести мысли в порядок. Конечно, этот самый порядок у него отсутствовал в башке всегда, но сейчас — вот сейчас — особенно. Сокол, скрестив руки на груди и взирая на пустую учительскую парту, изо всех сил прогонял навязчивое воспоминание, вновь и вновь всплывавшее в башке: холодные пальцы на подбородке, слишком стрёмный взгляд, запах умеренно резкого одеколона, ударившего прямо в нос… Он махнул головой. — Ты чего тут стоишь? — спросила Кристина, подходя вместе с Никой, выглядевшей на фоне первой слегка неуверенно. — Вампиром заделался? Приглашение нужно? — Очень остроумно, — съязвил Сокол. — Пиздец. А ты кем заделалась? Фрикованной анимешницей с кучей стрёмных значков на рюкзаке? И это — обычная констатация факта. — Ты серьёзно? — Кристина фыркнула, закатив глаза так, будто Сокол только что назвал её отбросом общества. — Да ты сам небось угараешь над аниме. Не прикидывайся святым. — Я не смотрю эту хуйню, — возмутился Сокол. — Хотя это не хуйня, но да плевать. Не люблю я эту залупу. — Ага, конечно, — вторила тихо Ника, пряча улыбку за ладонью. — Маша говорила, что ты смотрел с ней аниме. Даже фанфики читал. Сокол почувствовал, как земля уходит из-под ног. Даже если он что-то такое делал, то явно не по собственной воле. Его заставила Маша, будь она неладна. Больше он точно ни за что не пойдёт на её авантюры. И слушать не будет про её очередную гейскую фигню. Если они знакомы с детского сада, то это не давало ей право трепаться со своими пидружками. — Да идите вы в жопу, — послал их Сокол, оглядываясь по сторонам, будто в любой момент из-за угла мог выскочить сам ФСБ-шник, рыщущий на него компромат. Он резко шагнул вперёд, намеренно задев плечом усмехнувшуюся Кристину, и, не глядя назад, прошёл в класс — к своей парте. Он резко выдвинул стул — тот аж неприятно поцарапал пол — и с силой плюхнулся на него.  Сокол, под болтовню дноклассников, зациклился на своих руках, думая обо всём и ни о чём одновременно. Он глубоко вдохнул, потом выдохнул и понял: всё происходящее — какая-то херня. Но херня, которая почему-то не отпускала.