Он любил драму и кофе

@sokol_xer — Владимир Александрович, так какие конфеты вам нравятся? Это первое, что написал Сокол в субботу, на первом уроке литературы — спустя два дня с момента, как его разблокировали в мессенджере. За всё время он искренне старался не заваливать учителя сообщениями и, на удивление, продержался довольно долго. Иногда он просто заходил в их чат, проверял статус Владимира Александровича и раздумывал над тем, переписывался ли он с кем-то ещё? Ему казалось, что да. У такого человека не могло не быть знакомых или друзей по своим душным интересам. Да и объективно, глупо полагать, что учитель какой-то яростный интроверт или даже хикка, учитывая его работу и постоянную коммуникацию с другими учениками. Очевидно, он общался с людьми, и Соколу почему-то это совсем не нравилось. По крайней мере, ему было до странного обидно, что за эти два дня Владимир Александрович ему ничего не написал. А с другой стороны, в течение этого времени Сокол не сделал ничего, даже не опоздал на его уроки и вёл себя законопослушно: то есть не провоцировал, не устраивал диалоги тет-а-тет и как будто вернулся в прошлую неделю, когда ещё ничего не произошло. Только вот Сокол всё прекрасно помнил. И это его пиздец как напрягало. И вызывало до кучи панику, которую он не мог объяснить и которую даже игры по вечерам не заглушали. Постоянно хотелось написать Владимиру Александровичу что-то рандомное, без всякой причины, спросить про его настроение, Черныша; узнать, чем он занимается, как проводит свободное время, чем питается. Это была какая-то навязчивая, странная мысль, и Сокол не понимал, что с этим делать. Он не мог думать больше ни о чём. Просто трэш. Что же с ним творилось? Сидя за партой, придя в класс чуть ли не раньше всех, он наблюдал за учителем, смотревшим что-то в ноутбуке и отвлёкшимся на телефон, когда получил уведомление от своего дражайшего ученика. Ожидая, что тот повернёт к нему голову или типа того, Сокол в итоге столкнулся с удручающей реальностью, где на него положили огромный хуй. Владимир Александрович никак не отреагировал на сообщение, даже в лице не изменился и сохранял поразительное, ну просто неебическое хладнокровие. Сокол мысленно застонал, мечтая, чтобы учитель снова показал свои эмоции. Хотя бы, ну, улыбнулся легонько? Или испугался. Сокол был даже не против, если бы Владимир Александрович разозлился. Он очень нуждался в том, чтобы учитель не делал вид, что ничего, совсем ничего не происходило. И речь не только про инцидент со слабительным и поцелуем. А про всё. Про всё, блять. @sokol_xer — А Черныш любит игрушки? Сокол снова покосился на учителя, всё же встретившегося с ним взглядом. Теперь он казался очень недовольным, словно ему написали какое-то оскорбление или обосрали его любимого автора. Какое счастье. @averad — Что ты делаешь? @sokol_xer — Я просто интересуюсь. @averad — Зачем? @sokol_xer — Мне хочется узнать побольше о Черныше. Мне никогда не разрешали заводить домашнего питомца из-за аллергии мамы @averad — Сочувствую. Какое разочарование. Это было всё. Всё! Коммуникации этого человека можно позавидовать. Даже камень оказался бы и то общительнее этого гандона, только и способного, что кривить рожу да точки свои сраные ставить. Типа, он что, думал, это добавляет ему крутости в глазах остальных? Или делает очень строгим, прям пиздатым таким челиком? Да хуй там плавал. Запихать бы эти точки ему в жопу. Глянув на Толика, тоже сидевшего в телефоне, Сокол перевёл внимание на Владимира Александровича, уткнувшегося в экран ноутбука. Он подпёр щеку и выглядел таким задумчивым и… очаровательным. Точнее, не очаровательным. Фу, хуйня. Просто… каким-то другим, да. Не строгим и не хладнокровным до скрипа зубов, а даже приятным, как бы странно это ни звучало. Соколу резко захотелось узнать, что Владимир Александрович носит дома и чем он вообще занимается: читает? Смотрит сериалы? Или вообще ходит в спортзал? Срань господня, Соколу точно нужно вырвать мозги, чтобы он прекратил страдать хернёй. Он сглотнул ком в горле, не в силах оторваться от учителя, взявшего кружку и отпившего кофе. Сокол чувствовал себя каким-то помешанным фанатиком, и, кажется, в этом нет никакого преувеличения. Он одёрнул себя, тяжело вздохнул и отпустил взгляд на парту. Ему было грустно, что Владимир Александрович так и не говорил, какие конфеты ему нравились больше всего, хотя эта информация определённо не такая уж и личная, если уж на то пошло. Да и скрывать её странно, Сокол всё равно добьётся правды — не сейчас, так потом. В классе постепенно собирались люди. Стулья заскрипели, кто-то громко засмеялся — это со стороны Кристины и Маши, чем-то тихо делившихся. Сокол зевнул, сосредоточившись на учительском столе. Владимир Александрович оторвался от ноутбука, перебрал бумаги, сложил ещё более аккуратно лежавшую в органайзере канцелярию и подобрал учебник по литературе. Его пальцы провели по странице, задержались на каком-то абзаце. Уголок его губ дрогнул, хотя улыбку это не напоминало, но сердце Сокола всё равно ёкнуло. «Может, написать ещё что-то?», — подумал Сокол и сжал кулаки под партой. Дерьмо же план. Просто залупа конская. Его либо проигнорят, либо пошлют в жопу, и оба варианта были парашей беспонтовой. Ему нельзя напрягать учителя, иначе тот точно его заблокает уже окончательно и бесповоротно. Ну, или до следующего слабительного. Владимир Александрович поднял голову, обвёл взглядом почти полный класс. Его глаза скользнули по Соколу так же быстро и безучастно, как по окну или доске. Ну сука. Как грустно-то. Прозвеневший звонок заставил Сокола очнуться от нового потока самокопания и мыслей о том, как же привлечь внимание классрука. Точнее, даже не привлечь. Всего лишь напомнить о себе. Да, так звучало правильнее. Владимир Александрович встал, поправил рукава рубашки, и все в классе, в том числе и Сокол, поднялись следом, приветствуя учителя. — Здравствуйте, садитесь, — спокойно сказал Владимир Александрович, складывая перед собой руки и выглядя так, словно собирался зачитать проповедь, а не начать урок литературы. — Мы сегодня поговорим с вами о Максиме Горьком, разберём его биографию и коснёмся творчества. Дима поднял руку, вызвав у Сокола нервный вздох. Началось... — Да, Дмитрий? — А это правда, что Максим Горький не окончил школу? — Да. Он не смог окончить училище, поскольку был вынужден с ранних лет «идти в люди» и зарабатывать, — пояснил Владимир. — К тому же он подвергался насмешкам со стороны других детей, пускай это и не стало главной причиной ухода будущего писателя из образования. — Интересно, — кивнул Дима. Владимир Александрович, когда ученик не задал новый вопрос, включил презентацию и стал параллельно рассказывать о тяжёлом детстве Алёши Пешкова, оказавшегося тем самым Максимом Горьким. Учитель описывал его скитания по Руси и повествовал об очередной тяжёлой жизни, которая уже сидела у Сокола в печёнках. Каждый классик так или иначе мучился, как будто имелся определённый отбор по пиздостраданиям, по которому выбирали того, кто в итоге станет популярным. Даже Маркиз де Сад со своими приключениями был круче на фоне этого однотипного трэшака. Сокол, смотря то на экран, то на учителя, не мог не отметить, что методичный голос Владимира Александровича очень гипнотизировал. Под него хотелось засыпать и из-за него же просыпаться. Блять, ну что за ванильная херня. — А умер он тоже в нищете? Типа, прожил в нищете и умер в нищете? — вдруг громко спросил Сокол, перебивая рассказ учителя. В классе наступила тишина. Все взгляды устремились на него, затем на учителя, спокойно взиравшего на Сокола. Интересно, какая мысль появилась в его голове? — Я ещё не закончил, Соколов. И нет. К моменту смерти это был самый издаваемый в СССР писатель, обласканный властью. — Круть, но всё равно, знаете, забавно, что он даже пытался покончить жизнь самоубийством. А по итогу ваще умер, не дожив даже до восьмидесяти. Наводит на грустные мысли. — Сокол развалился на стуле, глядя в потолок с преувеличенной меланхолией. — О бренности бытия и всё такое. Если бы он ещё умер в одиночестве, то ваще шик был бы, комбо собрал. Кстати, вы не задумывались о бренности бытия, Владимир Александрович? Учитель прищурился. В его взгляде промелькнуло уже знакомое Соколу раздражение, которое вызывало неописуемый всплеск радости. О да, уёбок, сегодня твои мозги тоже успешно поимеют. — Я ценю твои философские категории в упрощённо-обывательской трактовке, но если тебе интересен экзистенциализм, то можешь написать сочинение по творчеству Сартра. Сокол ничего не понял из этого заумного бреда, но сделал вид, что понял. — А вы бы смогли, как Горький, тоже по России ходить пешком? — не унимался Сокол, игнорируя холодный тон учителя. — Без денег, без телефона типа. Просто в поисках смысла, а? Разве это не будоражит? Кто-то в классе сдержанно хихикнул. Владимир Александрович вздохнул, подпёр подбородок с таким видом, будто Сокол сейчас задал самый тупой вопрос в своей скудной жизни. Хотя это ни хера не тупой вопрос. Очень даже важный! И философский. Да и вообще, с каких пор на литре нельзя прибегать к философии? — Мои гипотетические скитания вряд ли обогатят твоё понимание творчества писателя, — отозвался Владимир Александрович. — Вернёмся к «Детству». — Я вот думаю, — Сокол говорил уже явно на публику, наслаждаясь тем, как напряглись плечи учителя, который был не очень доволен, что к «Детству» они так и не вернулись, — а не в этих ли скитаниях была настоящая жизнь? Ну, знаете, свобода, приключения. Не то, что сейчас: дом-работа-дом. Скукотища-а-а-а. Это напоминает день сурка, разве это не утомительно? Сокол самодовольно улыбнулся, буквально читая во взгляде учителя: «Как же ты меня заебал, Соколов. Боже мой, когда же ты выпустишься». Это было так… забавно, что хотелось продолжить нести полнейшую чушню, чтобы Владимир Александрович реагировал — и плевать, что в классе сидели его удивительные одноклассники, которые наблюдали за этим цирковым представлением. Это всё хуйня. Главное, что Владимир, сука, Александрович не игнорировал его. — Ты романтизируешь нищету, голод и социальное бесправие, — подал голос учитель. — Горький писал об этом не как о приключении, а как о травме. «Человек — это звучит гордо» — и это не про бродяжничество, Соколов. Это про преодоление трудностей. А для их преодоления нужны не только ноги, но и голова, которую, как я вижу, ты сегодня предпочёл оставить дома. В классе засмеялись уже открыто. Сокол почувствовал жар в щеках, пока внутри всё ликовало и трепетало, будто он выиграл миллион в лотерее. Сокол, сохраняя лёгкую улыбку на лице, мысленно поставил галочку, что абьюз со стороны Владимира Александровича тоже довольно… впечатляющий. — Ну, голову-то я принёс, — парировал он, нагло ухмыляясь. — Это довольно странное изречение, вы не находите? — Нет, не нахожу, — произнёс учитель ледяным тоном, отчеканивая каждый слог. — Как и не нахожу связи с творчеством Максима Горького в твоих попытках косплеить юного философа. — Мне кажется, вы не направляете, — вспомнил Сокол речь классрука у Харитона Серафимовича, — а гасите потенциал. — Я одобряю любой потенциал, Соколов, но, очевидно, сейчас твои комментарии не совсем уместны, — пояснил Владимир Александрович. — Дискуссия подразумевает обсуждение темы урока, а не гипотетических ситуаций, призванных саботировать процесс обучения. — Ну, я не саботирую. — Сокол откинулся на спинку стула, изображая полный похуизм. — Кстати, мне искренне интересно. Представьте крутейшую такую ситуацию: сидит тут такой юный Пешков, и он оч остр на язык. Вы бы его приняли в коллектив? Или стали бы ругать за непослушание? Серые глаза Владимира Александровича сузились. О’кей, это было довольно... горячо. — Одно дело, когда он остр на язык и проявляет интерес к учёбе и уважает учебный процесс. Другое дело, когда ничего из перечисленного нет. — Жёстко. Значит, всё-таки поддерживаете травлю. Понял, принял, записал. — Владимир Александрович, — позвал Дима, подняв руку и прервав дальнейшие дискуссии. — Вам не кажется, что Максим Горький идеальный «народный писатель»? Он ведь буквально олицетворение фразы «Из грязи в князи». Учитель, отвлёкшись на более уместный вопрос, заданный по блядской теме, оставил Сокола без внимания. Тот, засмотревшись на парту, фыркнул, считая это собачьим бредом. Владимир Александрович просто намеренно проявлял недовольство, чтобы поставить Сокола на место. Ха, это было слишком очевидно. На самом деле, Сокол не сомневался, что классрук испытывал удовольствие от этих препирательств, которые делали урок разнообразным. В конце концов, кто ещё задаст ебанутый вопрос и заставит философствовать? Никто, блять. И уж точно не Димочка, чтоб его ИИ-шка в очко выебала. А вот Сокол задавал, пускай и выставлял себя тупым шутом на потеху публике. Одноклассники уже всё равно привыкли к этой параше. Навряд ли это было странно или подозрительно. Да и на мнение всего сброда в классе Сокол срал, ведь чужое недовольство — это чужое недовольство, оно несопоставимо с эмоциями, возникающими в моменте, когда Сокол осознанно выводил из себя Владимира Александровича. Это было до жути приятно, пускай тот не агрессировал явственно и практически никак в лице не изменялся. Однако Сокол всё равно видел малейшие изменения в его мимике и особенно в голосе. Для остальных это полнейший пустяк, но только не для него. Возможно, некоторые обозвали бы Сокола помешанным, только сам он предпочитал называть себя стратегом-ебланом, который до сих пор очень хотел узнать, какие, сука, любимые конфеты у этого гандона.

***

@sokol_xer — Знаете, мне нравится, как вы делаете вид, что вам типа ваще не по кайфу @averad — О чём ты вообще? @sokol_xer — О том, что со мной ваши уроки наполняются смыслом @averad — Наивно так считать. Сокол закатил глаза, сидя перед кабинетом ебучей математики, который был закрыт, — Харитон Серафимович свалил в ебеня, и Сокол очень надеялся, что затеряется он там навсегда. Ему очень не хотелось сейчас сидеть на этой блевотне и слушать алгебраический трёп и прочую парашу, которая на этой самой математике может произойти. Хотя снова позлить еблана было бы круто, но повторно, при одинаковых обстоятельствах, встречаться с классруком и подставлять его тоже не особо хотелось. Всё же не круто, когда Владимира Александровича отчитывал обсосник чсв-шный, только и способный, что хуйню городить. @sokol_xer — Вас Харитон Серафимович больше не доставал? Сообщение прочитали, но не ответили. Заебца. Как Сокол обожал игнор сраный, от которого тошнило. Ну мог бы хоть стикер какой-нибудь отправить. Да, Сокол понимал, что общался с учителем, а не с корешом, и всё же довольно грустно, что на него, такого талантливого ученика, забивали болт. Кажется, пора хуярить новое сочинение. — Знаешь, я бы написала по вам фанфик, — неожиданно поделилась Маша, сидя рядом с Соколом. — Эта такая типичная динамика. — Чего, блять? — тут же огрызнулся Сокол, поворачиваясь к ней всем корпусом и выключая телефон. — Ты в адеквате? — Ну ты больше перди на уроке, — вмешался Толик, — и тогда по тебе порнуху до кучи ещё напишут. — Блять! — крикнул Сокол, привлекая к себе внимание школьников, одноклассников и даже проходившей мимо учительницы английского, недовольно посмотревшей. — Я уже представляю это в красках, — рассудил Толик и перековеркал голос: — «Ах, Владимир Александрович, мои философские изречения очень глубоки, давайте их проверим вместе». Маша засмеялась и хлопнула себя по колену, а Сокол, покраснев до кончиков ушей, гневно и молчаливо обратился к Толику, несущему сейчас откровенную хуйню. — «Конечно, Соколов, мы проверим каждый сантиметр твоих глубоких изречений», — поддержала Маша, хихикая. — Вы чё, уебаны, совсем ебанулись? Чё за хуйню вы несёте? — «Я уже готов, Владимир Александрович. Мои глубины открыты для вас», — тотально игнорируя Сокола, продолжал Толик таким уебанским голосом, что захотелось ему въебать. Маша опять засмеялась, даже Толик усмехнулся, чтоб ему пусто было. — Ладно, это хорошо, — сказала Маша. — Пиздец вы фрики, — отозвался жутко смущённый Сокол, всем видом пытаясь показать злость. — Изолируйтесь нахуй. Он гневно сунул телефон в карман. Фанфик, блять. И порнуха. Ага, конечно. Эти пидорасы совсем рехнулись, как можно такую поеботу вообще нести? Он, конечно, осознавал, что Маша со своими пидружками-хуюшками страх потеряла, но чтобы настолько… И чтобы сейчас ещё Толик присоединился к буллингу — это уже совсем за гранью фантастики. Сокол не собирался терпеть этот пиздец и особенно не собирался поддерживать эти конченые забавы. Шутки шутками, однако у всего должны быть рамки. И сейчас они их, мрази, перешли. — В пизду вас, — процедил он, вставая. — Не заблудись в поисках глубинного смысла, — кинул Толик, шакально улыбаясь. — Нахуй пошёл. Сокол показал ему средний палец и направился в туалет, чтобы запереться там и просидеть до звонка. Дай Бог, чтобы опять не воняло говном. Его безумно раздражало, что Маша и Толик стебались над ним и затрагивали такие щекотливые темы, переворачивая всё вверх дном. Сокол не искал никакие, блять, глубинные смыслы, и он не собирался делать ничего вместе. То, что он проявлял активность на уроке, всего лишь признак саботажа. И похуй, что он там ранее говорил Владимиру Александровичу. Толик может пойти в поносную жопу и задохнуться там от говна, ведь использовать информацию против него же, Сокола, которой он любезно поделился, это стыд и позор для Толика. Обмудок. Зайдя в кабинку, он достал телефон. На его сообщение до сих пор не ответили, и Сокол страдальчески простонал и закусил губу. Пальцы сами потянулись к клавиатуре. @sokol_xer — И всё же какие ваши любимые конфеты? Он глянул на исцарапанную стену, ощущая себя инфантильным и очень прилипчивым. Гадство. Сокол, недолго думая, тут же удалил сообщение, чтобы Владимир Александрович не прочитал и не ответил — если тот вообще намеревался это делать. Надо и правда писать меньше. Переписка являлась единственной ниточкой, которая более полноценно связывала его с классруком и давала хотя бы минимальные ответы. Если Владимир Александрович вздумает заблокать и, не дай Бог, удалить чат, то можно будет сразу оформлять завещание. Сокол очень не хотел подобного исхода. Он тихо вздохнул и прикрыл глаза. Странное, навязчивое ощущение не покидало его ни на минуту, и Сокол не знал, что с ним делать. Он, собственно, ничего не знал, и это очень отвлекало от насущного. То есть от безделья и равнодушия ко всему окружающему. Прокля́тая неделя подходила к концу, а желание уйти на больничный стало уже физически ощущаемым. Наверное, ему надо просто отдохнуть. Отдохнуть и хотя бы на мгновение прекратить думать о том, чтобы снова спросить что-то у одного придурочного еблана.