Он любил драму и кофе

Сокол не мог оторваться от Владимира Александровича на протяжении всего урока «Разговоры о важном», и дело вовсе не в том, что он придумывал какой-то новый ублюдский план, как испортить окружающим жизнь. Вовсе нет. Просто эта тварина припёрлась в свитере с высоким горлом и в пиджаке, и весь образ смотрелся так… хорошо, что Сокол невольно испытал нихеровый такой подъём сил, отчего и не мог сосредоточиться ни на самой обдристанной теме недоурока, ни на привычном желании свалить домой, чтобы попинать хуи. Все мысли с удвоенной силой начали крутиться вокруг классрука: на том, как красиво воротник прикрывал бледную кожу шеи, как отлично сидели в меру свободные брюки, подчёркивающие ноги. Как, блять, напоминал этот образ тех самых крутых чуваков из ТикТока, шарящих за стиль. Соколу, конечно, было абсолютно наплевать, в чём и как ходили рандомные люди, но, чёрт возьми, здесь наплевать не получалось. Он не мог собраться. Совсем. Сокол на протяжении всего урока нервно кусал ногти, наблюдая за пальцами учителя, которые оказались до поразительного изящными и тонкими, и думал о том, что прикоснуться к ним, почувствовать холод или тепло кожи — настоящее благословение. Сокол не знал, откуда в его башке такие тупые ассоциации. Он, сука, ничего в своей жизни не понимал кроме того, что Владимир Александрович в этом костюме был ещё более горячим, и это уже действительно правда и нисколько не преувеличение. Кажется, он сходил с ума — окончательно и бесповоротно. После ебливого «Разговора» не остаться в классе было настоящим кощунством, именно поэтому Сокол остался. И это — трэш, ведь он, как полнейший идиот, сидел за партой и ничего не делал, пока остальные уже свалили. Толик, посмотрев на него, лишь закатил глаза, точно посчитав Сокола долбоёбом последним. К несчастью, это — чистейшая правда. Он тот ещё полоумный имбецил без извилин. — Всё в порядке? — уточнил Владимир Александрович, убравший тряпку, которой только что протирал и так чистую доску. Сокол медленно кивнул, разом лишившись возможности цельно связывать предложения. Ну не может ведь уёбок в костюме так влиять, что за параша беспонтовая? Это точно всё дело в бутерах утренних, не зря ему показалось, что колбаса отдаёт странным привкусом. Мама решила его отравить, без всяких сомнений, ведь такой конченый сын ей не нужен. Никому он не нужен, если уж на то пошло. — Да, — настолько спокойно, насколько только возможно, ответил Сокол, сжимая руки в кулаки. — Тогда зачем ты здесь сидишь, Соколов? — поинтересовался Владимир Александрович, внимательно разглядывая ученика. — У тебя нет сегодня ни литературы, ни русского. И это одновременно очень грустно и хорошо, ведь Сокол не знал, как бы просидел ещё один урок, буквально пялясь на учителя. Наверное, это слишком безумная хрень и огромный звоночек, однако сложно было перестать прожигать его взглядом, реагировать на внешность этого человека, зацикливаться на его эмоциях, на этих глазах, напоминавших пасмурную погоду… Ах, да. Сокол совсем забыл, что ещё, пока он здесь находился, у него встал. Вот что действительно добило. — Да я, ну, немного посижу… — Тебе плохо? — Нет, — быстро замотал головой Сокол, пытаясь смотреть на лицо Владимира Александровича и не думать... ни о чём другом. — Ты бледный. Тебе точно не плохо? Сокол уже сомневался в этом, возможно, у него горячка, и он находился при смерти и сейчас проживал последние часы. Но складывалось впечатление, что Сокол всего лишь драматизировал, а ещё возбудился из-за классрука в сраном пиджаке со свитером. Пиздец. Господи, блять, какой же пиздец. Сто процентов дело не только в бутере, а в чае с какой-то лавандой дерьмовой. Кто вообще пьёт чай с лавандой? — Мне норм. Я посижу тут, да. Сокол видел, как Владимир Александрович ничего не понимал. Это вполне закономерная реакция, учитывая, что Сокол тоже ничего не понимал. Прям клуб непонимающих, как много у них общего. — Не думаю, что это хорошая идея, — сказал классрук, скрещивая руки на груди и выглядя настолько пиздато, будучи таким серьёзным, что Сокол бы, баллотируйся Владимир Александрович в депутаты, без всякого базара отдал бы ему свой голос. — Но я посижу. — Соколов, послушай, у меня сейчас будет следующий урок, как и у тебя. Не надо устраивать свои очередные игры. — Почему вы всех называете по имени, ну, преимущественно, а меня всегда по фамилии? — неожиданно выпалил Сокол, кусая внутреннюю сторону щеки. — Какая-то дискриминация… — Я не зову всех по имени. — Ну, Диму вы точно по имени всегда кличете, Толяна тоже. Да блин, почти всех, кроме меня. Владимир Александрович замолчал. Он долго смотрел на Сокола, и тот почувствовал, как жар разливается от щёк по всему лицу. Почему же было так нелепо, глупо и некомфортно-то, блять? Как же стрёмно. Учитель точно сейчас решит, что перед ним даун, а не ученик одиннадцатого класса. Боже. Ну кошмар. Зачем он вообще поднял эту тему? Зачем Сокол вообще с ним говорит? Наверное, потому что вставать сейчас явно не совсем хорошая идея, сука. Поганый организм, поганый бутер с испорченной колбасой, поганый лавандовый чай. — Ты хочешь, чтобы я называл тебя по имени? — наконец, после паузы спросил учитель. К горлу подступил ком, и Сокол чуть ли не застонал от досады. «Соколов» звучало чересчур строго, отстранённо и так, словно он в армии, где его заставляли делать всякую разную хуйню. «Константин» же был каким-то… более личным, особенно с уст Владимира Александровича, который произнёс его имя — перед моментом, когда Сокол назвал его горячим, — со странной интонацией, от которой не на шутку пробрало. Наверное, Сокол всего-то выдумывал всякую дичь и находил то, чего на деле нет. Конечно, никаких подтекстов и странных интонаций не существовало и в помине. Это просто галлюцинации. Ага. — Не знаю, — буркнул Сокол, отводя взгляд. — Я заметил этот прикол. Ну, да. Заметил. И всё… — Хорошо. — Владимир Александрович, как всегда с нихуёвым таким покерфейсом, наклонил голову. — Константин, будь любезен освободить класс. Иди на перемену. Прозвучавшее имя обожгло, и Сокол снова неожиданно покраснел. Всё это совсем не улучшало его самочувствие, которое… оставляло желать лучшего. Господи, лучше бы без имени, это слишком интимно. — А если я останусь тут до звонка? Всё же, ну, это тоже наш класс… — попытался оправдаться Сокол. Владимир Александрович, до этого успешно сохранявший расстояние, неожиданно подошёл к его парте. Разумеется, дистанция оставалась, но это не мешало Соколу лишний раз убедиться, уже почти вблизи, как красиво чёрная ткань контрастировала на бледной коже шеи. Он сглотнул резко образовавшийся ком в горле, буквально пожирая каждую чёрточку на лице учителя, его неебические острые брови, словно он их каждый день выщипывал, его длинные, чёрные ресницы, так здорово обрамляющие серые глаза. Сокола неожиданно затошнило, и он, к своему ужасу, представил, как берёт ладонь учителя и целует её. — Конечно, этот класс общий, Константин, однако я сомневаюсь, что оставаться здесь — это хорошая идея. Сокол готов был поклясться, что сейчас скончается прямо на месте. Он опустил руки под парту, сжимая до побелевших костяшек брюки и чувствуя новый прилив жара, от которого его ещё раз заворотило. Сокол неотрывно смотрел на шею Владимира Александровича, невольно представляя, что характерные следы на ней тоже бы очень выделялись. И не чужие следы. Нет-нет. Его, Сокола, следы. Только его. Он нервно выдохнул. Господи, как же ему хотелось просто встать и сбежать. Господи, как хотелось сказать, что Владимир Александрович очень красивый. Господи, как хотелось коснуться хотя бы пальцем. Господи, как же, сука, хотелось его поцеловать. Сокол замер, каждый мускул напрягся до предела. Мысли пульсировали где-то в висках, вызывая головную боль и такой сильнейший дискомфорт, что Сокол мечтал пропасть из собственного тела, чтобы прекратить ощущать всё настолько остро. Он даже не заметил, как перестал дышать. — Я... — голос, кажется, стал тише и более хриплым. — А вы... хм... вы не хотите стать моим репетитором? Владимир Александрович слегка приподнял бровь. Этот вопрос явно выбивался из всего предыдущего абсурда. — Репетитором? — переспросил он. — Сомневаюсь, что для литературы нужен репетитор, Константин. Кроме того, у нас и так будут элективные курсы. Этого недостаточно. Этого недостаточно! Сокол стремился увидеть вживую Черныша и погладить его, остаться наедине с Владимиром Александровичем, без назойливого шума за пределами класса и ебанутых камер, которые портили весь вайб. Сокол желал более личного внимания. Пожалуйста. — Мне мама... мне мама говорила, что надо... хм... найти, — неуверенно начал Сокол, отводя взгляд вбок. — Я... хм... ну, репетиторство комфортнее. Владимир Александрович стоически молчал и долго глядел на него, словно пытался разгадать шифр особой сложности. Что ж, удачи ему. В классе повисла тишина, и Сокол радовался, что дверь закрыта, иначе сейчас был бы такой пиздец, что даже страшно представить. Сокол сильнее сжал ткань брюк, невольно кривясь от ощущения того, какими влажными стали ладони. — Константин, — учитель произнёс его имя снова, и Сокол, чувствовавший пробежавшие мурашки вдоль позвоночника, уже миллион раз пожалел, что поднял тему с именем, — это явно плохая идея. — Почему? — мгновенно уточнил Сокол. — Я буду делать любую вашу домашку! И платить тоже буду, как, ну, репетитору типа. Я... я думаю, это хорошая идея. Я ведь подготовлюсь к ЕГЭ благодаря вам, и вам будет плюс, нет? — Ты странно себя ведёшь, — беспристрастно проговорил Владимир Александрович, игнорируя доводы Сокола. — Ты краснеешь, когда я к тебе обращаюсь. Ты пишешь мне в личные сообщения, словно мы с тобой друзья. И сейчас ты выглядишь так, будто готов провалиться сквозь землю. Это не вопрос репетиторства. Сокол мгновенно ощутил себя раздетым, никчёмным и конченым уебаном, который настолько читаем, что даже его жалкие попытки как-то быть адекватным превращались в настоящий сюр. Ему не нравилось, что Владимир Александрович всё понял. Ему не нравилось, что его отталкивали, хотя он предлагал прекрасную сделку, где все будут довольны. Почему на неё не соглашались? — Это не так, — жалко прошептал Сокол. — Я просто подумал, что не хочу напрягать родителей оплатой обучения. Я... я не хочу быть позором, Владимир Александрович… пожалуйста?.. Учитель только вздохнул, в его взгляде промелькнула печаль, за которую Сокол отчаянно зацепился. — Ты точно не позор. Ты — умный парень, который почему-то решил запереть себя в клетке из дурости и агрессии. И мне жаль, что ты в ней. Но тебе не... В дверь постучали, и Владимир Александрович, тут же замолчав, повернулся в сторону звука. Сокол, повторив действия классрука, чуть не сматерился вслух, когда лицезрел Александра Павловича, который вот сейчас был совсем неуместен, пидрила ебучий, чтоб его в очко выебали! У него ведь сейчас только коннект появился с Владимиром Александровичем! Вот почти же, ну!.. — Владимир... — начал было учитель информатики, но заметил ученика и прокашлялся в кулак. — Вы свободны, Владимир Александрович? Сокол прищурился, с нескрываемым недовольством переводя внимание с Александра Павловича, поправившего за короткий промежуток времени несколько раз очки, на классрука, как будто даже расслабившегося. Какого-о-о..? Что за хуйня? — Да, конечно, — ответил Владимир Александрович. «В смысле, блять? Мы тут заняты!» — подумал Сокол, не желая сейчас прерывать беседу, пускай и жутко неловкую, из-за какого-то долбоящера, наверняка дрочащего на лоли в своей коморке. — Я не займу у вас много времени. — Александр Павлович снова поправил очки, явно не замечая — или делая вид, что не замечает — ледяного взгляда Сокола. Да чё с ним не так-то? Владимир Александрович кивнул, и на его лице снова появился этот бесящий покерфейс, который вызывал негодование и безудержное желание стереть его каким-нибудь... экстравагантным способом. — Освободи класс, Константин. — Классрук повернулся к Соколу. — Иди на урок. Обсудим всё в другой раз. — Но… — начал было Сокол, инстинктивно вскакивая. Шов брюк слегка натянулся, напоминая о проблеме, и пришлось тут же схватить рюкзак — от греха подальше. — Константин, — твёрже сказал Владимир Александрович. — Не заставляй меня повторять. — Ладно, ладно, я понял. Александр Павлович стоял в дверях, и злость, вытеснившая к чертям всякое смущение, появилась в груди Сокола, презиравшего этого очкарика каждой частичкой тела. Он, стараясь сохранять невозмутимость, грубо протиснулся мимо учителя информатики, даже отошедшего от ученика, и выбрался в коридор, испытывая острую потребность вернуться и послать всех нахуй. Тем не менее, Сокол такого не сделал, он просто быстро пошёл по шумному, отвратительному коридору, где носились малолетние уебаны, думая о том, что зайти в туалет и успокоиться будет самым оптимальным решением, особенно с тем хаосом, который творился у него сейчас в башке. «Ты краснеешь», — промелькнула в воспоминаниях фраза Владимира Александровича, и Сокол схватился за грудь, где быстро стучало сердце. «Это не вопрос репетиторства», — добил этот прилизанный пидор, который чертовски хорошо смотрелся в новом образе, чтоб его. Сокол стиснул зубы, пытаясь собраться с силами, отнестись к этому как к чему-то обыденному, но сложно было отрицать, что у него встал на классрука. В смысле, не метафорически. Реально встал. Это был пиздец. Это просто ужасно. Сокол даже не старался объяснить себе, что это такое и с чем связано. Зачем. Почему. Как. Он просто отключил мозги от греха подальше, чтобы опять не утонуть в бесконечных самокопаниях. Это уже начинало надоедать. Это действительно начинало надоедать, ведь такой херни у него никогда не было. Да, он мог воодушевиться какой-то сущей парашей, но не реальным человеком с нихуя. Какой же сюр. Сокол считал всё это бредом, может, мимолётным помутнением рассудка, но точно бредом, достойным лишь порицания да осуждения. Сокол зашёл в туалет, слава богу, пустой. Он забежал в кабинку и сел на спущенную крышку унитаза, с досадой смотря на грязный пол и искренне надеясь, что сейчас на школу упадёт бомба и взорвёт всё к ебеням. Было бы прикольно, хотя умирать особо не хотелось. С другой стороны, боль от ядерки даже не почувствуешь — это быстрая смерть. Сокол вытер нос, сжимая ткань брюк и очень надеясь, что злоебучий стояк пройдёт. Однако, чем больше он погружался в мысли, тем, кажется, становилось хуже. «Константин». Сокол зажмурился, чувствуя себя не очень хорошо от воспоминаний, как учитель произносил его имя. Ещё, будто назло, несколько раз, чтобы поиздеваться или, может, понаблюдать за реакцией. Сокол не сомневался, что тот всегда анализировал и искал подвох, всегда читал тебя, даже если ты отчаянно надеялся спрятать свои хаотичные эмоции куда поглубже. Сокол прикусил губу, злясь. И не только на себя, а и на Владимира Александровича, отказавшего в репетиторстве, и особенно на информатика, посмевшего войти в класс именно в самый сокровенный момент. Как же бесило, что любой мог нарушить ту атмосферу, которая устанавливалась между ним и Владимиром Александровичем. Поэтому Сокол не желал общаться с классруком в школе: здесь постоянно находились посторонние люди, мешавшие своим существованием. Пидорасы все поголовно. Сокол помассировал переносицу, слыша, как какой-то чел вошёл в соседнюю кабинку. В такие моменты он ощущал себя фетишистом, подслушивающим ссаньё другого. Пиздец. Сокол дёрнул плечом, прикрыл глаза. Ладно, всё не так уж и плохо. Наверное. Всё просто замечательно! Осталось в это всего лишь поверить. Какая прелесть.

***

— Бля, Маш, слушай, а ты, ну, как у тебя дела? — неожиданно спросил Сокол после очередного всратого урока. — В смысле… Всё ок? Маша, сидевшая рядом с ним в телефоне, этот самый телефон убрала и с вопросом уставилась на одноклассника, чьё поведение было неожиданным. Сокол тоже считал свои поступки и решения дикими и непродуманными, но что поделать. Случались в жизни огорчения. — Всё ок, — осторожно ответила Маша. — Супер. Другие одноклассники тоже разместились рядом, и при них задавать свой волнующий вопрос казалось Соколу не совсем правильным. Особенно при Толике, знавшем слишком много. Этот пидорас точно посчитает его полоумным или неадекватным, если уже не считает. — У меня к тебе личное дело, — после паузы неуверенно проговорил Сокол, понизив голос почти до шёпота. — Давай отойдём? — Ну, ладно. Сокол поднялся под недоумевающий взгляд пидружек Маши, засевших тоже в телефоне, и повёл Машу в другой коридор, к новому окну. Но там какую-то ерунду творили ебучие деградантки, поэтому пришлось, как дебилы, встать возле стены, напротив женского толчка. Атмосферно просто пиздец. — Слушай, э-э... Ты же много всяких фанфиков прочитала, да? — Ну, да, — неуверенно отреагировала Маша, не понимая, к чему шёл разговор. Сокол тяжело вздохнул, активно думая, как же беспалевно начать диалог, чтобы не вызвать подозрения и не выглядеть, как долбоёб со стажем. Идей, к сожалению, было не так много, и это — довольно серьёзная проблема. Сокол почувствовал внезапную дрожь в конечностях, поэтому ему пришлось в срочном порядке одну руку переместить на лямку рюкзака, а другую и вовсе запихнуть в карман штанов, чтобы не напоминать невротика и придать общему образу более непринуждённый вид. Мимо тем временем прошли школьницы, громко обсуждавшие парней и то, у кого самый огромный хуй в их классе. Заебись тема дня. — Короче, я тут хочу составить сравнительный анализ любви в литре и в фанфиках, — начал Сокол, звуча слишком уверенно для того, кто нагло врал. — И ты, как специалист, можешь мне помочь? Маша, взирая на Сокола долго, создавала впечатление очень задумавшегося человека. Она поправила рыжие пушистые волосы — очень частое её действие, а затем поджала губы — тоже очень частое. — Это тебе задание дал Владимир Александрович? — Ага, — моментально ответил Сокол, боясь покраснеть от воспоминаний, как красиво выглядел учитель в своём блядском свитере с высоким горлом. — Но я читаю слэшные фанфики… — Какая разница? Я подгоню под нормальные, — парировал Сокол. — Так… как обычно в этих фанфиках добиваются расположения ёбыря? — Ну, не то чтобы добиваются... — осторожно заговорила Маша. — Там обычно… ну, это всё по взаимному согласию, если не насилие какое-то адское. Герои сначала тупят по-страшному, а потом происходит что-то, что заставляет их осознать свои чувства. Обычно момент ревности, я думаю. Или опасности. Или они оказываются заперты в одном помещении… Сокол кивнул, лихорадочно соображая. Запереться в одном помещении — это звучит довольно неплохо, если подумать. Можно было бы подкараулить Владимира Александровича в учительской, забаррикадировать дверь и… Бред. Лучше в классе, да. Или проследить до дома… Так, это уже лютейший пиздец. — А если, ну… Там есть какие-то подкаты? Типа, подарки? Слова какие-то умные? — Ну, в омегаверсе или в фанфиках крутой альфач обычно дарит дорогие подарки. Но, если честно, это бессмысленная фигня, ведь по итогу эти подарки и не нужны вовсе. Они просто становятся лёгким предлогом для общения и разбирательства, не более. Маша болтала ещё что-то про динамику, более подробно про то, как альфач обычно пытается загладить вину, если там хуйню натворил. Она затронула тему с «выяснением отношений», когда происходил эпизод, после которого жизнь героев становилась уже абсолютно другой. Сокол не слушал её. Он понимал, что подарки — хуйня. Да всё хуйня, если так поразмыслить, даже запереться в одном пространстве. Но из всего перечня самое адекватное — это всё же злоебучие подарки, ведь они могли действительно стать поводом для более полноценного общения. Сокол до сих пор не врубался, зачем нужны все эти танцы с бубном и чего он вообще сейчас добивался. Предлог «выгнать со школы» звучал очень надуманно и максимально тупо, но это единственное, чем получалось оправдывать своё поведение. — Хорошо, а если, э-э, в сюжете жёсткий тупняк? — уточнил Сокол, хмурясь. — Типа… что тогда сподвигает героев, ну, иначе друг на друга посмотреть? Маша поднесла ладонь к подбородку, кажется, начиная чувствовать серьёзный такой подвох во всей ситуации. Главное, не оправдываться. Сука, если Сокол начнёт этим заниматься, то точно спалится, а это жесть как плохо. — Ну, значит, нужно создать определённое событие, — пожала плечами Маша. — Обычно в фанфиках, которые я читала, чувак снизу оказывался в затруднительном положении, а актив его спасал. Ну, ещё бывало, когда они вместе переживали очень эмоциональную ситуацию. Тогда возникает эта… ну, связь. Срань какая-то. Сокол прикусил щеку изнутри, осознавая, что его ситуация крайне паршивая, ведь ни он, ни Владимир Александрович не босс крутой мафии, за которым гоняется полстраны. И это, с одной стороны, было очень круто, опускало всё происходящее не до уровня мирового трындеца, а с другой… Ну вот что можно создать в уебанской школе? Канализацию испортить? Окно разбить? Посраться снова с математиком? Хуйня. Походу, придётся всё же устроить этот шлаковый марафон подарков. — Ладно, — отрезал он, отгоняя все лишние мысли. — Спасибо. — Ты серьёзно по литре делаешь? — решила поинтересоваться Маша. Она всё же пиздец как сомневалась, и это логично. Сокол бы тоже сомневался. — Ага. Спасиб. Маша хмыкнула, но спорить не стала, видимо, представляя, что правду ей всё равно не скажут, сколько бы она ни настаивала. Лишь бы, как решил Сокол, она не удумала этот диалог обсудить с пидружками, которые раскроют ей глаза. Криво улыбнувшись, Сокол развернулся и почти строевым шагом направился обратно к дноклассникам и Толику, залипавшему в телефоне. Да уж. Сравнительный анализ любви, сука. Сравнительный. Анализ. Блять. Любви. Сокол мысленно ударил себя по голове, глядя на Толика, поднявшего голову и заострившего на нём пристальное внимание. Врать Сокол умел и постоянно это дело практиковал, ни капли не раскаиваясь. Но вот, правда, пиздел он не очень хорошо как окружающим, так и себе. И это, как ни крути, большая проблема, ведь с каждым днём он всё больше сомневался, что его действия — обычная дурость, чтобы позлить учителя. И всё больше Сокол убеждался в том, что какой-то подтекст в его мотивах имелся. И вот он, этот сраный подтекст, нихерово так может испортить его славное гетеросексуальное будущее, если к нему неожиданно придёт одно маленькое, но такое печальное осознание своего дерьмового положения. Сокол, тяжело вздохнув, подсел к Толику и достал телефон, проверяя, нет ли нового уведомления. Его, конечно же, не было. «Ну и пошёл ты нахуй», — решил для себя Сокол, не считая, что сегодня Владимир, ебать в его в жопу, Александрович в своём блядском, будь он проклят, пиджаке заслуживает внимание такого прекрасного ученика, как Сокол. И да, в этом ни капли не было никакой обиды. Определённо.