Он любил драму и кофе

На следующий день, во вторник, он пришёл раньше всех — специально для того, чтобы встретить Владимира Александровича первым. Без шуток, Сокол сторожил в гордом одиночестве дверь, кусал ногти и искренне надеялся, что сейчас не заявится какой-нибудь ебливый Дима, который к херам собачьим всё испортит. Потому что на глазах у кого-то дарить коробку конфет будет очень неловко. Потому что другие обязательно зададутся вопросом, а что это такое, назовут его долбоёбом и пидорасом, а он ни черта не пидорас. Это просто... жест... доброй воли. За общение в Телеграме, протекавшее довольно продуктивно — опять же, по меркам Сокола, лелеющего каждое сообщение, отправленное учителем. Когда показался по коридору идущий с чёрной сумкой Владимир Александрович — снова в ебучем пиджаке и в свитере с высоким горлом, от которого спёрло дыхание, — то Сокол подумал, что он редкостный тупица, раз действительно пришёл в школу раньше обычного. И не просто так, а ради тупой потребности что-то подарить и вынудить классрука снова его заметить. И не в личке, где его всё равно периодически игнорили, а вживую. Это разное. Сокол тут же вскочил и с вопросом уставился на учителя, который, в свою очередь, тоже остановился — или даже замер с неясной эмоцией, не поддающейся никакому описанию. По крайней мере, у Сокола не находились слова, и он мог только бездумно пялиться на учителя и опять ощущая спонтанный подъём сил — из-за этого уже начинала болеть голова. — Владимир... Александрович! — Мне кажется, это не в твоей тенденции приходить рано, Соколов, — сухо отметил классрук, открывая дверь в кабинет. — Сегодня особенный праздник? Сокол, не двигаясь, наблюдал за тем, как Владимир Александрович входил в класс, испытывая за раз кучу самых разношёрстных чувств, и этот эмоциональный коктейль был настолько адовым, что помимо головы заболело ещё сердце. Сокол, облизнув пересохшие губы, сглотнул ком в горле, внимательно изучая, как учитель открывает сумку, достаёт оттуда ноутбук. Он следил за лицом Владимира Александровича — учитель казался крайне сосредоточенным, отчего даже брови были чуть более нахмурены, чем обычно. Губы тоже сжаты, хотя в другое время они были расслаблены. Видимо, Сокол успел достаточно хорошо изучить его мимику, чтобы прикидывать хотя бы приблизительно, в каком состоянии находился учитель. — Ты так и будешь стоять в коридоре? — уточнил Владимир Александрович. Сокол, резко встрепенувшись, стыдливо вошёл в класс и снова замер, не представляя, как преподнести... подарок? Блять, какой же просто срам. Может, ну его нахуй?.. — Ты в порядке? Нет. Нет. Он определённо не в порядке, ведь сейчас, сука, осознанно стоял возле двадцатипятилетнего мужика и планировал ему... подарить конфеты? Блять. Блять. Блять. Ему точно нужна психиатрическая помощь, он уже сходил с ума просто, сука. — Владимир Александрович... — начал Сокол и затормозил. — И? — Ну... — Что? — Я... — Сокол прокашлялся. — Что за пантомима, Константин? Сокола тут же ошпарило, словно на него вылили холодную воду, а потом знатно переебало — как если бы он наступил на раскалённый провод, будучи мокрым. Сокол шумно вздохнул, готовый мысленно застонать от безнадёжности. Господи, что с ним творилось-то, блять? Собрав всю волю в кулак, он вытащил из рюкзака коробку Рафаэлло и дрожащей рукой протянул учителю. — Что это? — Конфеты, — пояснил Сокол жутко тихо. — Они… они не отравлены, клянусь вам. Честно. Это просто… конфеты. И я… я подумал, что вы… Да блин, вы мне до сих пор не сказали, какие ваши любимые, поэтому, ну… Рафаэлло же все любят, да? — Я вижу, что это конфеты. Зачем? — Ну... просто? — Сокол пожал плечами, его уши горели, а сам он умирал от невыносимого чувства кринжа. Он пытался смотреть куда угодно, только не на Владимира Александровича — на ноутбук, на стул, на пол, на белую коробку в собственных руках, которую учитель так и не взял. Пидорас. — Это подарок. Без повода. — Без повода не бывает, — отрезал Владимир Александрович, и от этого тона Сокола пробрало до мурашек. — Ты пришёл на полчаса раньше и сторожил меня у двери, а до этого пробрался в учительскую и сотворил что-то немыслимое. Разве это естественное для тебя поведение? Сокол испуганно поднял глаза и наткнулся на дохуя изучающий взгляд, порождающий кучу новых неконтролируемых эмоций, от которых аж перехватило дыхание. Чем дольше молчание затягивалось, тем сильнее Сокол начинал думать, что Владимир Александрович видел его насквозь — каждую тупейшую мысль, каждую сумасшедшую идею, каждую надежду и фантазию. Соколу резко захотелось провалиться сквозь землю, чтобы нахуй отсюда исчезнуть. — Я не сторожил вас, — соврал он. — Я всего-то рано встал. Ну... случайно. Плохо спится в последнее время. — Случайно, — повторил Владимир Александрович и медленно протянул руку, чтобы взять коробку. Он разглядывал её так пристально, словно это была ядерка или оружие биологического характера, которое с лёгкостью способно выкосить целое поселение. — Рафаэлло, значит. — Ага. — Они дорогие. Ты у родителей выпросил? — Э-э-э, нет. На карманные. Он готов был потратить хоть все свои немногочисленные деньги, готов был даже прекратить донатить в помойную Лигу Легенд, чтобы покупать сраные конфеты, если бы это означало, что Владимир Александрович станет к нему чуточку... мягче? Если улыбнётся? Хуй знает. Легче к чертям сдохнуть, чем пытаться разбираться в этом челлендже. Учитель, повертев коробку, открыл её и протянул конфету Соколу, с недоумением взявшему Рафаэлло. Это какая-то проверка? Типа... он так не хотел повторять судьбу информатика, что теперь ко всему относился с подозрением? Вот срань. Сокол уже успел пожалеть про свой прокол с ебучим слабительным. Не надо было этого делать, не надо... А с другой стороны, общался бы сейчас учитель с ним в личке? Почему-то Сокол думал, что нет. Нихера. — Попробуй, — сказал Владимир Александрович и улыбнулся кончиками губ. Сокол сначала похолодел, а потом по телу пробежал такой жар, что он задержал дыхание, не в силах оторваться от лица учителя, от острых черт, вызывавших внутри уже не бурю, а целое торнадо — Сокол готов был поклясться, что воспроизведёт их по памяти. Свитер с высоким горлом обтягивал бледную шею Владимира Александровича, и Сокол поймал себя на том, что к ебеням потонул в этих сучьих деталях, не дающих покоя ни на минуту. А ещё эта блядотная улыбка... Господи, за что ты так жесток? — Ну же, Константин, — настоял учитель. — Или ты снова решил устроить свою игру? Может быть, ты и Александру Павловичу планируешь преподнести такой «подарок»? — с невыносимо раздражающим сарказмом поинтересовался Владимир Александрович. — Знаешь ли, это могло стать уголовным делом, если бы из-за тебя он находился на грани жизни и смерти. Сокол, держа конфету, озадаченно воззрился на Владимира Александровича, не понимая, что это: угроза или… издевательство? Он медленно, неотрывно глядя на учителя, развернул конфету, тут же посыпавшуюся кокосовой стружкой, и засунул её в рот. — Знаю, — выдохнул Сокол, чувствуя, как Рафаэлло тает во рту, превращаясь в приторно-сладкое нечто, которое сейчас казалось абсолютно безвкусным. Он не знал, к чему этот странный прикол с конфетой, если он физически не смог бы никак отравить упакованные сладости — даже если бы очень хотел. Всё равно это получилось бы дохуя палевно, а он не настолько отчаявшийся дегенерат. Это сто процентов издевательство, блять. Этот чмырь прикалывался над ним, сука, он… Сокол сглотнул, наблюдая, как Владимир Александрович потянулся за второй конфетой из коробки, будто они устроили тут трапезу, и в любой момент сейчас не могли войти злоебучие одноклассники и всё похерить. Владимир Александрович, распаковав конфету, поднёс её ко рту, и Сокол залип на этом движении, не решаясь поднять глаза. Он невольно сконцентрировался на губах, которые были вечно сжаты в тонкую линию и манили так сильно, что хотелось… что-то сделать, чтобы разрушить очередной уебанский барьер. Сейчас эти губы сомкнулись вокруг белого шарика с кокосовой присыпкой, и Соколу почудилось, что у него внутри что-то оборвалось, когда в голову полезли стрёмные, даже пошлые картинки. — Неплохо, — прокомментировал Владимир Александрович, прожевав. — Но ты не ответил на вопрос, Соколов. — На какой? — тупо переспросил тот, всё ещё находясь в прострации. Владимир Александрович, сука такая, закатил глаза, выглядя до пизды пафосным. И горячим. Блять. Блять. Блять. — Я спросил, зачем, — терпеливо пояснил классрук. — Зачем ты пришёл раньше и купил конфеты? — Я не… — Ты не приходил? — перебил Владимир Александрович, смотря на наручные часы. — Или не покупал конфеты? Больше конкретики и описательной части, Константин, ты сдаёшь литературу. Сокол дёрнулся, будто его снова ударили током. Знатно так ебанули даже, ибо ощущения всё же мразотные. Он открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь очередную беспонтовую чушь, но нихуя не получилось. Реально. Что он мог сказать? Что у него какой-то ебанутый гиперфикс на этом пидорасе? Или что ему впервые нравится с кем-то общаться и в реальности, и в интернете? Что он готов всю ночь не спать, лишь бы переписываться с Владимиром Александровичем — собственным учителем, — даже если это будет односторонний диалог? Монолог Чацкого. Или, может быть, стоило сказать, как Соколу нравится этот ебливый голос, который произносит его имя? Не фамилию, а именно имя, отчего каждый раз хочется выть в подушку? Может быть, поведать и вовсе о том, что Сокол готов проверять телефон каждые пять минут, надеясь увидеть уведомление от Владимира Александровича? Что он ради него эти самые уведомления вообще включил, а всех остальных нахуй вырубил, чтобы не отвлекаться на ненужную парашу? Или что Сокол готов пойти на всё, лишь бы этот человек просто посмотрел на него дольше трёх секунд? Даже прикол со слабительным был организован ради внимания, а не ради того, чтобы осознанно навредить. Сокол не жаждал его увольнения. Он мечтал узнать его поближе. Докоснуться до кожи и почувствовать её текстуру, теплоту или холод. Сокол не сомневался, что руки у Владимира Александровича всегда были холодные. Ёбанный в рот. — Я просто подумал, что вам будет приятно, — выдавил Сокол, ненавидя себя за то, как жалко и никчёмно это прозвучало. — И всё. Правда, Владимир Александрович. Просто... — Просто что? — Учитель сделал шаг ближе, и Сокол почувствовал парфюм — какой-то терпкий, с нотками дерева и цитруса, от которого реально, сука, подкосились ноги. — Хочешь, чтобы я тебе поверил? После того, как ты чуть не угробил моего коллегу, после твоих выкрутасов на уроках, действий и преследований в интернете? — Я не преследую! — вырвалось у Сокола слишком громко. — И вы сами отвечаете мне. — Иногда, — поправил Владимир Александрович. — Иногда мне и правда становится интересно, Соколов, что у тебя в голове. Твои сообщения — это какой-то поток сознания, который невозможно предугадать, — задумчиво отозвался учитель, отходя назад и кладя коробку конфет в шкафчик под столом — подальше от всех, чтобы никто не видел. — Но это не значит, что я должен принимать от тебя подарки. Это неэтично. — А брать за подбородок это этично? — Пожалуйста, не начинай снова. — Боитесь, что в любую секунду сюда придут и застанут нас в таком неэтичном положении? — спросил язвительно Сокол, нахмурившись. — В чём ваша причина отказа от подарка? Или, не знаю, от репетиторства? Разве вам не выгодно, чтобы я сдал нормально? Разве вам не нужны деньги? Владимир Александрович медленно, очень медленно поправил свои книги на столе, организовывая рабочую зону. В кабинете повисла такая тишина, что Сокол слышал, как в висках пульсирует кровь, а сердце ебашит так, словно он на физре наворачивал километражи. Учитель обратил на него внимание, и взгляд у него оказался... странным. — Ты прав, Константин, — сказал он тихо. — Деньги нужны всем. И репетиторство с тобой — это, наверное, было бы выгодно. Но есть вещи, которые дороже денег. — И что же? — Спокойствие, — просто ответил Владимир Александрович. Сокол, нахмурившись сильнее, не врубался ровным счётом нихуя. Он видел перед собой взрослого, красивого мужика, у которого, блять, всё в жизни должно быть просто замечательно. Какое, нахер, спокойствие? Чё за пиздёжь чистой воды? — Чего? — Я думаю, на этом можно закончить. Садись на своё место, Соколов — Владимир Александрович взял кружку, стоявшую на столе. — И не стоит больше делать такие подарки. — Потому что это «неэтично»? Но многие дарят учителям подарки, это знак признательности типа. — Да, ты абсолютно прав, Константин. Но я не хочу к этому привыкать. Он обошёл недоумевающего ученика и вышел в коридор, где поздоровался, кажется, с одноклассниками Сокола. Или с коллегами. На это было так насрать в данную минуту, ведь всё, что Сокола действительно волновало, — это слова учителя. Что значит «привыкать»? — Ого, — отреагировал Дима, когда вошёл в класс и увидел одноклассника. — Что за праздник? — Завались нахер, блять, тупица. Сокол направился к своей парте, пытаясь сосредоточиться на реальности, но нихуя не получалось. Он косо глянул на Диму, обустраивавшего своё место, чувствуя к нему неожиданно сильное раздражение. «Но я не хочу к этому привыкать», — тут же промелькнуло в голове. К чему, сука, «к этому»? К конфетам? К тупым сообщениям в Телеграме? Или к тому, что Сокол мог в любой момент выкинуть какую-то лютейшую херню? И, срань господня, почему от этих слов так разносило в щепки? В смысле... это звучало как-то по-особенному обнадёживающе, и Сокол спонтанно решил, что эти слова как... приглашение не останавливаться? Он откинулся на стул, наблюдая за тем, как в класс зашли Виктория и Хаким, общающиеся между собой так, словно они были пидружками. Затем и вовсе пожаловали Маша с Кристиной и Никой, и все втроём одинаково удивлённо глянули на Сокола. Да уж. Пизда покатилась по кочкам. Класс постепенно заполнялся одноклассниками — время уже близилось к звонку. Вернулся даже Владимир Александрович в своём таком же охуенном образе и сразу засел за ноутбук. Сокол вдруг резко выдохнул, когда рядом сел Толик, понимая, что сейчас в ближайшее время снова придётся сдерживать свои ебанутые порывы не пялиться на учителя и не заслушиваться его голосом. Но с каждым разом это становилось всё тяжелее и тяжелее. Наверное, это просто стресс. Обычный, самый непримечательный стресс, ха-ха... «Ты долбоёб. Реально. Полный, конченый, ебучий долбоёб», — сказал Сокол себе, когда прозвенел звонок, и Владимир Александрович, привычно сохраняя серьёзное выражение лица, поднялся, приветствуя учеников. Блять. Какой же он всё-таки горячий уёбок.

***

Сокол смотрел в зеркало, пока сжимал раковину так сильно, что заболели пальцы. Весь суматошный вторник прошёл как в тумане — как и понедельник, и Сокол не понимал, что с этим делать, как быть, существовать и вернуться в прежнее состояние, когда всё ещё было нормально. Он полагал, что дома ему полегчает, но дома стало хуже. Сокол поправил выбившуюся прядь, ощущая себя выблядком, поломанным уёбищем, творящим сущую дичь, однако и не творить её не получалось. Он просто оказался в лютейшей такой пизде, в клетке, где каждая мысль снова и снова возвращалась к одному и тому же человеку. Это пугало. Сука. Сокол плеснул себе на разгорячённое лицо холодную воду в надежде, что это хотя бы чуть-чуть отрезвит от порочных мыслей, вновь и вновь отвлекающих от жизни. От каких-либо дел. От всего. Он не врубался, что с ним творилось. Не понимал, почему мозги только и думали о Владимире Александровиче, представляя всякую хуйню. Тело тоже реагировало на него, особенно когда тот находился до пизды близко. Сокол словно каждый раз ловил горячку… или любую другую болезнь, из-за чего стремительно повышалась температура. В конце концов, вчера у него и вовсе встало на учителя, и это, блять, было за гранью. Сокол ещё раз плеснул на себя воду, не успокаиваясь ни на секунду. Он посмотрел на телефон, проверил уведомления — их не оказалось, и схватился за голову, стиснув зубы до боли. Его жутко расстраивало, что ему не писали. Сокол хотел, чтобы Владимир Александрович сам что-то предложил, сам проявил… инициативу, хотя это тупизм мирового масштаба. Блять, какой же просто тупизм. С хуя ли взрослый мужик вообще будет писать? Нахер ему этим заниматься? Он же не долбоёб. А Сокол долбоёб. У них разная полярность. Он нервно выдохнул, вновь глядя на себя в зеркале. Он ведь даже не… красивый, чтобы на него обращали внимание. А Владимир Александрович красивый, поэтому не зацикливаться на нём сложно. Но учитель никогда не посмотрит на него с каким-то интересом, никогда не захочет провести время или пообщаться более лично. Как друзья, да. Как… Сокол сильнее сжал раковину, слыша собственное бешеное сердцебиение и ненавидя свои вечно растрёпанные волосы, которые не укладывались ни в какую причёску. Он ненавидел глаза, ненавидел рот, вечно несущий лютую хуйню, когда рядом находился Владимир Александрович, ненавидел мозги, ненавидел тело... Он вообще всё в себе ненавидел. Сокол вновь покосился на телефон, искренне желая написать о своих эмоциях Владимиру Александровичу, но это так нелепо, нахера учителю подобная инфа? Что он с ней будет делать? Это просто бессмысленные, никому не всравшиеся сопли, блять. Он посчитает его дебилом. Он уже считает его дебилом: нестабильным, неадекватным, ебанутым, ущербным, бездарным, опасным, уёбским... — Костя, у тебя всё хорошо? — раздался голос мамы, и Сокол дрогнул, тут же выключив воду. — Д... Да! Я в норме. — Точно? — Ага. Сокол, умывшись и вытерев руки полотенцем, выбрался из ванны и встретился лицом к лицу с мамой. Вот же блять, она точно почувствует подвох. Эльвира Игоревна потянула ладонь ко лбу Сокола и слегка нахмурилась, кажется, сделав какие-то свои выводы. Это не сулило ничего хорошего. — У тебя не болит голова? — спросила она. — Нет. — Ты какой-то бледный. — Она всмотрелась в его лицо. — Есть хочешь? Можем заказать роллы или пиццу. — Потом. — Ладно. А уроки сделал? Сокол закатил глаза, раздражаясь из-за дурацких расспросов. Он уже был достаточно взрослым, чтобы самостоятельно выбирать, когда пора делать уроки, а когда можно попинать хуи. Да и объективно, ему сейчас совершенно похуй на домашку. Его волновал только блядский классрук. Хотя домашку по его предметам сделать всё же стоило... — Нет ещё. — Репетитора тоже не искал? — уточнила мама. — Уже скоро сентябрь заканчивается, Кость. — Я знаю. — Ну и? «Хуи, блять», — мысленно огрызнулся Сокол, закатывая глаза. Он выдавил из себя подобие улыбки, быстрее удаляясь в комнату — подальше от всякой херни, которая сейчас совершенно не к месту. — Я всё сделаю, правда, — сказал он напоследок и закрыл дверь, грубо прерывая дальнейший диалог. Настоящий детский сад, не иначе. Сокол повалился на кровать, размышляя над тем, чтобы подарить Владимиру Александровичу новую приколямбу. Может, игрушку с котиком? Канцелярию? Блокнот? Пенал? Соколу казалось это хорошей идеей, ведь учитель явно любил кошаков, раз у него был этот самый кошак, который до кучи стоял на аве. А не будет ли это выглядеть слишком странно?.. Бля-ять, сто процентов будет. Сокол перевернулся на спину, открыл мессенджер, натыкаясь на сообщение от Маши и Ворона, но не от Владимира Александровича, выключил телефон и уставился в потолок. Как же Сокол хотел увидеть учителя в домашней одежде. За домашними делами. С его котом. Наверное, он любит его, гладит постоянно, сюсюкается и спит вместе. Сокол тоже хотел этого. Он вновь потянулся за телефоном, открыл Телеграм и уставился на диалог с Владимиром Александровичем. Последнее сообщение от него было ещё вчера: короткое «Ок» в ответ на какой-то очередной бред о баклажанах. Пиздец. Во вчерашнюю чебупиццу точно что-то подмешали, раз он осознанно раздумывал прямо в чате с учителем, что баклажаны — это ягода, и технически, если положить его в чай, это будет ягодный чай, а не суп. Сокол тяжело вздохнул, и пальцы сами потянулись написать очередной неконтролируемый высер: @sokol_xer — Кот в кармане не скучает, Ключи тихо охраняет. Чтобы помнили всегда: У кота есть ты, о да. — Владимир Александрович, а у вас есть что-то кошачье? Ну типа брелок? Тетрадка? «Господи, урони ядерку на этот дом», — поразмыслил Сокол и ударил себя по лицу. Эта прокля́тая жизнь совсем ничему его не учила.

***

Он делал что-то не то. Он совершал огромную ошибку. Его могли обвинить в ужасных вещах и посадить, если он не остановится. Нужно прекратить… Владимир, прислонившись спиной к кровати, вцепился в волосы и с ужасом уставился на пол, пытаясь собраться и вернуться к работе. Спойлер: не получалось. После того, как его ученик отправил очередное абсурдное сообщение, Владимир, пролистнув переписку, неожиданно понял, что крупно облажался, ведь он осознанно отвечал тому, кто донимал его на работе, дарил подарки, смотрел… не как ученик на учителя. Он осознанно реагировал на человека, несовершеннолетнего, который сделал ему комплимент и поцеловал. Владимир сильнее впился ногтями в кожу, пока Черныш, обтираясь о его ноги, мурчал и трогал лапкой, привлекая к себе внимание. К сожалению, это совсем не успокаивало, даже мешало, и Владимир, поджав губы, опустил голову на колени, надеясь справиться с подступающей паникой, от которой заворотило. Он ведь даже не желал отвечать. Он ведь… Нарушал личные границы, брал его за подбородок, провоцировал ради неясных целей… Сам сподвиг Соколова ко всем действиям. Владимир не понимал себя и то, что делал. Он не хотел. Правда, совсем не хотел. Однако рядом с этим хаотичным человеком иначе не получалось: ни здраво мыслить, ни нарушать банально личное пространство. Владимир знал, что это неправильно. Боже, он мог поклясться всем, что искренне сожалел о каждом взгляде, слове, времени, проведённом наедине. Владимир ещё сильнее сжал волосы у корней, отчего боль тонкими иглами пробежала по коже головы, — к сожалению, это не помогало прогнать навязчивые мысли, с каждой секундой набирающие обороты. Черныш, не понимая человеческих терзаний, запрыгнул на кровать и ткнулся мокрым носом в руку, затем вовсе начал облизывать чёрные пряди, и Владимир рассеянно отстранился и погладил кота, чтобы тот прекратил. По крайней мере, хотя бы сейчас, когда он был занят. Когда размышлял о том, что он взрослый человек, который должен быть примером, авторитетом, просто учителем, а не… А не что? Владимир, горько усмехнувшись, прислонил ладонь ко лбу, не в силах объяснить себе, почему действительно интересовался тем, что ещё этот Соколов выкинет; почему ждал сообщения, удивляющие каждый раз своей несуразностью. Это же глупо. Чёрт возьми, всё происходящее — совершенно нелепо, и уже сейчас стоило рассказать обо всём отцу Соколова, чтобы тот наконец-то предпринял меры и научил сына простейшей коммуникации с учителем. И потом… потом обязательно станет всё стабильно. Снова будут привычные опоздания, жизнь вернётся в знакомое русло: без настойчивого внимания, сообщений, неожиданных подарков, комплиментов… Всё станет предсказуемо. И скучно. Одиноко. Черныш мяукнул, и Владимир машинально почесал его за ухом. Кот довольно зажмурился и быстро спрыгнул на пол, урча, как маленький трактор. — Со мной всё в порядке, — спонтанно произнёс Владимир. — Я в порядке, правда. Черныш, посидев с человеком ещё немного, устал от него и ушёл на кухню, виляя хвостом, и Владимир резко ощутил себя преданным. И брошенным. Он точно не в порядке. Владимир сглотнул ком в горле и спонтанно потянулся к телефону, лежащему на кровати, ожидая, что там будет ещё одно сообщение. Его не было. Досадно. Владимир, стиснув зубы, открыл чат, хотя мозг буквально кричал о том, что это — последняя черта, за которой идёт только бездна. Нужно написать, что завтра они пойдут к директору. Нужно написать, что теперь общаться они могут только по деловым вопросам. Нужно наконец-то установить границы, чтобы его не трогали по пустякам, чтобы не пытались с ним подружиться, залезть в душу. Владимиру не нравилось, когда ему диктовали правила, когда он кого-то интересовал. Он привык быть незаметным. Но он совсем не привык к тому, когда ему давали что-то на безвозмездной основе. И когда так настойчиво пытались выяснить, что ему по душе и чем он живёт. Ничем. Вот забава. Владимир, несколько минут потупив в экран, медленно моргнул и напечатал ответ: @averad — Зачем тебе эта информация? @sokol_xer — Прост. Подумал, может, вы коллекционируете чёт этакое — У вас же кот есть типа — Круто типа Владимир замер, коря себя за то, что даже сейчас не мог прервать бессмысленную болтовню, выходящую за рамки приличия и нормы. Ему нужно всего лишь прекратить и не подыгрывать, остановиться. Игнорировать, как делают все нормальные учителя. Как будто нормальные учителя думают каждый день о суициде, от которого останавливают лишь кот и вина перед ним. Как будто нормальные учителя в его года занимаются ерундой, постоянно рефлексируют и не знают, кем быть по жизни. Как будто нормальные люди вообще пошли бы в учителя. Пальцы потянулись к экрану, выстукивая ответ, прежде чем мозг успел включить защитные механизмы: @averad — Это неуместно. @sokol_xer — А что уместно? — Скажите, и я сделаю — Я всё сделаю, Владимир Александрович Владимир смотрел на эти нелепые сообщения, прекрасно осознавая, насколько они проблематичные и двусмысленные. Каждая строчка буквально кричала, чтобы он взял и ответил: «Прекрати писать. Прекрати приходить раньше. Прекрати дарить подарки. Прекрати смотреть на меня. Прекрати трогать. Прекрати донимать». Он должен был поставить точку, пока не стало слишком поздно. Но вместо этого он написал: @averad — Не надо разбрасываться такими громкими словами. Это опасно. @sokol_xer — Что именно? @averad — Я не хочу ничего обсуждать. Спокойной ночи. @sokol_xer — Кстати, я видел в тикитоке, как люди котов хлопают по попе. Черныш любит такое? @averad — Я повторяю ещё раз: спокойной ночи. @sokol_xer — Пффффффффффффффффффф — Ацтой (((((((((((((( — Ну короче если он любит всё же, то похлопайте пж Владимир перечитал это недоразумение со скобочками и выключил телефон, раздражённо закатывая глаза. Черныш тем временем уже вернулся в комнату, запрыгнул на кровать и устроился на подушке, положив на неё голову. Замечательно. Владимир часто думал, что котом быть намного приятнее, чем человеком, особенно когда попадаешься в руки хорошему хозяину. Когда ты кот, то единственное, что тебя волнует, это еда. И чистый лоток. А когда ты человек, то каждая секунда проживается в жуткой тревожности и с обилием мыслей, от которых мозг кипел. И если раньше Владимир ощущал себя уставшим, то теперь смертельно уставшим. Вымотавшимся. И вместе с тем почему-то заинтересованным. Конечно, всё происходящее было неправильным и диким, ужасным по своей сути и крайне неэтичным. Конечно, Владимир не собирался как-либо грубо посылать Соколова, переходить границы в общении или идти к директору и, как маленький ребёнок, жаловаться на весь этот бедлам. Конечно, ему не нравилось, что его трогали по вечерам. Или на уроках. Или даже на переменах. Но чётко сказать «нет» и расставить злополучные границы Владимир тоже не мог. Точнее, пока не собирался, ведь загвоздка всей этой глупой ситуации заключалась в том, что он, быстро привыкнув к шуму, вытягивавшему из скорлупы, уже не так сильно хотел от него отказаться. И это, как ни крути, довольно иронично.