Он любил драму и кофе

Был четверг, предпоследний урок математики, и Сокол глядел, как Харитон Серафимович общался с Владимиром Александровичем. Классрук со скрещенными руками смотрел на треснутую парту и со смирением выслушивал очередное недовольство старого пердуна. Бесспорно, ситуация была пиздецовой — и это мягко сказано. А ещё, на удивление, к этому не причастен сам Сокол, у которого что на прошлой неделе, что на этой совсем не было никаких сил устраивать цирковые представления. Даже на уроках русского и литературы он не высовывался, стараясь не отсвечивать и не подавать Толику и Маше новые причины для того, чтобы поймать его за жопу и допытаться до правды. На самом деле, Сокол заметил, что стало вообще как-то слишком уныло. Да, он по-прежнему мог общаться с Владимиром Александровичем. Да, он по-прежнему мог вести себя так, как на второй неделе обучения в сентябре. Да, он бы мог воротить какую-то полнейшую херню, сыпать слабительное, ненавидеть окружающих людей, тем более информатика, полного чмошника без мозгов и с мизерным процентом привлекательности, но силы отсутствовали. Не хотелось ничего делать, не хотелось играть в Лигу, не хотелось чебупиццу, не хотелось думать — особенно не хотелось думать, ведь мозг уже просто взрывался от каждодневных уничтожительных мыслей без возможности от них избавиться. Сокол просыпался с мыслью, что он чмо. И засыпал с мыслью, что он чмо. Целый день он только и размышлял о том, какое же он чмо, которое нужно изолировать от общества. И в этом потоке лишь изредка переписка с Владимиром Александровичем помогала на некоторое мгновение отвлечься от собственного потока говна в башке. Хотя даже здесь Сокол старался не написывать учителю, не нервировать его и не трогать лишний раз. Было печально осознавать, что он как будто разом потерял весь смысл и теперь цеплялся за жалкие крохи этой беспонтовой хуйни под названием жизнь. Конечно, Сокол не собирался в здравом рассудке ничего с собой делать, пускай ночью на него накатывало такое состояние. Просто... всё происходящее было слишком тяжёлым для Сокола, катавшегося на эмоциональных качелях. — Так вы считаете, это адекватно, Владимир Александрович? — уточнил пассивно-агрессивно Харитон Серафимович, выглядя как прилизанное уёбище без мозгов. Позади него, на доске, висел листок бумаги, где говорилось, что за любое упоминание «сикс севен» будет наказание. Пф. — Нет, — просто ответил классрук, поворачивая голову к Онисиму и Виктору. — Каким образом вы вообще это сделали? — Да это он! — крикнул Виктор быдловатым тоном, указывая на хмурого Онисима, с ненавистью глядевшего на Виктора. — Нехер было мать мою поносить! — Да ты ведь просто клоун, — улыбнулся Онисим, явно ни капли не раскаиваясь. — А я лишь говорю правду. — Вот видите! — обиженно прокомментировал Виктор. — Вот!.. Честно признаться, было до сих пор удивительно, как Онисим кинул на прогиб пухлого Виктора, весившего… Ну, прилично. Точнее, он даже не кинул — Сокол, уткнувшись в телефон, за всем действом не следил, — но поднял голову тогда, когда уже парта к ебеням была сломана, а Витя лежал в этой трэшанине и стонал от боли. Да, это был, несомненно, лютейший пиздец, усиливавший уровень пиздецовости тем, что вся эта адская хуйня поддерживалась криками дноклассников, которые зачем-то ещё снимали всё на камеру. Сокол уже предвкушал, как при листании ТикТока ему попадётся эта поебота. — У вас никакой дисциплины, Владимир Александрович, — фыркнул учитель математики. — Абсолютно никакой. — Они находились в вашем классе, Харитон Серафимович, — мягко поддел Владимир Александрович, никак не изменившись в лице. — Потому что сейчас должен быть мой урок, — вспыхнул Харитон Серафимович, и на его недовольной морде появились красные пятна. — И на перемене ваши ученики устроили драку! Вы вообще понимаете, что теперь скажет директор? Сокол лениво перевёл взгляд на разбитую парту — первый ряд возле окна, да уж. Щепки, отколотый кусок дерева, жалкие остатки чьей-то ручки — кажется, Виктор в своём недолгом полёте уронил чужой пенал. Затем он перевёл внимание на Владимира Александровича, чувствуя в груди такую невыносимую тоску, что хотелось просто встать и обнять, даже если после его пошлют нахуй. Он был без пиджака, только в чёрной кофте с высоким горлом, и это — ещё более адский пиздец, чем пиджак. Сокол не знал, как у него получалось соображать, когда перед ним... существовал этот человек... блять... — Полагаю, ничего хорошего, — равнодушно отозвался Владимир Александрович. Сокол мог поклясться, что в этот миг классрук покосился на него — он буквально поймал учительский взгляд и тут же покраснел, сжав пальцы в кулак. Боже. Боже. Впрочем, это не продлилось долго — уже через пару секунд классрук вернулся к насущной проблеме. — Вы должны вызвать их родителей. — Я в курсе, — парировал Владимир Александрович. — Онисим, Виктор, после урока ко мне в класс. Ещё что-то, Харитон Серафимович? Виктор, стоявший теперь с багровым лицом и точно отбитым боком, закатил глаза. Онисим же вовсе предпочёл на эту нравоучительную беседу забить хуй, поэтому он загадочно, как Понасенков из мемов, пялился в окно. Сокол не сомневался, что этот типарь мог спокойно прийти в любой день с автоматом и перестрелять здесь всех нахер. — Я требую, чтобы они оба были наказаны, — процедил Харитон Серафимович. — И я буду присутствовать на встрече с директором. — Хорошо, я сообщу, когда их родители придут. — Замечательно. — Воистину чудесно, — прокомментировал Владимир Александрович, и Сокол не сдержался от смешка. — В любом случае у вас урок, Харитон Серафимович. Как и у меня. — И как вы прикажете проводить урок в таком бедламе? — В другом классе, — рандомно предложил Владимир Александрович. — Я не сомневаюсь, что вы, грамотный и компетентный специалист, сможете найти решение. Сокол прикрыл рот, пряча появившуюся улыбку. Он ощущал лютейший напряг между учителями, и это было очень иронично, учитывая, что они вели дисциплины, ровно противоположные друг другу. Ну и по характеру что Владимир Александрович, что Харитон Серафимович тоже являлись людьми разными, и они с трудом уживались в одном пространстве. Сокол до сих пор помнил тот конфликтный случай, когда математик наезжал на классрука. Сейчас он тоже наезжал, и Владимир Александрович отвечал, причём с такой читаемой язвительностью, что это забавляло. Хотя, несомненно, Сокол ощущал больше злость, нежели веселье, от того, что математик поносил классрука и считал его уебаном последним. Это был кошмар полнейший, ведь во всей школе самым адекватным являлся именно Владимир Александрович и никто, сука, больше. Самым лучшим был именно Владимир Александрович. Самым горячим был именно он. Самым красивым. Самым крутым. Самым пиздатым. Самым-самым... Раздался звонок, и математик, вступив с учителем русского в очередной мини-конфликт, поправил галстук. Какой же пафосный еблан. Он наверняка сам себе отсасывал и на себя в зеркале дрочил. — Я буду ждать от вас ответа, Владимир Александрович, — строго сказал Харитон Серафимович. — Хорошо. Благодарю. — Он обратился к классу: — Не натворите новых дел, пожалуйста. Владимир Александрович покинул кабинет, а математик, став ещё более злым, как обезьяна, у которой украли заветный банан, посмотрел на одиннадцатый класс с такой ненавистью, словно собравшиеся здесь подростки вырезали у него всю семью. Если она у него, конечно, имелась, ибо с такими кончеными заскоками и с таким сучьим характером Харитон Серафимович мог иметь только профилактический хуй в жопе. — На следующем уроке будет контрольная, — процедил он так медленно, словно хуй уже был не только в жопе, но и во рту. — А сейчас выходите в коридор. Все зашумели, начали собирать уже разложенные вещи. Сокол тоже затолкал свою немногочисленную канцелярию в рюкзак, искренне желая свалить и не ждать, когда найдут подходящий кабинет. Он ведь мог вполне легально уйти, сослаться на хуёвое самочувствие. В конце концов, он уже давно думал о том, чтобы заболеть и хотя бы недельку не посещать школу. Это было бы божественно. И досадно, ведь тогда он не сможет любоваться Владимиром Александровичем. Дай Бог, у него получится писать, если только учитель не будет игнорировать. — Ты идёшь? — уточнил Толик, когда Сокол застрял на месте, уставившись на учебники. — Да-да, иду. Он закрыл рюкзак и последовал за Толиком, выходя из класса чуть ли не самым последним. Сокол сел на лавочку, ожидая, когда математик вернётся и скажет, куда им теперь идти. В глубине души он надеялся, что Харитон Серафимович наебнётся на лестнице, ведь тогда наступит долгожданная благодать в виде заветной тишины и спокойствия от математики... Сокол, вздохнув, взял телефон в тот самый момент, когда ему пришло уведомление. От Владимира Александровича. @averad — Останься после «России». Нужно обсудить несколько моментов. Сердце тут же пропустило удар, потом ещё один, а затем вообще перестало работать в нормальном ритме, перейдя в режим «ебать, что происходило». Сокол машинально зажал телефон в руке, даже ладони мгновенно стали влажными. Владимир Александрович что, реально написал? Сам? Первый? Это оказалось настолько неожиданным событием, что мозг отказывался обрабатывать информацию. Обычно Сокол инициировал переписку, задавал тупые и навязчивые вопросы, а тут... Блять. Он попросил остаться. Он сказал остаться в классе. Обсудить несколько моментов. Только вот каких моментов? Сокол лихорадочно перебирал в голове все свои действия за последние дни: не шалил, не выёбывался, не подставлял никого, не сыпал слабительное, даже на уроках молчал и никого не провоцировал. Он был идеальным, мать его, паинькой. Так зачем? А вдруг это что-то плохое? Вдруг Владимир Александрович собирался сказать, что ему надоела их переписка и её нужно прекратить? Или что Сокол вёл себя подозрительно? Или что он вообще раздражал? К горлу подступил тошнотворный ком. Он перечитывал сообщение, застряв в одной позе, как изваяние, до сих пор не веря, что это реально. Что это не шутка и не розыгрыш, что это правда. Сокол так погрузился в свои мысли, что не заметил, как пришёл математик. Он даже не заметил, как прошли жалкие остатки урока. Он ничего не заметил. Единственное, что его волновало — это сообщение, которое одновременно пугало и давало маленькую надежду.

***

— В чём была мотивация ломать парту? — уточнил Владимир, глядя на сидевших на первом ряду Виктора и Онисима. Перед этим диалогом ему пришлось выпить как минимум одну кружку кофе и ещё одну — взять с собой. От всей шумихи так болела голова, что Владимир не понимал, на какой силе воли вообще функционировал. Каждое столкновение с конкретным коллегой выбивало его из равновесия, и дело вовсе не в том, что этот человек его как-либо обижал. Вовсе нет. Харитон Серафимович искренне раздражал Владимира что в школьные года, что сейчас. Забавно, что характер данного субъекта не менялся даже спустя года, а становился лишь хуже. — Он спровоцировал, — ответил Онисим. — Я никого не провоцировал! — взвился Виктор, хмуря густые, неаккуратные брови. — Это он мать мою… — Я помню, — перебил Владимир. — То, что сказал Онисим, не красит ни его, ни тебя, Виктор. Но парту сломали вы оба. — Он первый начал! — не унимался Виктор, указывая дрожащей рукой на соседа. — А ты — второй, — без тени сарказма заметил Владимир. — И оба закончили. Поэтому ответственность — обоюдная. — Он маму мою назвал… — Виктор запнулся, сглотнул, его лицо побагровело ещё сильнее. — Шлюхой назвал, Владимир Александрович. Онисим хмыкнул, откинулся на спинку стула и уставился в потолок с максимально высокомерным видом. Владимир перевёл взгляд с одного на другого, задержал его на пару секунд дольше на Онисиме и сделал глоток кофе — горького, невзирая на четыре ложки сахара. Он с самого начала понял, что Онисим в этом классе — очень проблемный подросток, даже проблемнее Соколова. Но Владимир надеялся на благоразумие этого человека — на худой конец, на благоразумие его брата. Видимо, надежда умирала последней. — И зачем ты это сделал? — поинтересовался Владимир, обращаясь к Онисиму. — А почему нет? — Ты зае… — Виктор дёрнулся, но тут же сел обратно, сжав массивные кулаки на коленях. — Словами, пожалуйста, — попросил Владимир. Он поставил кружку на стол и сложил перед собой руки. — Онисим, ты понимаешь, что это оскорбление достоинства человека? — Он первый начал, — безмятежно повторил Онисим. — С какого перепугу?! — Виктор чуть не подскочил. Опять. — Не надо отправлять меня в психушку и называть психом. — Онисим фыркнул. — Хотя зачем я это говорю? Ты же тупой. Тебе хватает извилин только дойти до холодильника, лол. — Онисим, прекрати, — оборвал Владимир. — Виктор, ты тоже прекрати. Будьте любезны все свои недовольства решать без применения силы, в противном случае вы оба будете на учёте. Сомневаюсь, что вам это нужно. Или вашим родителям. Виктор замолчал, тяжело дыша и глядя в парту. Онисим же нарочито раздражённо закатил глаза, показывая своё полное пренебрежение к словам учителя. Ясно, придётся разговаривать с Мирославом. — Родители придут завтра к четырём, — продолжил Владимир.  — Отлично, — буркнул Онисим. — Круто, — произнёс Виктор. — Вы оба свободны. Можете садиться на свои места. Виктор, не теряя ни минуты, поднялся первым. Он бросил на Онисима взгляд, полный такой искренней ненависти, что её хватило бы, чтобы убить человека прямо здесь. Испепелить его до костей. Тем не менее, Виктор ничего больше не сказал, а просто выдохнул, развернулся и прошёл к своей парте. Владимир не сомневался, что мысленно его ученик желал всем окружающим всего самого худшего. Онисим же, в противовес Виктору, встал более неторопливо и поправил воротник рубашки, галстук, будто собирался на красную дорожку. На Владимира он даже не соизволил посмотреть — и даже не из отсутствия уважения, хотя это тоже играло роль, а скорее из абсолютной уверенности, что ничего ему за этот проступок не будет. Весьма логично, учитывая, что его родители работали в компании, спонсирующей школу. Владимир, проверив время, тяжело вздохнул. До начала урока — или точнее, пародии на урок — оставалось чуть меньше пяти минут. Конечно, курс «Россия — мои горизонты» был немного лучше, чем «Разговоры о важном» или, что ещё хуже, «Семьеведение» для пятых-девятых классов, но Владимир ненавидел всё, что вводили в школы и принуждало детей становиться патриотами. Если бы он знал, какой школа станет к 2025 году, то он бы ни за что не закончил пед. Пошёл бы лучше в офис, где его бы не заставляли преподавать сомнительные вещи под предлогом защиты детей от западной пропаганды. Впрочем, возможно, Владимир и правда когда-нибудь уволится. Наверное, это будет единственное верное решение за всю его жизнь. Он поднялся и направился к двери, открыл её, оглядывая одиннадцатый класс, сидевший в телефоне. Хотя бы никто не поубивал друг друга, уже хорошо. — Можете входить. Владимир на пару секунд зациклился на Соколове, который, поймав его взгляд, тут же стушевался и отвернулся. Странная реакция. Он вернулся на своё место, прокручивая в голове, какая сегодня должна быть тема. Продолжение про индустриальные отрасли России, а именно — ракетно-космическая отрасль, какая прелесть. Забавно, что, как и любой ребёнок, в детстве Владимир тоже мечтал стать космонавтом, уважаемым человеком, гордостью для семьи, но эта мечта быстро исчезла. Да уж. Прозвенел звонок, и Владимир, допив остатки кофе, опустил белое полотно, чтобы начать урок.

***

— У тебя всё в порядке? Разумеется, он думал о Соколове. Думал о том, что последние несколько дней переписка, ставшая привычной по вечерам, начинала... портиться? Соколов почти не писал сам, а когда Владимир отвечал, то получал либо короткие «ага», «норм», «спасибо», либо вообще ничего. Это было не похоже на то предсказуемое поведение, и Владимир, разумеется, не считал подобное чем-то плохим, но почему-то изменения настораживали. Наверное, именно поэтому он попросил остаться ученика после урока, хотя это было опрометчивое решение, за которое он сейчас себя особенно осуждал. Поэтому ему в срочном порядке стоило всё переместить в более профессиональное русло, например, наконец-то поднять тему с элективными курсами по литературе. Владимир и так уже с этим затянул. — Да, всё нормально, — ответил Соколов. — А у вас? Как Чернышонок? Владимир, вздрогнув от такого ласкового обращения к коту, провёл пальцами по столу, ощущая появившееся внутри напряжение. Слишком лично. Он опустил на пару секунд взгляд, зацикливаясь на потухшем экране ноутбука. С Соколовым всегда было общаться тяжелее, чем с остальными. Интересно, не потому ли, что прежде его поцеловали? — Я думаю, это сейчас неуместные вопросы. — Вы позвали меня, чтобы обсуждать, что уместно, а что нет? Соколов был явно... разочарован, хотя Владимир не мог сказать, что изучил его, чтобы достоверно определять, какие эмоции он испытывал на самом деле. Он мог это понимать по переписке, но в реальной жизни всё давалось неимоверно сложно. — Это не так. Нам надо решить, когда будут проходить дополнительные занятия по литературе. — А репетиторство? — тут же спросил Соколов. Он поставил руки на стол, выглядя совсем как прилежный ученик одиннадцатого класса. Его рюкзак висел на крючке, и Владимир сомневался, что там находилось много вещей. Взгляд тоже изменился: стал более заинтересованным, бодрым. Не хотелось его огорчать. — Я не думаю, что это хорошая идея. — Почему? — Соколов... — Называйте меня по имени. Владимир опешил от этой наглости, мучительно долго глядя на Константина, который казался... взволнованным. Пожалуй, это слово лучше всего описывало состояние Соколова, ждущего ответа. — Константин, — поправился Владимир после недолгой паузы. — Репетиторство предполагает дополнительную нагрузку. И не только на тебя. А ещё это нарушает закон. Я твой учитель и классный руководитель. — И что? Люди постоянно нарушают законы, постоянно переходят дорогу на красный, а машины не пропускают пешеходов… — Соколов наклонил голову, улыбнулся. — Или вы боитесь, что я буду плохо себя вести? Или что вы не справитесь? Я лично никому не расскажу, что вы мой репетитор. Я буду хранить эту тайну. Владимир не сдержал усмешки и повернул голову в сторону, засматриваясь на разложенные в органайзере учебные книги. Он в многочисленный раз пожалел, что пригласил ученика, нарушавшего субординацию, в класс, где до этого его сначала назвали не совсем подходящим словом, а затем и вовсе поцеловали. Оставаться наедине, очевидно, очень опасная идея. — Это выглядит непрофессионально. — А переписка в Телеге выглядит профессионально? Вопрос повис в воздухе. Владимир не знал, как отвечать и реагировать, когда Соколов был прав: ничего профессионального в подобном общении нет и никогда не будет. Только вот Владимир всё равно старался придать своим действиям хотя бы капельку логики, чтобы не скатываться в полное безумие и не считать себя отвратительным педагогом, не способным ровным счётом ни на что. Возможно, не стоило ему вообще идти в учителя. Не его это — работать с подростками. — Ты прав, — наконец, сказал Владимир тихо. — Это тоже непрофессионально. Но я был вынужден пойти на этот шаг. Чистая ложь. — Почему? — Потому что ты меня поцеловал, — произнёс Владимир, ощущая, как сильно дрожат руки. — И чуть не убил своей выходкой моего коллегу. Константин дёрнулся, будто его ударили током. Он быстро опустил глаза и покраснел — даже уши стали пунцовыми, и это выглядело нелепо, трогательно и безумно неправильно на фоне той апатии, с которой он сидел прежде на уроках русского и литературы, проходивших на неделе. — Я не хотел… — начал он и замолчал. Потом выдавил: — Я могу ещё раз извиниться, если это что-то изменит. — Это ничего не изменит. — А что изменит? — Соколов поднял голову. — Что я должен сделать, чтобы вы перестали меня считать врагом? Вы ведь из-из этого отказываетесь от репетиторства? — Я не считаю тебя врагом. — Считаете. — Константин хмыкнул. — Очевидно, вы считаете и постоянно думаете, что я скажу кому-то и подставлю вас. А вам этого не надо. Но я ничего не буду говорить. Я просто хочу… подготовиться к ЕГЭ? Ну, нормально. Наверное. Я не знаю, что я хочу. Ничего я не хочу. В кабинете стало очень тихо. Владимир бездумно наблюдал за тем, как Константин нервно перебирал пальцы, как поджимал губы, явно испытывая сложности с… пониманием жизни? На удивление, Владимир разделял его растерянность, тоже не имея ни малейшего представления, чего он вообще добивался от своего жалкого и никчёмного существования. Он сглотнул, осознавая, что необходимо что-то сказать. Сказать что-то правильное. Ободряющее. Но Владимир не умел ободрять. — Константин, нужно выбрать время для элективного курса. Это равнодушие задело Соколова — минимальная эмпатия позволяла увидеть и разочарование, и обиду в глазах напротив, смотревших… с неподдельной болью. Самое проблемное из всего этого: Владимир вовсе не желал огорчать Соколова, пускай пытался сохранять равнодушие и холодную этику, думать о работе, а не о чьих-то чувствах. Однако и это не получалось. — Я не хочу, — выдал Константин. — Это необходимо, чтобы… — Это не подготовит меня к ЕГЭ. Мне нужен репетитор, а не тупые элективные курсы раз в неделю, — огрызнулся он. — Ты забываешь, что находишься в школе, Константин. И здесь не пляшут под твою дудку. Подготовка к ЕГЭ — это в первую очередь твоя ответственность. Я лишь могу тебе с этим помочь. — Так почему вы не станете моим репетитором, чтобы помочь? — Я не могу быть репетитором собственного ученика. Это неправильно. Владимир нахмурился, строго глядя на Соколова, продолжавшего настаивать на одном и том же. Это начинало раздражать: сначала его отец, теперь он сам — все требовали от Владимира чего-то своего. И никто не прислушивался к его чувствам, к тому, что он не мог пренебрегать своими обязанностями ради временной дурости одного человека. — Зато эффективно! — прикрикнул Константин, вставая со своего места. — Я доверяю вам. Я доверяю вам, чёрт возьми! И я хочу сдать эти экзамены, чтобы вы увидели во мне не тупого быдлоида, а человека, блять! Владимир закрыл на секунду глаза, сжал переносицу пальцами, не акцентируя внимания на таком возмутительном и отвратительном поведении; игнорируя мат и наезды, совершенно неуместные в данном разговоре. Владимир вздохнул. В голове шумело. Усталость была такой глубинной и сильной, что уверенность, с которой он начал весь глупый разговор, испарилась так быстро и легко, словно её никогда не существовало. Ему следовало пресечь дерзость ученика. Ему следовало предпринять хоть какие-то действия. Ему следовало быть учителем. — Я повторяю ещё раз: я не могу быть твоим репетитором, я твой учитель, и это нарушает закон. Но мы найдём другого. Я поговорю с… — Не надо, — процедил Константин. — Никого не надо. Мне не нужен другой. Я хочу или вас, или никого. Владимир, поёжившись, стиснул зубы. Что значит «хочу или вас, или никого»?.. — Это ультиматум? — Вы меня не слушаете. — Я тебя слушаю, и поэтому… — Мне плевать на экзамены, Владимир Александрович, — хмуро сказал Соколов. — Но я понимаю, что я обуза для своей родни. Я понимаю, что я обуза для всего своего окружения, даже для вас. Мне жаль, если я вас мучаю. Мне действительно жаль, если из-за меня вы плохо себя чувствуете. Я пытался вам не писать. Но каждый раз, когда я вижу что-то милое, я хочу отправить вам. — Он отвёл взгляд, сжал руки в кулаки. — Я верю, что благодаря вам мне удастся сдать хоть что-то, ведь вы — единственный, кого я хочу слушать. Владимир спонтанно вспомнил о Черныше, который сейчас наверняка лежал на кровати, растянувшись на всю длину, или жевал сухой корм. Может быть, он вовсе рыл наполнитель в лотке после своих важных кошачьих дел. Черныш, этот чёрный и характерный комочек шерсти, каждый день умилял Владимира своей пушистой, щекастой мордашкой и красивыми, жёлтыми глазами, всегда как будто смотрящими в самую душу. Владимир влюбился в него ровно тогда, когда впервые увидел на улице, хотя в тот момент ещё сыграла жалость к этому бедному, несчастному котёнку, так пронзительно мяукавшему. Сердце Владимира разрывалось от состояния этого крохотного малыша, нуждавшегося в доме. — Мне жаль, правда, — прошептал Константин, вытирая глаза. — Что я такой тупой хуесос, который поступает отвратительно. Черныш тогда, первые пару дней, шугался каждого звука, прятался под подушками, под кроватью, пытался даже спрыгнуть с окна — благо, ничего у него не вышло. Он нагадил на постельное, отказывался есть, ходить в лоток, приносил кучу проблем, но Владимир не мог бросить его. Он чувствовал за него ответственность, он желал помочь этому невинному созданию, подарить ему такую жизнь, которой его лишили. — Простите меня. — Константин снова вытер глаза. — Правда… простите… Я думаю… наверное, я просто вообще не буду писать и мучить. Я… насрать, если не сдам. Я всё равно ни на что… Я не годен. Отправлюсь на эту поганую херню, как доброволец, чтобы сдохнуть там и… — Константин поджал губы, его плечи подрагивали. — Родители поплачут, но их отпустит рано или поздно. Зато… ну… не придётся тратить больше деньги никогда. Круто ведь. И теперь Черныш из того маленького, нелепого комочка превратился в статного, упитанного кабанчика, любившего сидеть на окне и смотреть, как проезжают машины и ходят люди. Теперь он не боялся каждого шума, пускай всё равно шарахался от робота-пылесоса. Теперь Черныш был настоящим хозяином, самостоятельно выбирающим, что ему делать, куда пойти, когда поесть. Теперь Чернышу не нужно выживать, теперь Черныш был в порядке. И всё потому, что однажды Владимир решил, что должен ему помочь. И всё потому, что тогда Черныш побудил в нём чувства, которые Владимир не мог в себе подавить. Как и сейчас своей несвязной речью вызывал жалость и досаду Константин, не заслуживающий того, чтобы погибнуть так глупо, даже не пожив в этом ужасном мире. Он не заслуживал и того, чтобы остаться инвалидом из-за прилетевших в ноги осколков, или психически нестабильным из-за пережитого кошмара. Он должен быть в порядке. — Иди сюда, — спонтанно произнёс Владимир. Голос прозвучал тише, чем хотелось бы, и как-то слишком интимно. Владимир заметил, как Константин замер, поднял на него покрасневшие, влажные глаза, где читалось такое недоверие, будто Владимир только что предложил ему прыгнуть с крыши. — Что? — выдохнул Соколов осипшим голосом. — Иди сюда, — повторил Владимир, прекрасно понимая, что совершал очередную ошибку в своей никудышной карьере; понимая, что педагогическая этика трещала по швам. Но Константин стоял перед ним — весь сжатый, дрожащий, как когда-то Черныш, на грани истерики, и говорил такие вещи, от которых у Владимира холодело внутри. Он не мог его игнорировать. Не мог сказать «возьми себя в руки» и отправить восвояси. Это было жестоко. А Владимир не жестокий человек. Константин сделал шаг. Потом второй. Он двигался так, будто подходил к дикому зверю, готовому в любой момент вцепиться в горло и убить. Владимир видел, как дрожат его пальцы, как тяжело вздымается грудь под синей рубашкой. — Я не… — начал Константин и осёкся, остановившись в полуметре. Волосы Соколова спутались, лицо всё покраснело, губы были искусанными. А ещё он по-прежнему глядел куда угодно, но только не на учителя. — Посмотри на меня, — мягко попросил Владимир. Константин послушно поднял глаза, казавшиеся ярче обычного из-за стоявших в них слёз. Владимир тихо выдохнул, не позволяя себе ничего лишнего. У всего должна быть граница. Она всегда должна быть. — Ты не поедешь никуда, — твёрдо заявил Владимир. — А куда я поеду? — Константин горько усмехнулся. — В институт? Я даже порог не перешагну. Я же тупой, Владимир Александрович. Я гуманитарий, который не знает… который нихера не знает. — Ты много знаешь, ты эрудированный человек. — Нет. — Константин мотнул головой. — Я не верю. Я просто бесполезное чмо, я… Он запнулся, сглотнул ком в горле, а потом, отведя взгляд в сторону на пару секунд, неожиданно для Владимира рванул вперёд и уткнулся носом ему в грудь. Руки Соколова тут же обхватили его за талию с такой силой, отчего Владимир, шумно выдохнув, растерялся, не зная, что с этим делать. Константин же, не замечая озадаченность учителя, обнимал его и плакал — беззвучно, вздрагивая всем телом. Он больше ничего не говорил, не оправдывался за свои действия — только тяжело дышал и цеплялся пальцами за ткань кофты учителя, будто от этого отчаянного жеста зависела вся жизнь. Владимир же, не двигаясь и не понимая, куда деть руки, стоял и глупо глядел на макушку Соколова, не представляя, что лучше всего в такой ситуации сделать. Он никогда не был умелым в утешениях, никогда не обнимал плачущих людей, тем более подростков и того, кто поцеловал его на второй неделе сентября. Рациональная часть сознания орала: «Отстранись! Прекрати! Вызови родителей! Это уже за гранью!» А другая часть — та, что побудила подобрать Черныша, та, что заставляла скидывать денюжку для приютских, обездоленных котиков, попадающихся в ТикТоке или в Телеграме, — мягко шептала: «Не нужно отталкивать». Владимир медленно, словно учился этому движению заново, прижал одну руку к макушке Константина, а другую положил ему на спину, чувствуя, как вздрагивают позвонки под ладонью, как напрягаются все мышцы, как горячо сквозь ткань рубашки. — Всё, — тихо сказал Владимир. — Тихо. Константин всхлипнул громче, сильнее сжимая его в объятиях. Он был довольно худым, низким, и от него пахло резким парфюмом и, кажется, каким-то цветочным шампунем, наверняка купленным ему мамой. — Вы ведь боитесь, да? — прошептал Константин, утыкаясь куда-то в район ключиц учителя. — Я тебя не боюсь. — Боитесь. — Константин снова всхлипнул. — Это ведь очевидно. Владимир поджал губы. Он не мог бояться обычного ученика. Не мог бояться того, что происходило в мире. Не мог бояться осуждения или чего-то ещё. По-настоящему Владимир боялся лишь за Черныша, ведь если с его хозяином что-то случится, если Владимир вдруг исчезнет, то Черныш снова окажется на улице, но больше его никто не подберёт. Он останется совсем один. Он погибнет. В одиночестве. Пообещав ему счастливую жизнь, Владимир из-за внешних обстоятельств мог облажаться. Поэтому, возможно, Владимир боялся Константина — или скорее того, к каким последствиям могли привести его необдуманные действия. — Это не очевидно, — произнёс Владимир. — Не нужно выдумывать. Константин поднял голову и шмыгнул носом. Его веснушчатое лицо, точно поцелованное солнцем, было мокрым, опухшим из-за слёз и абсолютно разбитым — и от этого ещё более живым, чем обычно. Он особенно напоминал побитого котёнка, которого выбросили на улицу. Это… мешало. — Правда? — переспросил он. Владимир зачем-то успокаивающе провёл ладонью по его спине и отстранился, чтобы это не перетекло во что-то более… странное. Он скрестил на груди руки. — Да. Константин вытер глаза, неловко поправил прилипшие ко лбу волосы, стараясь быть сильнее, равнодушнее. Конечно, у него ничего не получилось. Навряд ли в ближайшем будущем он забудет инцидент, когда разрыдался перед учителем. — Простите, — прошептал он, хватаясь за грудь. — Я не буду больше переходить границы. Честно. Я буду… я буду учиться, если вы поможете. Я буду стараться ради вас. Я всё буду делать. Владимиру не нравилось такое рвение. Точнее, он одобрял, что Константин планировал учиться и меньше дебоширить, но эта неуместная приписка «ради вас» всё портила. Не надо что-то делать ради кого-то. Тем более ученику заниматься учёбой ради учителя. Это было неправильно. Одно дело, когда учитель вдохновлял, будучи хорошим специалистом, и совсем другое… то, что творилось сейчас. Как же Владимир ненавидел свою жизнь. — Я напишу твоему отцу, что мы начнём не… репетиторство, а просто подготовку к экзаменам на следующей неделе, в четверг, — тихо поделился Владимир, до боли сжимая свою руку. — Восемнадцать тридцать. Будешь опаздывать или игнорировать материал — закончим. Расскажешь кому-то ещё — тоже закончим. Элективный курс будет по вторникам, там как раз расписание стыкуется. Константин замер в неверии, а потом на его лице появилась такая счастливая, благодарная улыбка, что Владимир не выдержал — развернулся к своему столу, чтобы перебрать вещи и создать видимость крайней занятости. — Я не опоздаю, — твёрдо откликнулся Константин. — Посмотрим, — буркнул Владимир. — Можешь идти. — Спасибо вам. Правда, я очень вам… — Просто иди уже, пожалуйста, — повторил Владимир, не собираясь слушать все эти благодарственные и ненужные речи. — Да, конечно, просто… Ладно. Я… пойду тогда… спасибо! Владимир медленно кивнул, даже не оборачиваясь на Соколова. Он был сконцентрирован на клавиатуре ноутбука, на которой заметил грязь. Он тут же поспешил её убрать. Почему-то ему казалось, что если чисто будет вокруг, то и внутри тоже будет чисто. Спокойно. Равнодушно. Только вот спокойно почему-то не было, наоборот, накатывала тревога, и очень хотелось сладкого. Владимир нажал на кнопку на ноутбуке, и открылся базовый природный пейзаж с горами, при иных обстоятельствах, возможно, поразивший бы своей красотой. Но точно не сейчас. И не потом. И вообще, никогда. Владимир знал, что его решение по поводу репетиторства было ошибочным. Однако он очень надеялся, что хотя бы не фатальным.