Он любил драму и кофе

— Мы прежде обсуждали с вами, что необходимо заказать КИМы по русскому, но считаю важным поднять снова этот вопрос, — сказал Владимир, изучая родителей своих учащихся. Признаться честно, он не любил родительские собрания — как и любые другие мероприятия, где скапливалось больше двух человек. Он не любил шум и то, как каждый считал важным со скептицизмом посмотреть на него и усомниться в компетентности. С этими людьми, которым всем было за тридцать лет, а кому-то даже все пятьдесят, Владимир регулярно списывался в общем чате, отвечал на вопросы, если им было что-то непонятно. Он даже виделся с ними на первой неделе сентября, где познакомился и поднял вопрос важности к подготовке ЕГЭ по русскому языку. И вот, двадцать шестого сентября, в пятницу, Владимир снова их видел и искренне сожалел, что за такой короткий промежуток времени, всего лишь за месяц, встречался с ними уже два раза. Разумеется, он не был ханжой. И не считал каждого поголовно родителя некомфортным человеком. Но вот мать Дмитрия, Аделина Артуровна, сидевшая на первой парте, явно была личностью... излишне требовательной — он это понял ещё в беседе, когда она только и делала, что бесконечно возмущалась и утверждала, что её ребёнка не ставят ни в какие ворота и вообще: «Вместо того, чтобы дать компетентного и грамотного специалиста, выбрали какой-то непонятный молодняк. Я жаловаться буду!» Другие, стоило отдать должное, возмущались меньше, хотя иногда присоединялась мать Онисима и Мирослава — она в основном просто агрессировала на «недальновидных участников беседы», задававших откровенно глупые вопросы. При этом самого Владимира, на удивление, не трогала, и это была небольшая радость. Ещё в классе сидел отец Соколова — Виктор Дмитриевич, и вот это поистине страшно. Точнее, Владимир не боялся директора, наоборот, уважал его — в конце концов, он являлся единственным человеком ещё в юношестве Владимира, который относился к нему по-человечески, пока остальные его либо избегали и считали вшивым, либо просто игнорировали. Однако была другая проблема — репетиторство. Владимир так и не прокомментировал свой ответ, хотя с того момента прошла целая неделя. За это время сам Соколов-младший то утихал, то написывал, как умалишённый, задавая тонну самых разных вопросов, от которых иногда начинала жутко болеть голова. Самое непонятное среди этого: контекст вопросов, направленных сначала на что-то абстрактное, а потом на более личное. Тактика всегда одна, за исключением некоторых моментов. «Что вы любите из еды?» — спрашивал ученик, отправляя странную и доисторическую открытку с надписью «Приятного аппетита!» «Вам нравятся собаки?» «Какой напиток ваш любимый?» «А как поживает Черныш? Вы хлопаете его по попе?» — донимал Соколов, регулярно уделяя внимание коту Владимира. «А вы переписываетесь с коллегами в телеге, кста?» — однажды, вечером в среду, поинтересовался Константин, так и не получив ответа. Владимир честно старался сохранять границу, отстаивать её, однако Соколов не понимал. Или понимал, но не обращал на неё внимания, что пугало Владимира, старавшегося контролировать этого человека хотя бы на расстоянии. По крайней мере, он разблокировал ученика лишь из-за того, чтобы иметь минимальный доступ к его мыслям. Так Владимир стремился предотвратить непредвиденные ситуации, как было в самом начале, когда Александру из-за поступка Соколова стало плохо. С другой стороны, Владимир не мог отрицать странный интерес ко всему происходящему. Он не мог описать в полной мере, на что это походило, но он не испытывал такую гамму эмоций — от раздражения до любопытства — никогда за все двадцать пять лет. Его никогда в жизни так не донимали. Никто никогда в жизни не проявлял интерес к каким-то мелочам по типу любимых конфет, любимой еды. Никто не интересовался Чернышом. Никто не запоминал то, о чём он говорил. А Константин Соколов запоминал. Разумеется, Владимир не собирался что-то делать с этой информацией. Это было обычное наблюдение, ничего не значащее. Ну, кроме того, что репетиторство он брать всё же очень не хотел. И вместе с тем желал узнать, что ещё сделает Соколов, как поступит и удивит. Это был научный интерес, ведь Владимир не понимал Константина. Он считал его хаотичным сгустком энергии, способным на многие вещи. Но вот на какие — это уже другой вопрос. — Как я писала ранее, предлагаю заказать КИМы на Озоне или ВБ, — сказала Юлия, мать Виктора и редкостная активистка. — Так дешевле и придёт, ну, через неделю, я думаю. — Это неплохая идея, — поддержал Владимир, — но КИМы нужны с последними изменениями. — А вы, кстати, Владимир... простите, отчество забыла? — в голосе матери Дмитрия прозвучала намеренная издёвка. — Вы вообще готовили детей к ЕГЭ? — Владимир Александрович, — ровно поправил он. — Нет, прежде я не готовил, однако я знаком со всеми требованиями и знаю все нюансы экзаменов. — Пф, — раздалось со стороны родительницы. — Ясно. Мать Онисима и Мирослава, до этого молча сидевшая в телефоне, подняла глаза и усмехнулась одними уголками губ. Она явно чувствовала намечающийся новый мини-конфликт. Виктор Дмитриевич же, разместившийся у окна рядом с матерью Хакима, едва заметно кивнул, и Владимир поёжился, испытывая лёгкую тревогу. За ним наблюдали. Его действия оценивали. Владимир не боялся потенциального увольнения — ему на это плевать. Но ему не было плевать на отсутствие денег после увольнения. А нет денег — нет еды для Черныша. Кот будет голодать, Владимир не сможет оплатить коммунальные расходы, и их выселят. Они будут жить на улице, Черныш заболеет и... Владимир мотнул головой. Так, хватит. — В общем, — вмешалась Юлия, — я не против заняться сбором денег и заказом, если никто не против. Владимир, поджав губы, медленно кивнул, оглядывая родителей так, как обычно оглядывал их детей, тоже сидевших и смотревших на него с разной степенью недоверия и скуки. Владимир неожиданно подумал, что если бы Константин оказался на месте отца, то наверняка сейчас подпирал рукой подбородок и улыбался бы, предвкушая возможность задать вопрос. От этой мысли стало неловко. — Хорошо, тогда, как только КИМы придут, мы начнём работу, — заявил Владимир. — А пока будем повторять уже изученный материал. Есть ли у вас вопросы? — В каком смысле «повторять изученный материал»? — тут же уточнила Аделина Артуровна, подавшись корпусом вперёд. — А что, за месяц они уже хоть что-то изучили? Вы, простите, Владимир... я снова ваше отчество забыла... В общем, вы успели хоть что-то вбить в их головы, помимо того, что ЕГЭ — это страшно? Мой Димочка лично со школы никаких знаний не получает, всё благодаря репетиторам, которые, на минуточку, не дешёвые. Зачем тогда нам ходить в школу? Владимир выдержал небольшую паузу, чтобы не ответить резко, пускай очень хотелось. Но, разумеется, он компетентный специалист и нужно соответствовать этому образу. — За месяц расписание лишь устаканивается. Как правило, сентябрь идёт на раскачку, — спокойно поделился Владимир. — Однако мы повторяем базовый материал, необходимый для ЕГЭ, чтобы уже с обновлёнными знаниями решать задания. Мать Дмитрия сощурилась, напоминая кобру, и благоразумно замолчала, видимо, оставшись довольной ответом. Ну или банально не зная, какую чушь ещё спросить. Владимир выдохнул. — Тогда вопрос у меня. — Грузный мужчина с третьей парты поднял руку; его Владимир запомнил как отца Ники. — А вы вообще имеете право на такое? Ну, требовать покупку каких-то там КИМов? Это же, выходит, дополнительная финансовая нагрузка на родителей? — Я не требую, я рекомендую, — ровно парировал Владимир, чувствуя, как начинает гудеть голова — прямо как при общении с Соколовым. — Вы можете найти материалы самостоятельно, распечатать с официальных сайтов или использовать аналоги. Я лишь предлагаю самый удобный и проверенный вариант, к которому прибегают как учителя, так и репетиторы. Разумеется, если большинство проголосует «против», то мы будем использовать иные ресурсы. Родители зашушукались. Мать Онисима и Мирослава хмыкнула нарочито громко и произнесла: — Пятьсот рублей, боже упаси. Пусть заказывают. Вы точно не обеднеете. — Ну, знаете, не все зарабатывают миллионы, — хмыкнул отец Ники. — На эти пятьсот рублей можно молоко купить да конфеты к чаю. — Да вам бы лучше гречку покупать, — отозвалась мать братьев. — Вы сейчас меня оскорбили? — Обычная констатация факта. Да и вообще, если нет денег, зачем рожать детей? Владимир устало наблюдал за этой картиной и в который раз поймал себя на мысли, что взрослые люди мало чем отличались от подростков: те же обиды, то же желание доказать свою правоту любой ценой. Разница только в том, что подростки хотя бы не прятали это за напускной серьёзностью. На самом деле, лучше бы сейчас вместо этих родителей задавал ему вопросы Соколов, который, на удивление, на этом фоне смотрелся более приятно. — Значит так, — перебил спорящих Владимир. — Прошу не переходить на личности и не обсуждать чужой доход. Мы сделаем опрос в чате и на основе этого решим, как поступим дальше. Вопросы ещё есть? Повисла тишина. Кто-то переглянулся, кто-то демонстративно покосился на часы. — Тогда на этом собрание можно закончить. Благодарю всех присутствующих за участие. Родители, к облегчению Владимира, начали собираться. Он надеялся, что к нему не подойдут, что его больше никто сегодня не будет трогать, и он сможет вернуться домой, покормить Черныша и лечь в кровать — Владимир нуждался в том, чтобы изолироваться от общества и остаться в одиночестве, в тишине, если не считать мурчание Черныша под боком. Владимир чувствовал себя выжатым, а голова от всей суматохи разболелась. Ему срочно нужно выпить кофе. Может быть, кружки две... три... Он не знал, сколько лучше. Ему просто нужно домой. Как можно скорее. — А ты неплохо держишься, — заметил подошедший к нему Виктор Дмитриевич, когда в классе никого не осталось. — Это похвально, ты молодец. — Спасибо. Я уже привык к вопросам о компетенции. — Дай угадаю, коллеги мучают? Харитон? — Бывает иногда. — Да уж, он скверный товарищ. И конфликтный. Твою предшественницу постоянно принижал, пришлось разговаривать, — добродушно поделился Виктор Дмитриевич. — Охотно верю. Владимир осознавал, что всё это подводка к главному вопросу, остро стоявшему уже на протяжении недели. И он отсчитывал секунды до момента, когда у него наконец-то прямо спросят о решении. Только вот решение он так и не принял — по разным обстоятельствам. — Кстати, ты подумал о репетиторстве? Бинго. Владимир, переступив с ноги на ногу, не ответил сразу. Он бессмысленно пялился на Виктора Дмитриевича, терпеливо ожидавшего какую-либо реакцию. — Я считаю, что это неуместно и незаконно, — наконец, выдавил из себя Владимир. — Заниматься с учеником из своего класса, тем более — с сыном директора. — Неужели ты будешь завышать ему оценки? — с улыбкой уточнил директор. — Тебе не нужно делать ему поблажки, правда. — Я понимаю, но это границы. — Владимир сощурился, пальцы одной руки соприкоснулись с пальцами другой. Поза выходила деловой. — А ещё это педагогическая этика. Конфликт интересов. И просто — нежелание. Директор несколько секунд изучал его лицо, потом неожиданно усмехнулся. Владимир не знал, что это значит, но ему показалось, что ничего хорошего. — Вполне справедливо, — отметил Виктор Дмитриевич. — Но раньше я ведь тоже тебе помогал и готовил к экзаменам, хотя ты был моим учеником. — Да, но... — Послушай, Владимир, я бы так не настаивал, но ты, возможно, уже понял, какой он разгильдяй, пускай и умный. И он считает, что ты с ним… как бы это сказать… поладил? Владимир поджал губы. «Поладили» — слово, которое не лезло в голову, когда он вспоминал открытки с приятным аппетитом, странные стопы, стикеры с котами и настойчивые вопросы личного характера. — Хорошо, — осторожно произнёс Владимир, — но это не значит, что я готов быть его репетитором. Это ведь по-прежнему считается нарушением закона. — Да, ты прав, но я буду откровенен. Он сдаёт у тебя русский и литературу, и мне нужно, чтобы он сдал эти экзамены хорошо для поступления, — начал директор. — И я уверен, что в течение этого времени он не будет искать других людей, а если мы ему найдём, он не будет даже пытаться учиться. Он очень... избалованный, этого не отнять. Поэтому я и прошу тебя подумать, ведь он сам принял такое решение. Владимир, чудом не закатив глаза, ощутил раздражение. Он ненавидел, когда его личные границы нарушали. Ненавидел, когда его не слушали. Это не проблемы Владимира, что родители избаловали своё чадо. Это не проблема Владимира, что родители не могут его усмирить. Он не хотел быть ничьим репетитором, тем более собственного ученика. Ему плевать, как сложится жизнь всех этих подростков — ужасная позиция для учителя, но что поделать. Он не Мать Тереза. — Мне нужно... ещё время, — сухо сказал Владимир, хотя прекрасно осознавал, что это ложь. Он принял для себя решение, просто не мог произнести его вслух. Директор кивнул, будто услышав именно то, что ожидал, и легонько хлопнул Владимира по плечу. — Тогда до завтра. Отдохни как следует. — Хорошо, — безрадостно отозвался Владимир, провожая Виктора Дмитриевича взглядом. Он подошёл к своему столу, чтобы поправить учебники, навести и без того идеальный порядок. Каждый божий день Владимир задавался вопросом, почему пошёл в учителя, и каждый божий день не мог себе ответить. Наверное, ему хотелось быть значимым, хотя такими темпами он мог стать и врачом. Но Владимир не желал брать ответственность за жизнь, как в случае врача, поэтому теперь стоял в своём кабинете в роли учителя, которого мало того, что не воспринимали всерьёз, так ещё донимал собственный ученик. Владимир помассировал переносицу, жалея, что приехал в родной город, когда мог бы продолжать находиться в Нижнем Новгороде. Но совесть не позволила ему проигнорировать состояние бабушки, ещё тогда живой. А усталость не позволила продать отремонтированную квартиру и вернуться в Нижний — там снова пришлось бы искать съёмное жильё. А в них, как правило, животных не жаловали. На самом деле, Владимиру всегда было всё равно, где существовать. Но ему не всё равно, в каких условиях будет жить Черныш, и это накладывало на Владимира большую ответственность. Он тяжело вздохнул и окинул взглядом пустой класс, проверяя, не забыл ли чего. Он опустил крышку ноутбука и, засунув его в чёрную сумку, направился на выход. Владимир выключил свет, закрыл дверь на ключ и повернул голову в сторону, замечая идущего по коридору Никифора Серафимовича. Кажется, он тоже собирался домой. — Здравствуйте, Владимир Александрович, — улыбнулся физик, останавливаясь рядом. — Извольте спросить, как у вас дела? — Всё хорошо, Никифор Серафимович. А у вас? — Тоже, — кивнул он. — Прошу меня простить, Владимир, я бы с удовольствием с вами поговорил, но я спешу. Заходите ко мне завтра на чай. Или кофе? Как вам будет удобно, извольте заметить. — Благодарю вас. — До свидания, Владимир Александрович. — До свидания. Владимир посмотрел прямо, на большое окно, открывавшее вид на другой корпус школы. Он, поправив ремень сумки, зевнул и взглянул на часы. Снова вздохнул. Как же он, однако, хотел домой, к Чернышу. И выпить хороший кофе. Да, его Владимир особенно жаждал. С конфетами, может быть. Или с вафлями — хоть с чем-то сладким и дофаминовым. А потом, возможно, когда с работой будет покончено, он займётся своими делами и не будет думать о том, как же его все достали.

***

«Вы мне нравитесь». «В смысле... как человек. Вы мне нравитесь как человек, да. Вы не... я...» «Вы мне нравитесь. Я имею в виду...». «Вы мне нравитесь, блять». «Идите нахуй, я вас ненавижу». Сокол писал сообщение и тут же его стирал, не зная, как выдавить из себя эту пидорскую хуйню, которую он презирал всем сердцем. Ему не могли нравиться мужчины. Не могли. Он не мог испытывать интерес к сраному, зализанному обсоснику, схватившему однажды его за подбородок, отчего мозги потом просто поплыли. Это ведь абсурдно. Сокол сходил с ума, занимался хернёй — откровенной парашей, ведь он тратил время на фигню, хотя мог бы, как все остальные пацаны, нормальные, ебаться с ровесницами, курить, пить и быть не больным уебаном, гоняющимся за красивым учителем русского и литературы, а ровным пацанчиком, кричащим из каждого угла сикс севен и обсуждающим, какая Настька шлюха, а Лерка тупая пизда. Только вот ему было совсем неинтересно. Соколу было похуй на сверстниц, кто и с кем ебался, в каких нахуй позах, кто шлюха, кто пизда, кто еблан тупорылый, а кто уебан без мозгов. Сокол давно насрал на школу, учёбу, предметы, экзамены, литературу и русский, но ему было не насрать на Владимира Александровича, из-за чего и его предметы автоматически становились важными. И это было невыносимо. Невыносимо жить изо дня в день и видеть его лицо, руки, глаза, слышать голос и не иметь возможности подойти из-за банального страха, что Толик и Маша снова вычудят непонятную поебень. Сокол боялся проблем как для учителя, так и для себя. И он не хотел, чтобы его считали пидорасом, ведь он не пидорас. Он нормальный. Он правда совершенно нормальный, ему не нравился учитель, это обычная шутка, издевательство, ха-ха, это ведь несерьёзно. Сокол закусил губу, чувствуя разъедающую изнутри боль, болезнь, скверну, разрастающуюся с поразительной скоростью. Он ощущал себя опустошённым, ужасным, поломанным, гнилым, отвратительным и мерзким человеком, которого нужно за малейшие неправильные мысли об учителе уничтожить, испепелить, покромсать на мелкие кусочки, чтобы он больше нигде не существовал. Чтобы сдох. Мама будет очень зла, если узнает. Папа будет в ужасе, если узнает. Все будут тыкать в него пальцем и называть пидорасом, если узнают. Но Маша и Толик уже знают, они уже всё видят, они… Сокол схватился за волосы, пытаясь справиться с этой чудовищной болью в груди — от неё начинало воротить. Ему действительно начинало казаться, что его сейчас стошнит, он задохнётся и умрёт. Сокол зажмурился, всеми силами надеясь подавить неподконтрольные слёзы, но они сами потекли по щекам, окончательно делая его жалким, никчёмным и ущербным. Он ненавидел эту неделю. Ненавидел Толика и Машу. Ненавидел себя, свой мозг. С того дня, после столкновения с Толиком и Машей, он думал о Владимире Александровиче ещё чаще. Сокол думал о себе. Думал о том, что просто забавляется. А потом всё перечёркивалось, и он понимал, что уёбище, которому действительно нравится учитель. И это было так жалко. Так погано. Так смехотворно. Так… Неправильно. Его ведь могут посадить. Владимира Александровича посадят, если Толик решит рассказать. Или Маша. Или кто-то ещё. Как же Сокол хотел заболеть. Сломать ногу. Или руку. Проваляться в больнице, пока не станет легче, пока тело не перестанет выдавать противоестественные реакции. Он ведь правда не пидорас. Ему не нравились мужчины. Ему не… не… «Вы мне нравитесь», — снова написал дрожащими пальцами Сокол, пока по щекам стекали слёзы — из-за них ткань подушки стала уже мокрой. Конечно же, он сразу стёр этот позор, не желая, чтобы Владимир Александрович тоже посчитал его придурком, ведь тогда он откажется от любого общения с Соколом, пожалуется отцу, и его отправят в психушку. Но страшнее всего даже не это, а то, что Владимир Александрович увидит в нём мразь. Подтвердит догадку Сокола о его ничтожности. Он не хотел, чтобы учитель смотрел на него с омерзением. Он хотел, чтобы на него смотрели с нежностью. Чтобы ему улыбались, чтобы заправляли волосы, гладили лицо, целовали… @sokol_xer — Вы завенили впдьь аелиуопмаст — велоцпасторв — велико — велоципастор блять — посмотрели?? — Или вы гвоормлил — Говорили??? Сокол вытер мешающие слёзы, даже не думая особо, что писал и зачем, как воспримет этот сумбурный, хаотичный поток Владимир Александрович. Сейчас так похуй на всё. Господи, как же было похуй. @averad — Что с тобой? @sokol_xer — Вчё рормуль — нормуль — вчё — всё @averad — Ты как будто пьян. @sokol_xer — У меня не получается сформулировать мысль — И у меня дрожат пальцы — мне больно чёт Сокол вытер слёзы — от них уже начали ужасно щипать глаза. Он не должен, как последняя тварь, рыдать над такой глупостью. Ему вообще не положено. «Мужчины не плачут», — все так утверждают. И он должен этому соответствовать, чтобы быть нормальным, а не отбросом, конченым, изгоем. @averad — Что случилось? «Я не знаю. Я не знаю. Мне так плохо. Мне ужасно плохо, я не могу ничего сделать. Я не могу, просто поймите меня. Пожалуйста, умоляю», — собирался сказать или даже прокричать Сокол, но уже был поздний вечер, и крики в тишине явно не повлияют положительно на его дерьмовую ситуацию. Единственное, что действительно может повлиять, это если он вскроет вены, но никто такой прикол, наверное, не оценит. @sokol_xer — Простите — Я не знаю — Я не знаю, что со мной — Всё бесит — И я бешу себя — И вы меня бесите, если честно — Но вы не так — По другому навнрное не щеаю Сокол замер, порицая себя с удвоенной силой за все эти откровенные сообщения. За, по сути, мольбу, чтобы на него обратили сраное внимание, которое так успокаивало — хотя бы на миг. @averad — Константин, ты меня пугаешь. Сокол усмехнулся сквозь слёзы. Как много у них общего. Он сам себя пугал. Его тошнило от себя так, словно он — сгусток всех человеческих отходов жизнедеятельности, а не обычный пацан с заскоками. @sokol_xer — Не бойтесь — Я не кусаюсь — Только если вы попросите Он перечитал этот высер и удалил третью строчку, пока собеседник не зашёл в чат. Не нужно оставлять такой бред, вылезавший из больной головы. Владимир Александрович не заслуживал этих мучений, этого поганого текста и проблем на свою шкуру из-за ебланского ученика. @averad — Я не боюсь. А должен. Должен бояться, ведь Сокол — это пиздец. Он — ебанный красный флаг, территория, опасная для жизни, стихийное бедствие. Он сам бы себя боялся, если бы находился на месте Владимира Александровича. @sokol_xer — А зря — Я лично боюсь себя @averad — Константин. Владимир Александрович написал его имя и даже не продолжил текст тем, какой Сокол обмудок, ни на что негодный, с уёбскими замашками и без извилин в тупом мозгу. И всё же Сокол перечитал короткое сообщение ещё раз, воспринимая его… как что-то весомое. Так, словно Владимир Александрович сейчас находился перед ним, держал за плечи и смотрел прямо в глаза. Сокол шмыгнул носом, сжимая телефон так, что, будь он хрупче, то обязательно бы треснул. Сокол не рвался отвечать. Не хотел ничего объяснять. Хотел просто исчезнуть. Раствориться в воздухе, чтобы не идти завтра в школу, чтобы никогда больше не видеть этих серых глаз. Телефон завибрировал снова. @averad — Я не уйду, пока ты не ответишь. Просто дай знать, что ты в безопасности. Сокол всхлипнул громче, чем планировал, и зажал рот ладонью, боясь, что родители могли услышать. В безопасности, ха. Он никогда не был в безопасности — даже в собственной комнате с закрытой дверью, ведь самая большая опасность и зараза — это он сам. Сокол зажмурился, невольно представляя Владимира Александровича. Он лежал на кровати или сидел на кухне? Пил ли он сейчас кофе? А что делал Черныш? Наверняка тёрся о ноги или прижимался бочком к телу, и Владимир Александрович его гладит, чешет пузико, целует в голову или приобнимает, ведь кот такой тёплый. Мягкий. Как игрушка. Сокол тоже хотел, чтобы его целовали, чтобы его обнимали, чтобы он прижимался к телу Владимира Александровича, а не валялся в пустой кровати в полном одиночестве. @sokol_xer — Я в безопасности — Просто голова болит — И всё — Лягу спать — Спокойной ночи Он врал. Он не собирался спать, наоборот, планировал лежать в темноте, пялить в потолок и ненавидеть себя до тех пор, пока не вырубится от усталости. Это была его привычная рутина на этой ебучей неделе. @averad — Не ври мне, пожалуйста. — Я вижу разницу. Сокол замер. Это ведь глупо. Он не мог видеть никакую разницу. Её тупо нет. @sokol_xer — Какую? @averad — Ты очень хаотично мыслишь и пишешь. Это не похоже на твои обычные сообщения. Сука. Вот сука. Это действительно тупо. До чёртиков тупо. И вместе с тем… приятно? Эти мелочи запомнили. На них обратили внимание, хотя могли, как и всегда, проигнорировать. Но, блять, Владимир Александрович запомнил. Он запомнил. Значит… значит ли… Сокол не стал развивать мысль. @sokol_xer — Спать охота — Правда — Я пойду @averad — Я не буду лезть тебе в душу, однако, пожалуйста, не натвори никаких дел. Каких дел он мог натворить? Суициднуться? Ну да, вероятно, херово быть учителем суицидника, ведь все будут думать, что учитель не доглядел. Не дай бог ещё уволят. Пиздец. @sokol_xer — Вам не стоит переживать за свою шкуру — серьёзно — всё норм @averad — Я переживаю за тебя. Сокол уставился в экран, не зная совершенно, как на это реагировать. Точнее… конечно, было безумно приятно, но… Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Он перечитал предложение ещё один раз, потом в третий, четвёртый, полагая, что где-то спрятан подвох, что Владимир Александрович ошибся, имел в виду что-то другое. Но нет. Там было написано чёрным по белому: «Я переживаю за тебя». Сокол шмыгнул носом, не зная, как с этим быть. Какой-то частью мозга он рвался настрочить что-то грубое, огрызнуться. Напомнить про так называемую этику, однако не стал. Конечно, это обычные, самые базовые слова, чтобы успокоить. Они ничего не значат и никогда не будут значить. Не стоит акцентировать на этой хуйне внимание, право слово. И всё же безумно хотелось рыдать. Как в детстве, в голос, когда он упал с велосипеда и разбил коленку до крови, а мама прибежала и обняла. Сокол нуждался в том, чтобы его обняли сейчас. Чтобы кто-то сказал: «Всё будет нормально», и он бы в это поверил. Сокол закусил губу до боли, слёзы снова потекли по щекам. Ну какое же позорище. @averad — Костя? Сокол чуть не задохнулся от настолько резкой формы сокращения имени, готовясь уже писать завещание. Это было слишком для его накалённых до предела нервов. Чересчур! Боже, Сокол не вывозил, он не мог, у него не получалось. Как же плохо. Как же хорошо. Как же ужасно. Как же прекрасно. @sokol_xer — Да? @averad — Черныш передаёт тебе «привет». Он очень настойчиво ходит возле меня. Щёки начали гореть от стыда, он смущённо отвёл взгляд, потом снова глянул в экран телефона, ощущая маленькую, самую крохотную радость от этих… непривычных слов. Даже если это ложь, даже если это обычная попытка успокоить, она вызывала тепло. Представлять Черныша, ластящегося к Владимиру Александровичу, намного приятнее, чем думать, что ты — чмо. Сокол вытер лицо краем футболки. Он несколько раз вдохнул и выдохнул, выравнивая сбившиеся дыхание. Конечно, Сокол всё ещё ощущал себя дерьмово, однако уже не так, как минутами ранее. @averad — Он трогает меня лапой и требует, чтобы я его гладил. Я вынужденно выполняю эту важную миссию. Сокол невольно улыбнулся. Это было безумно мило. Владимир Александрович был милым. @sokol_xer — Вам наверняка нравится его гладить @averad — У него просто очень убедительный взгляд. Сокол вновь вообразил, как учитель перебирал шёрстку кота. В комнате, может, стоял мрак, и лишь свет от телефона рассеивает эту тьму — прямо как у него. Как же уютно. Спокойно. Безопасно. Ему безумно хотелось оказаться на месте Черныша. @sokol_xer — Вы тоже умеете убедительно смотреть? Он отправил и замер. А потом быстро добавил: @sokol_xer — В смысле, если бы вы были котом — Коты ведь милые @averad — Думаю, у всех котов это врождённое — быть милыми. Вот бы он так сказал про него. Про Сокола, что он тоже очень милый и красивый, что он заслуживает ласки и нежности. Что его хотят погладить и обнять. Сокол стиснул зубы. Боль в груди заменилась на другую, стала не давящей, а более тупой, ноющей. Он устал. Очень сильно устал. И безумно, до одурения сильно боялся в таком состоянии всё испортить. @sokol_xer — Владимир Александрович @averad — Да? @sokol_xer — Похлопайте за меня Черныша, пожалуйста — По попе в смысле @averad — Хорошо. @sokol_xer — Извините, что отвлёк @averad — Ты не отвлекал меня. Сокол выдохнул. @sokol_xer — Ладно — Спокойной ночи @averad — Спокойной ночи. Сокол отложил телефон и закрыл глаза, сжавшись, будто ему было холодно. Он схватился руками за футболку в области груди, пытаясь справиться с эмоциями, то вспыхивающими, как огонёк, то резко утихающими. Он полежал несколько минут в тишине, слушая, как за стенкой, в родительской комнате, тихо работал телевизор. Затем он снова взял телефон, надеясь, видимо, на новое сообщение. Но его не было. Диалог закончен. Это вызывало грусть. Сокол уткнулся носом в подушку и постарался представить, как Владимир Александрович садится на край кровати, гладит его, заправляет волосы за уши и целует в лоб. Может быть, даже в щеку. Или в губы... Блять. Как же это неправильно. Это было так неправильно, что Сокол застонал в голос и перевернулся на спину, уставившись в потолок. — Ты больной, — прошептал он сам себе. — Совсем больной. Башка гудела от недавней мини-истерики и слёз, а в глазах была такая тяжесть, словно в них налили свинца. Ему было паршиво, просто пиздец как погано. Сокол не имел ни малейшего понятия, что делать с этими ощущениями, как сохранять адекватность в школе, если всё равно штырило. «Я переживаю за тебя», — пронеслось в голове, и Сокол задохнулся. Он ведь понимал, что Владимир Александрович всего-то его жалел. Классрук никогда не посмотрит на него из-за обилия ограничений: и то, что он учитель, и из-за разницы в возрасте. А ещё Владимир Александрович явно не пидорас, а адекватный человек. Как же иначе. И общаться ему интереснее с коллегами. С Соколом ему не о чем. Сокол для него проблема. Огромная, жопная, уёбская проблема, мозолящая глаза. Он тяжело вздохнул, глядя на дерево перед окном, которое в детстве его пугало своей искривлённой формой. Сейчас оно шаталось из-за сильного ветра, и ветви устрашающе двигались, напоминая многорукого монстра. Сокол заснул только под утро. И ему приснилось, что Черныш пришёл к нему в комнату, лёг на грудь и, громко мурлыча, начал перебирать своими чёрными лапками. А следом за ним зашёл кто-то ещё, сел на край кровати и, поправив одеяло, поцеловал в лоб.