Он любил драму и кофе

@sokol_xer — Я начал адекватно читать цветы для элджернона — ну, я начинал, когда вы сказали об этой книге, но дальше не пошло, хз, если честно, я дошёл до середины и всё — теперь я снова вот — Только уже я дочитал — Всю ночь читал, прикиньте @averad — Мне казалось, у тебя сейчас урок, нет? @sokol_xer — Так и у вас тоже @averad — Справедливо. По правде говоря, Сокол, проклиная субботу из-за отсутствия выходного дня, сейчас сидел на ОБЗР. По программе они должны были проходить военную подготовку и всю эту военную канитель, но на деле Михаил Иванович, положив болт на эту хуйню, делился ебейшими историями из жизни — как всегда, короче. Ничего не менялось. Ну и чтобы не терять время зря, Сокол решил не опять, а снова изнасиловать мозги Владимиру Александровичу, ведь он прочитал эту книгу специально ради него, чтобы иметь возможность обсудить и ещё лучше узнать учителя русского и литературы. Сокол не спал фактически всю ночь, у него сейчас были жёсткие мешки под глазами, но блять. Он ждал этого момента. Правда. Ему было жизненно важно показать Владимиру Александровичу, что он не тупой. И что он читает. И что он тоже интересный собеседник. @sokol_xer — Когда мы в первый раз обсуждали эту книгу, я сказал вам, что мне жаль Чарли. Вы спросили у меня, почему мне жаль, но я не мог нормально сформулировать мысль — Если честно, в первый раз из-за моей неосведомлённости я не смог нормально поддержать с вами разговор и соглашался с вами, как дебил без мозгов — Но теперь я понимаю, почему мне жаль Чарли @averad — Почему? @sokol_xer — Потому что он всю жизнь хотел стать «нормальным», а когда стал — понял, что нормальность — это не счастье, а просто другой вид боли — типа — Он получил ум, но потерял иллюзии. У него появился интеллект, чтобы понимать, как над ним смеялись раньше, но не появилось сил, чтобы это пережить — И короче он в конце скатывается обратно, но уже с памятью о том, кем он был — Это же пиздец, простите за мат. Он вернулся туда, откуда начал, но уже будучи сломанным дважды @averad — Всю жизнь Чарли преследовало одиночество. Ты так не думаешь? @sokol_xer — ммммм — да? — Ему было одиноко, когда он был глупым, потому что никто не воспринимал его всерьёз — Потом стало одиноко, когда он стал умным, потому что никто не мог понять его мыслей. А когда он был ровно посередине — он всё равно был один, поскольку уже не дружил с теми из пекарни, но ещё не стал своим для профессоров. Он везде был чужим Сокол мельком посмотрел на учителя ОБЗР, который, размахивая руками, говорил о том, что в армии бывает разное, однако всегда нужно слушать командира, даже если тот несёт полную хуйню — ну, не так, конечно. Михаил Иванович не выражался грубо, хотя порой не отказывался от крепкого словца, особенно в гостях у отца. @averad — Что ещё ты скажешь? @sokol_xer — Ну — Отношение к Алисе, может быть? Он её любил или думал, что любил, но когда стал умнее, начал её интеллектуально презирать. А потом когда начал терять разум, снова потянулся к ней — Это же не любовь, да? Это страх остаться одному. И он это понимал, наверное, но ничего не мог с собой сделать — Потому что он был человеком, который нуждался во внимании — Все люди в нём нуждаются Сокол внезапно ощутил себя на месте Чарли. Он, конечно, никогда гением не являлся — просто глупый, тупорылый пацан, не думающий о последствиях и совершающий кучу ошибок в секунду. Но это одиночество и жажда внимания... Сокол ведь тоже стремился к тому, чтобы Владимир Александрович замечал его. Ценил как личность. Уважал. Лелеял. Это было невыносимо. @sokol_xer — Эта книга близка вам, поэтому она вам нравится? Сокол отправил сообщение и ещё раз покосился на учителя, боясь, что сейчас этот уёбок поймает его и всё, пизда. Благо, тому было совершенно похуй, поэтому Сокол посмотрел на Толика, раскрашивавшего квадратики. Он очень беспокоился, что этот пидор сейчас думал о чём-то очень нехорошем. Нельзя давать ему повода для конченых обвинений. @averad — Я тебе уже говорил. Она честная. @sokol_xer — Но много книг честных — Что вас зацепило в этой? Сокол затаил дыхание. Экран телефона горел в ладони тусклым светом — яркость была убавлена на максимум, чтобы точно никто ничего не увидел. Он бы и стекло-антишпион поставил, чтобы наверняка, но люди говорили в отзывах, что терялась чувствительность экрана. Слишком... большая жертва. Михаил Иванович, пустившись в кураж, теперь рассказывал, как в молодости служил на Дальнем Востоке, и там командир заставил их красить жухлую траву зелёной краской перед приездом генерала. Кто-то из класса засмеялся, но смешного в этом ничего не было. Звучало дико. И глупо. Как издевательство. Сокол, не намереваясь служить в этом цирке и уже морально готовясь к тому, чтобы откосить, тупо уставился в экран, на три точки, которые то появлялись, то исчезали. Это будет длинное сообщение? Или опять односложное? Благо, к огромной радости Сокола, это оказалось очень длинное сообщение. @averad — Мне нравится, как история показывает, что знание не делает человека лучше. Оно просто делает тебя другим. И это не всегда преимущество. Чарли получил то, о чём мечтал, и это его уничтожило. В этом есть что-то очень жизненное. Люди думают, что если они достигнут цели, то станут счастливыми. А они получают желаемое и остаются такими же несчастными, но уже на новом уровне. — Иронично, что человек думает, как, купив дом, машину или куда-то переехав, он станет моментально счастливее. Но возникнут новые проблемы, цели, с которыми придётся разбираться. Иногда проблемы похуже предыдущих. — К сожалению, быть несчастным — это неотъемлемая часть жизни. Кто-то умеет с этим справляться, кто-то нет. «Я могу сделать вас счастливее, я хочу сделать вас счастливее, пожалуйста, позвольте мне это, прошу вас», — спонтанно подумал Сокол, бегая взглядом по строчкам, словам, буквам, пытаясь убедиться, что правильно понимает посыл. Что не додумывает, не видит синих занавесок там, где их нет. Он ведь не ошибался, да? Владимир Александрович говорил о себе, а не о людях и чужом опыте? Или нет? Или да? Или... — Костя-я, ты вообще с нами? — обратился к нему Михаил Иванович. — Или в телефоне жизнь интереснее? Сокол, резко похолодев, поднял голову, с кривой ухмылкой разглядывая одноклассников: некоторые обратили на него внимание, в том числе и Маша. Боже, блять. Он же выглядел совсем как чмо сейчас. — О, боец. Ты что, не спал? Готовишься к ночным сменам в армии? Молодец, инициативу проявляешь! Виктор, придурок ебливый, заржал. Он всегда смеялся над всякой хуйнёй. — Так точно, Михаил Иванович, — отчеканил Сокол. — Всё ради того, чтобы командира не подвести! Тот довольно хмыкнул и продолжил трещать про то, как в армии главное — не выёбываться, поскольку выёбистых обычно нагружали больше всего. Опять же, произнёс он это в более... педагогичном ключе. Сокол, не получив по жопе за телефон, снова уставился в экран. @sokol_xer — То есть получается, что Чарли был обречён с самого начала? @averad — Возможно. Но дело ведь не в Чарли. Дело в нас. Читатель видит в нём себя. Ты жалеешь Чарли? А себя ты жалеешь? Сердце ёбнуло где-то в районе горла. Это провокация? Риторический вопрос? Или искреннее любопытство? Сокол улыбнулся. Он не ошибся, когда посчитал, что разговоры о литературе будут более продуктивными. Владимир Александрович не просто отвечал, он был вовлечён, и это так радовало Сокола, что он не находил себе места. Хотелось кричать от переполнявших его эмоций, рассказывать об этом каждому встречному человеку. В конце концов, учитель рассуждал. Он действительно делился своими мыслями. Владимир Александрович задавал ему вопросы. Спрашивал у него мнение. Это было... это было невероятно. Толик глянул на него — Сокол почувствовал этот взгляд боковым зрением, но не поднял головы, стоически сдерживаясь от желания послать его нахуй. Сейчас нельзя. Ему не стоит палиться. @sokol_xer — Я не знаю. — Я не думал об этом. — Наверное, я злюсь на себя чаще, чем жалею На фоне Михаил Иванович продолжал рассказывать о дедовщине и о какой-то душещипательной истории про молодого солдата, которому помогли сослуживцы, когда тот чуть не захлебнулся в туалете. Сокол закрыл на пару секунд глаза, надеясь справиться с хаосом в башке, где всё перемешалось: Чарли, Алиса, пекарня, профессора, он сам, Владимир Александрович, эта грёбаная суббота, школа, отсутствие сна, амплитуда эмоций за один день — от восторга перед классным руководителем до ужаса, что он его в любой момент пошлёт. @averad — И почему ты на себя злишься? «Потому что я веду себя странно. Потому что я думаю о вас. Потому что только благодаря вам я чувствую себя живым. Потому что я хочу вас поцеловать. Потому что я чмо», — со скоростью света подумал Сокол, сжимая телефон. Вот бы сейчас прозвенел звонок, вот бы сейчас сорваться с места и прийти в класс к Владимиру Александровичу, вот бы сейчас убежать домой и спрятаться там от всех на свете. Соколу не хватало тишины. Спокойствия. Из-за недосыпа его пиздец штырило, но вместе с этим ещё гудела голова, а самочувствие было откровенно хуёвым. Очень хотелось завалиться спать и не вставать с кровати как минимум до завтра. Стоило ебануть кофе. Хотя он ненавидел кофе. @sokol_xer — У вас разве не бывает такое? Когда злишься просто потому что @averad — Резонно. Сокол не догнал, что это значит. Да и подумать он не успел — звонок всё же прозвенел. Блядский звонок на перемену. — Всё, отдыхайте, — сказал Михаил Иванович, махнув рукой. — Если не придёте на физру, я тогда пожалуюсь вашему классному и двойку поставлю, поняли? Класс, на мгновение ожив, тут же поутих. Девочки наверняка намеревались свалить — они прогуливали физру при любой возможности. Пацаны держались лучше, но, конечно, на последнем уроке они оставаться тоже не желали, особенно в субботу. В блядскую субботу, которая у всех должна быть выходным. Сокол, собирая вещи в рюкзак, ненавидел свою жизнь. А ещё у него созрел план. Пиздец.

***

— Владимир Александрович? Сокол зашёл в класс, пропуская довольно хихикающих девочек и закрывая за собой дверь. Он не выдержит, если кто-то опять сюда пожалует и решит внезапно пообщаться с учителем. Одна мысль, что какая-то шалава из более младших классов могла пытаться закадрить Владимира Александровича вызывала у Сокола такую злость, что он готов был вполне осознанно въебать твари и даже не постесняться того, что это девка — да ещё и младше. На самом деле, эти суки особенно настораживали Сокола, переживающего, что они могли навредить учителю, объективно, ну, красивому. На таких малолетки западали. На таких вообще все западали, чего таить. А ещё юные шалавы, в случае отказа, всегда вытворяли хуйню. Соколу иногда попадались подобного рода новости, где учителя гнали с позором из-за какой-то пизды, возомнившей себя самой умной. Наверное, поэтому Сокол чувствовал отвращение к девочкам. Ну, кроме Маши. Она всё же исключение. Так или иначе, если вдруг что-то произойдёт, Сокол вырвет каждой пизде язык и запихает его в жопу. Ведь Владимир Александрович лишь его. И это его призвание — бесить учителя и играть на чужих нервах. Никто не отберёт у Сокола право провоцировать классрука и тусить с ним. — Что такое? — Учитель, складывая тетради — видимо, очередные проверочные работы, — повернулся к вошедшему ученику. — Я это... могу домой пойти? Мне чёт прям фигово. Владимир Александрович с недоумением приподнял бровь. Боже, как же он охуенно смотрелся в этой невозможной водолазке с высоким горлом. Эти плечи… сука, эти широкие плечи были пиздец какой возбуждающей хуйнёй. Сокол медленно втянул воздух и выдохнул. Не надо о таком думать. Он нормальный. Он просто общается. И пришёл сюда отпроситься. — Отец согласовал? — уточнил классрук. — Да. — А если я ему позвоню? Сокол помедлил. Блять, ну какого хуя. — Нет. — Понятно. — Владимир Александрович отложил тетради в сторону, поворачиваясь к ученику всем корпусом. Этот жест, когда учитель переставал заниматься своими делами и концентрировался исключительно на нём, заставлял сердце Сокола пропускать удар. А ещё у него снова начали потеть ладони, словно в классе — адская жарища. — Присядь тогда, раз чувствуешь себя плохо. Я напишу твоему отцу. Сокол не двинулся с места, переминаясь с ноги на ногу. Ему нужно уйти, а не разговаривать. Разговор сейчас — это риск. Разговор — это возможность ляпнуть что-то лишнее, когда мозги кипели от недосыпа и бесконечного потока мыслей о «Цветах для Элджернона» и человеке, который эту книгу так любил. И уважал. И ценил. И… — Я постою. А ещё завтра день учителя, и можно было бы подарить ручки и котика сейчас, но это явно херня план. Лучше повременить до не репетиторства. К тому же все эти дурацкие поздравлялки прошли вчера, а сегодня… ну, кого-то отпустили, а кого-то, например, несчастный одиннадцатый класс, с физры выгонять не желали, что было жестоко. Другана бати вообще хуй поймёшь: иногда он их в жопу слал — утрированно, разумеется, а иногда вот в жопу уже имел. Тоже не буквально. — Садись, — повторил Владимир Александрович. — На литературе ты уже выглядел плохо. Сейчас — ещё хуже. Ты не спал? — Немного. — Кофе пил? — Ненавижу кофе. — О как. — О так, — случайно поддел Сокол. — Я не в обиду вам. И кофе. То, что вы любите кофе — это… Это хорошо. И мило. Наверное. У меня мозги не соображают. Кстати, с наступающим днём учителя вас ещё раз. Классрук кивнул, пока писал что-то в телефоне, и Сокол, сглотнув ком в горле, не мог отвести взгляд от его рук, от этих длинных пальцев с аккуратно подстриженными ногтями. Он спонтанно представил, как эти пальцы могли бы сжать его плечо, огладить кожу на шее… Тошнотворная волна неправильных эмоций ударила куда-то под дых, и Сокол резко посмотрел в сторону, на доску, где красовалась надпись:

«Четвёртое октября

Классная работа»

— Я не пойду на физру, — сказал Сокол глухо. — Если твой отец согласует — без проблем. — Он не согласует. — Я написал, что ты плохо себя чувствуешь. Сокол моргнул, думая, что Толик там строил какую-то теорию заговора, когда его друг в очередной раз сеганул на перемену, никого не дождавшись. Было бы куда проще, если бы Сокол ни с кем не общался. Было бы замечательно, если бы Сокол остался в школе совсем один, чтобы никто его не трогал, когда он шёл к Владимиру Александровичу. Боже, блять. Сокол ощущал себя голым. Идиотом. Зачем он вообще пришёл? Надо было свалить, никого не предупреждая, а потом сослаться на хуёвое состояние. Но нет. Ему обязательно нужно, чтобы Владимир Александрович знал, чтобы видел, чтобы разрешил. Чтобы посмотрел на него. Чтобы они остались наедине. — Надо было маме, — прошептал Сокол. — Она лояльнее… Сокол замолчал, бегая взглядом по ничего не выражающему лицу Владимира Александровича. Что было бы, если бы он сейчас улыбнулся? Наверное, Сокол бы сразу же поплыл и наговорил всякой хуйни, хотя он уже начинает нести полную чушню. Это всё недосып виноват. Из-за него в голове творился хаос. Или всё потому, что ему нравился этот человек. — Вам не кажется, что сокращённая форма имени «Владимир» — полное фуфло? — неожиданно спросил Сокол, ковыряя лямку рюкзака. — Имею в виду… Вам нравится, когда к вам обращаются как… типа… э-э… ну, «Вова»?.. «Вов»? Это вообще какой-то кринж… Типа… «Великая Отечественная война», сечёте? Кстати, а я ведь поздравлял вас с днём учителя, да?.. А, да... Точно... Блять. Блять. Блять. «Заткнись уже, долбоёб. Заткнись нахуй», — тут же подумал Сокол, криво улыбнувшись. Сейчас учитель наверняка решит, что над ним стебутся, хотя ничего подобного. Его это взволновало. Прямо сейчас. Спонтанно. Форма «Вова» ведь даже звучала нелепо по сравнению с «Владимиром». Но вдруг классруку нравилось такое сокращённое имя, и сейчас Сокол его оскорбил? Что, если Владимир Александрович решит его заблокировать? Вот окончательно. А как тогда спросить про «Песнь Ахилла»? Бля, только сначала бы прочитать... Владимир Александрович, долго изучая Сокола, безмятежно взял телефон и вздохнул, никак не реагируя на этот высер. Сокол одновременно обрадовался и огорчился. Было бы куда легче, если бы он отправил его восвояси. Или выдал что-то вроде: «Ты достал уже, хватит нести бред». Но вместо этого учитель произнёс: — Твой отец ответил. Он написал, что сообщит Михаилу Ивановичу о твоём самочувствии. — О. — Ты можешь идти домой. Сокол помялся. — А что мне... к элективному курсу... и к четвергу прочитать для литры нужно? Ну, типа... освежить память?.. — На самом деле, легче сказать, что нужно изучить весь курс литературы, чем назвать что-то конкретное, — усмехнулся Владимир Александрович. — Ты хоть раз открывал пробники? Хотелось соврать. Чисто сердечно. Наплести такую хуетень, чтобы учитель покивал и не стал осуждать Сокола за мизерные знания. Да, конечно, он был в курсе, что там одиннадцать заданий, где шесть — типа тестовые, с кратким ответом, а оставшиеся... Ну, это блядские сочинения. Мини-сочинения и одно огромное. Как и в русском. И в обществе. И вообще нахуй везде. Но пробники он не решал, ведь стерва, ведущая их класс в прошлом году, не была заинтересована в элективных курсах и просто сказала Соколу: «Найди себе лучше репетитора». Он, разумеется, не нашёл. Не искал. — Я... один раз. В десятом классе. — Понятно, — ответил Владимир Александрович, снова улыбнувшись — это напоминало издевательство. — И как тебе? — Ну, хочется выразиться некультурно, — честно признался Сокол. — Там был Печорин. А я ничего не понял о Печорине. — А ты читал «Герой нашего времени»? Сокол замялся. Он херачил краткий пересказ, из которого запомнил, что Печорин — какой-то хуесос. Но вряд ли это тот ответ, который ждал учитель литературы, собирающийся готовить его к ЕГЭ. Хотя Владимир Александрович, кажется, и так всё знал, если судить по этой сучьей, блять, улыбке. Пидорас. — Ну... частично, — выдохнул Сокол. — Печорин дебил. — Почему? — Он играл чувствами людей, — промямлил Сокол, пытаясь вспомнить хоть что-то из прошлого. — Типа... княжну Мери он завоевал ради интереса и из-за скуки. А когда она в него влюбилась — послал её. Там вроде ещё кто-то был, но я не помню. Сокол криво улыбнулся, испытывая вину. Он попытался поймать взгляд учителя, но Владимир Александрович, не обращая на него никакого внимания, глядел на висевшие на стене портреты Пушкина и Гоголя. — Получается, он приносит всем только боль, — добавил Сокол тише. — Владимир Александрович? — Да? — Вы думаете, что я не сдам, да? — Я ничего не думаю, Константин. — Неужели совсем? Сокол не понял, зачем спросил. Его, если честно, не волновало даже, сдаст он или нет. Больше всего его заботило мнение учителя обо всей ситуации. Ему очень не хотелось разочаровывать Владимира Александровича и становиться для него... обузой. Классрук, наконец, оторвал взгляд от портретов и сконцентрировался на Соколе. Взгляд — изучающий, цепкий, от него сразу пробежала дрожь вдоль позвоночника. — Совсем ничего я не думаю, — повторил спокойно Владимир Александрович. — Я вижу, что ты не готов. Но это не приговор. — Вы не жалеете, что я попросил вас... вести репетиторство, которое, ну... как вы говорили... неправильное, потому что я не хочу вас нагружать и... — протараторил Сокол. — Вы меня ненавидите? — Нет. — Осуждаете? — Сейчас — нет. — А раньше? — Раньше ты навредил моему коллеге. Сокол закатил глаза. Ну началось. — А вы напишете мне свой адрес, чтобы я пришёл к вам в четверг? — Да. — А могу ли я Чернышу что-то принести? — Нет. — А могу я... — Иди домой, пожалуйста, — оборвал Владимир Александрович, беря кружку. Сокол прикусил губу, виновато опуская голову. Стало неприятно и больно — от этого резкого «иди домой». Звучало совсем недружелюбно — куда жёстче, чем в переписке. Разве Сокол этого заслуживал? Он ведь мог быть полезен. Мог сделать что-то хорошее — нужно ему только довериться. Открыть душу. Почему Владимир Александрович не проявлял к нему симпатию? — Ладно. Я тогда пойду, — сказал он вслух, не двигаясь с места ни на миллиметр. — И с наступающим праздником вас ещё раз… — Да. Владимир Александрович тоже не двигался. Только смотрел своими серыми глазами и всё. Он не выглядел напряжённым, злым и раздражённым. Он был каким-то... расслабленным, будто сидел на нихеровых таких антидепрессантах. Ну или словно ему вырубили все эмоции — хер разберёшь. Спокойствие Владимира Александровича всегда било наотмашь, ведь в нём не было ничего. Ни намёка на что-то живое. И ничего личного. А Сокол желал личного — как тогда, когда Владимир Александрович испугался после поцелуя. Или когда он улыбался, предлагая Рафаэлло. Или когда писал ему сообщения, делился жизнью Черныша... — Я напишу вам, хорошо? — прошептал Сокол, пятясь к двери. — И я посмотрю пробники... И-и снова с праздником там, да… — Хорошо. — Честно, я посмотрю... — Я не сомневаюсь. Сокол схватился за ручку двери, сжав её так, что побелели костяшки. Он планировал произнести что-то ещё. Что-то важное. Например, что Владимир Александрович ему нравится. Как учитель, конечно же. Или что он красивый. Как человек, несомненно. Или что он очень эрудированный. По сравнению с остальными, разумеется. Но он смолчал и вышел в коридор. Оттуда — на первый этаж, в гардеробную, где взял куртку и выбежал на улицу. Сокол вздохнул ещё не слишком холодный воздух и покосился на второй этаж, на большое окно, где никого не увидел. Может быть, когда-нибудь он признается и себе, и Владимиру Александровичу, что тот ему нравится. А может быть, он так и продолжит страдать. Сокол не знал. Но он думал о четверге и безумно хотел, чтобы он уже наступил.

***

— Когда я сюда приехал, мне показалось, что всё стало ужасно, — спонтанно поделился мыслями Владимир. — Почему? — Не знаю. Такое ощущение. Владимир не понимал, зачем говорил о чём-то личном Александру, хотя личного здесь не особо много, если посудить. Просто коллега вызывал у него некоторое… доверие. Как Никифор Серафимович, например. Тем не менее, это не значило, что Владимир будет говорить этим людям обо всём, что лежало на душе, — ему искренне не нравилось делиться жизнью или даже собственными переживаниями, но иногда это прорывалось. И это тоже не нравилось. — Может быть, тебе стоит отдохнуть? — предложил Александр, делая глоток чая. — Это помогает поддерживать себя в тонусе. Владимир отвёл голову в сторону, глядя на зашторенное окно. Они находились в учительской, на диване, и здесь, кроме них, больше никого не было — удивительное событие, учитывая, что тут постоянно кто-то да обитал. Иногда как будто даже безвылазно. — Как ты отдыхаешь? — поинтересовался Владимир. — О… ну… — Александр, неловко улыбнувшись и поправив очки, замешкался. — Я даже не задумывался. Вроде как. — Значит, ты даёшь мне совет отдохнуть, но сам не отдыхаешь? Глаза Александра округлились, и Владимир не сдержался от улыбки. Было крайне забавно наблюдать за реакциями коллеги, казавшегося более эмоциональным, нежели сам Владимир. В такие моменты проскальзывала ассоциация с Соколовым — тем ещё хаотичным и эмоциональным сгустком энергии, но приходилось тут же себя одёргивать. Думать об ученике в таком ключе совсем непрофессионально. — Я не знаю, что для тебя значит отдых, — попытался пояснить Александр. — Я люблю гулять со своей собакой — это меня успокаивает и помогает расслабиться. Или готовить? Пожалуй, это очень приятное занятие. — У тебя есть собака? — уточнил Владимир. — Да? Лайма. Девочка. — Как мило. — Владимир сдержанно кивнул. Признаться честно, он не очень любил собак. Владимир не питал к ним плохие чувства и не считал их ужасными животными. Просто собаки — это постоянные гулянки и резкий запах. С котами проще — их не нужно выводить на улицу, а после мыть лапы. Да, от котов бывает много шерсти, они тоже могут блевать и гадить, но с ними всё равно приятнее. Да и Черныш всегда пах очень вкусно и успокаивающе, если только он не сходил в туалет. Но это уже другая история. — У меня есть… вопрос к тебе. — Какой? — отозвался Владимир. — Как я могу обращаться к тебе… более сокращённо? Ну, какую форму имени ты предпочитаешь? И предпочитаешь ли вообще? Владимира снова флэшбекнуло на Константина, задавшего буквально двадцать минут назад почти аналогичный вопрос. Они что, сговорились? Хотя даже звучало глупо. Однако подобное совпадение, бесспорно, очень напрягало. — Я предпочитаю форму «Влад», — осторожно ответил Владимир, предполагая, что сейчас посыплются вопросы и убеждения в том, что это неправильно, его ведь зовут «Владимир», а не «Владислав». — Хорошо. Тогда я могу обращаться к тебе так? Но их не посыпалось. Это даже обрадовало. — Конечно. — Если что, ты можешь ко мне тоже… по сокращённой форме имени обращаться. Мне будет приятно, — сказал Александр, делая ещё глоток чая. — Хорошо. В учительскую зашла Эльмира Айдаровна — женщина немного полноватая, с тёмными волосами, лет где-то пятидесяти. Она являлась ещё одним учителем истории и обществознания, и, насколько помнил Владимир из своих учебных лет, дети относились к ней нейтрально. Она была нормальной. Без каких-либо странных заскоков. — Здравствуйте, коллеги. С наступающим вас праздником. — Здравствуйте, — одновременно отозвались Владимир и Александр. — Вас тоже с праздником, — подхватил учитель информатики. Александр покосился на Владимира и улыбнулся — так, словно они дети, нашкодившие и теперь прилежно ждущие, когда их накажут. — Как у вас дела, коллеги? — спросила учительница, поставившая чайник. — Как работается, всё ли хорошо? — Всё хорошо, Эльмира Айдаровна, — взял слово Александр. — А у вас? — Когда всё хорошо — это прекрасно, — произнесла она. — У меня тоже. А у вас, Владимир Александрович? — Тоже. — Как вам работается в школе? Вас поздравили? — Работается сносно. Поздравили. — Говорят, ваш класс разрушил парту на уроке математики, — поделилась Эльмира Айдаровна. — Печальное известие. — Да, но уже всё нормально. — Отлично. Чайник вскипел, и учительница истории и обществознания закинула пакетик в кружку, добавила пару кубиков сахара и залила всё кипятком. Она немного помакала, дожидаясь, когда вода окрасится в характерный тёмный цвет, а затем выкинула пакетик в мусорное ведро. — До свидания, коллеги. Ещё раз с праздником вас. — До свидания, — так же хором отозвались Владимир и Александр, наблюдая за тем, как Эльмира Айдаровна уходит. — Харитон тебе опять мозги насиловал, да? — поинтересовался Александр, когда они остались одни. — Ага. — Когда-нибудь он успокоится. — Сомневаюсь. И, в целом, Владимиру было абсолютно плевать, будет ли учитель математики трогать его или нет. Он уже привык к вечному недовольству родителей учеников и коллег. Да даже к детям, строившим ему глазки, он тоже привык. Единственное, к кому он ещё не адаптировался, это к Соколову, ведь его непредсказуемые кульбиты до сих пор поражали Владимира, не знающего, что этот человек ещё может вычудить. — Кстати, если вдруг захочешь, — начал Александр, — то я бы с радостью пригласил тебя съездить в Колву. Или на набережную в Парме. Природа весьма... успокаивает. — Хорошо, я буду иметь в виду. Спасибо большое за предложение. Когда Владимир придёт домой, он быстро проверит тетради, разберётся с домашними делами и обязательно покормит Черныша. Потом, может быть, он не забудет сам поесть нормальную еду, поскольку сидеть на кофе с печеньем и конфетами — это прямой путь к гастриту. Владимир обещал себе, что даже не будет отвлекаться на переписку с Константином, который обязательно что-то ему настрочит. В конце концов, он писал каждый день. И не сказать, что сейчас Владимира это раздражало. Просто, объективно, это было неправильно. Как и репетиторство с собственным учеником. Но, видимо, живя в России, ты привыкаешь терпеть и искренне надеяться, что когда-нибудь всё обязательно станет чуточку лучше.