(No) Second Chance

До странного тёплой кажется чешуя Чан Шен, скользящая по щеке. — Бай Чжу, ссс, ты опять зассснул сссидя, — она шепчет тихо. В этом мрачном месте каждый звук подолгу отражается от стен. Ещё не открыв глаза, Бай Чжу понимает, что и не стоит. Свеча потухла. — Прости, — он поднимается. Спина безжалостно хрустит. Садится ровно, чтобы начать привычный ритуал: руки перед собой, кончиками пальцев нащупать край стола, от него три локтя влево до шкафа, а оттуда четыре шкафчика по диагонали вниз — его самый ценный ресурс в этом архонтами забытом месте — запас свечей. Руки привычно тянут кольцо на себя, и по звуку слышно, что запасы снова истощились. Спички всегда лежат на столе, и Бай Чжу никогда не сдвинет их с места, даже если бумаги не будут помещаться. Их тоже осталось всего ничего, но до ближайшего приёма пищи должно хватить, останется лишь его не проспать и передать прошение. Слуги привыкли ругать его за расточительность, но они словно забывают, что в этом подвале нет окон и всего одна дверь. Щёлк — и загорается свет. Бай Чжу улыбается. За год некогда пугающий до дрожи ритуал прижился, въелся в кожу подобно чернилам и воску, и теперь лекарь может только радоваться такой мелочи — островку хрупкого огонька. Подступающий кашель едва не тушит свет надежды, но Бай Чжу успевает упасть под стол, всё, лишь бы не оставаться в темноте надолго. Кашель душит, разрывает лёгкие. С каждым днём всё тяжелее оседает в груди. Скоро его время придёт, он надеется. За год тут стало слишком сыро, видимо, что-то случилось, может наложники увлеклись строительством фонтанов. Иногда Бай Чжу забывает, что такое год. Время в комнате без окон и одной железной дверью течёт зыбко, неощутимо. Ему ишь недавно как упрёк бросили, что Император о нём забыл уже вот на год. Тогда Бай Чжу не поверил. Как же так? Уже год прошёл? Здесь не измерить время ни часами, ни водой, ни даже светом, всегда всё одинаковое, никогда не меняется. И лишь позже пальцы нашли подтверждение страшным словам: столешница стала совсем шершавой и жирной от пропитавший её чернил, кровать скрепит как не скрипела в начале его заточения в этом месте. Бай Чжу не помнит, что было потом. Помнит беспокойное шипение его спутницы, и больше ничего. Это место… уже его дом. Он знает каждый камешек, знает, где пророс мох, где иногда пронырливые мышки находят норки (всегда ненадолго — тут есть нечего), знает, в каких краях его простынка разошлась на нитки от старости. Он знает это место лучше себя самого. И остатки его разума держатся за эти камни, как земля держится за благосклонность неба, чтобы не умереть от засухи. Зеркала, конечно же нет. Бай Чжу видит лишь часть себя, неизменно находя себя за работой. В конце концов, он жив только потому, что полезен. Император Моракс наверняка давно нашёл ему замену для присмотра за своими драгоценными жёнами и наложниками, старый забытый Бай Чжу нужен, чтобы выверять формулы ядов, улучшать рецепты мазей и отваров, делать порох более долговечным. Он нужен, чтобы слиться с бумагами и кистями в единое целое и рассыпаться в труху одним утром. Впрочем, будет ли утро на момент его смерти, он не узнает. Позарившийся на адептов смертный не достоин узреть достойный конец. Стук. Когда-то в его дверь стучалось несколько, потом рук стало меньше, а теперь эти руки стали хрупкими и дряблыми — в подвал посылают только тех, кто вымолил себе второй шанс в шаге от смерти. — Входите. Ключом отпирается замок. Старый евнух ступает в его «покои». В руках его безвкусная каша, ломоть хлеба. Бай Чжу торопливо убирает блюда и кладёт два прошения: одно о спичках, второе о свечах. В прошлом, кажется, месяце он отсылал с десяток таких, прежде чем к нему прислали гонца с двумя мешками. В этот раз, возможно, придётся зайти дальше. Бай Чжу готов. Слуга бросает грустный взгляд на его лодыжку. Доктор лишь улыбается. Он умрёт в этом месте не потому, что скован, а потому, что так решил Император. Он понял это, когда ему перестали менять закованную ногу. Теперь он немного прихрамывал, но это ничего. Следующим вечером, вместе со стопкой свитков и отчётов, Бай Чжу кладёт на поднос евнуха один неприметный конверт. Это его последняя воля, как принято называть такие письма. Воли у него нет и не может, всё в этом мире решает всемогущий Моракс, и никто иной. Он ведь сверг Селестию, разрушил и подчинил себе Небесный Порядок. Бай Чжу знает, что императору нет дела до этих писем, самые важные из-под пера лекаря забирают стоящие над душой контролёры. Остальные пергаменты разбирает, вероятно, секретарь, а, значит, его прощальное слово дойдёт до господина, когда его хладный труп развеют прахом по ветру. Конечно, Бай Чжу жалеет. Он был зол, даже яростен к несправедливой судьбе. Вот ирония! Смертный, ищущий бессмертия, что аж пошёл на богохульство, заточён навек в тесной комнатушке на самом дне великого дворца. Не увидит света, не увидит величия самого прекрасного из чудес архитектуры. Не найдёт искомое. Какое ему, дураку, бессмертие? Бай Чжу стал благодарен с часами, проведёнными в этом холодном месте. Он будет умирать не в одиночестве, а со своей Чан Шен. Она тоже, к горести, умрёт вместе с ним. Но такова расплата за нарушение закона. Надобно ли радоваться, что их двоих не казнили ещё тогда? Возможно. Он снова сгибается в бесконечном кашле. И даже не пьёт отвар, вокруг которого вьётся беспокойно его подруга. Нет смысла оттягивать неизбежное. Каждый вдох Бай Чжу провожает печальной улыбкой, зная: приближает тем самым свой конец. Он почти не может свободно дышать. Не счесть, сколько раз Чан Шен вытягивала клыками его с того света, когда он во сне забывал дышать. Конец близок, и сейчас пусть он означает конец его жалкого и постыдного пути, в следующей жизни Бай Чжу надеется на снисхождение архонтов — отныне он хочет прожить только мирную и спокойную жизнь в труде и почитании. Он не хочет жалеть, не хочет хоронить себя в несбывшихся мечтаниях. Хочется покоя… Свеча гаснет. Бай Чжу не стал тратить последнюю спичку. Ему в этой комнате ничего не принадлежит. Но доставьте радость дураку посметь подумать, что эта веточка — его наследие этому миру. Она сгорит быстро, как сгорел он на пути к мечте. Но сослужит кому-то добрую службу. А коли нет, ему об этом не узнать… — Бай Чжу… — Чан Шен свернулась возле лица на рыхлой подушке. — Не засыпай… Бай Чжу смеётся: — Я так устал, подруга. Как же не спать? Она знает, что, если он закроет глаза, не проснётся. Тяжесть уставшего сердца тому подтверждение. Её веки тоже смыкаются. — Спи, подруга. Встретимся в новом мире. Мне остаётся… кха-кхе… только верить, что наша следующая жизнь будет лучше этой. Ты веришь… в это? Она печально скользит по его груди. — Верю, друг… — Вот и хорошо, — он улыбается. Тянется ледяными пальцами погладить её в последний раз. Она такая тёплая, точно теплее той слабой свечи. — Я буду скучать, Чан Шен. — Прощай, Бай Чжу. — Прощай. Во тьме нет разницы между закрытыми глазами и открытыми. Но Бай Чжу научился различать очертания стен, потолка, даже стола. Может, он так сошёл с ума? Кто его в этом обвинит? Сейчас закрывать глаза даже приятно. Пусть в уголках собрался гной, а тело пробивает холодом, он уже не дрожит. Знает, на той стороне будет теплее. Вдох-выдох. Вдох… Выдох… Вдох........ *** Ещё не открывая глаз, Бай Чжу почувствовал, как внутренности выворачиваются, а тело перекручивается. Он… не упал с кровати? Перед расплывающимся взглядом большой таз, куда он с отдачей блюёт. На лоб скользнула ладонь, помогая ослабевшей шее держать вес богохульной головы. Пол так близко. — Кх… Ч-что?.. — голос словно галька, которую волы тащат по остывшему вулкану. Новый приступ кашля настигает между вдохом и выдохом, и слёзы сами брызжут из глаз. В попытке согнуться Бай Чжу не замечает, как его разгибают несколько рук. Сознание проясняется постепенно, воздуха критически не хватает. — Тише, тише, — слёзы вытирают ладони, кровавый кашель собирают бережно платком. Укладывают на спину, и Бай Чжу наконец-то может вдохнуть полной грудью. Перед сплетёнными гноем ресницами слишком уж ярко. Ладонь большая, холодная, гладит лоб, заходя на волосы. Нежно, ласково, знакомо… Бай Чжу не видит того, к кому одними губами обращается, но ошибиться он попросту не мог: — Государь? — голос совсем слабый, Бай Чжу его совсем не слышит, кровь и того в ушах громче стучит. Государь ожидаемо не отвечает, но секундная заминка даёт все нужные ответы. Император Чжун Ли всегда был скуп на слова, и лишь когда его одолевало неведомое настроение романтика, поэта или мыслителя, он пускался в долгие рассказы. И в такие моменты, если рабу светила счастливая звезда в постели повелителя мира, Бай Чжу наслаждался этой лаской под баллады о прошлом. — Отдыхай, — голос как из его мечт, давно прожитых и позабытых. — Я подожду. В терпении Мораксу не было равных. Бай Чжу в исполнительности тоже. *** Следующие пробуждение начинается с ледяных мурашек, оккупировавших грудь. Бай Чжу продирает глаза, в этот раз ресницы чистые, ни пылинки между, и видит тряпицу, скользящую по коже. После неё остаётся горячий след, а кожу тут же обжигает холодом. И разит воздух очередной приступ, глухой, натужный, клокочущий. Он хочет свернуться, поднести ладони к лицу — он никогда не пачкал свою постель, её ведь не заменят ещё очень долго, одежду не жалко, она вся провонялась чернилами, пылью, кровью. Пары рук не дают свернуться креветкой, утирают бесконтрольную слюну. Бай Чжу обессиленно прикрывает глаза, когда болезнь отступает, отдавая место изнеможению. Но сейчас Бай Чжу слышит, не падая сразу в забытье. Забившийся нос ощущает знакомые благовония, их рецепт он вывел сам, чтобы облегчить симптомы чахоточников. — …тело всё ещё горячее, господин, — печально диктует женский голосок. — Хотя шея, ладони и стопы ледяные, это очень плохо. — Я знаю, Яо Яо. Выше головы не прыгнешь, но ты обязана привести его в равновесное состояние, чтобы я наложил печать. Поняла меня? Девушка пискнула и принялась с удвоенной силой обтирать тело живого скелета. По вдохам она знала, что её пациент не спит, но и сил у него крохи. Её знаний было недостаточно. Не адепт (?), не человек, впрочем, будь он вторым, она бы тоже мало чем помогла — она лекарь архонта и его соратников, ближайших к нему по статусу существ, она сама вскоре займёт почётное место своего учителя. Она знала их болезни, знала лекарства. Самое главное, у неё всегда было время. Какой бы недуг не настигал адепта, его болезнь могла протекать сотни лет. Адепта всегда можно было успеть спасти. Тут же счёт идёт на часы. Яо Яо готовилась ко сну, когда в её покои ворвался Император и потребовал собирать все лекарские инструменты и следовать за ним. Коршуном он нёсся в подвал, куда всякому, кроме совсем проклятых, вход был воспрещён. Яо Яо задавалась вопросом, что же там. Мадам Пин, конечно же, знала ответ и не спешила помогать найти ответ. И внутри девушка оторопела. Ни окна, ни отхожего угла, и хоть мебель есть, ей срок годности давно заказан (?). Темнота, освещаемая яростно горящими глазами повелителя, отступила, являя труп на кровати со свернувшийся на его груди белой змеёй, коих в природе не бывает, Яо знала наверняка. — Бай Чжу! — Великий Моракс метнулся к постели, разрывая когтями пергамент. Склонился над его грудью, несмотря на то, что видел, как душа его начала покидать тело тонкой ниточкой. — Ещё тёплый! Яо Яо! От рыка, сотрясшего дворец, она едва не выронила принадлежности. Ещё до того, как эхо рассеялось, она оказалась подле. — Немедленно начинай возвращать его душу обратно! — государь от гнева частично потерял человеческий облик, вылезли его драконьи рога, проступила каменная чешуя. — Живо! И Яо Яо приступила. Как адепт, она чувствовала, что процесс не повернуть вспять — часть души уже не вернуть. Но вместе с силами Архонта Контрактов её магии хватило, чтобы утянуть непослушную ниточку обратно в стремительно леденевший сосуд. Змея на груди пошевелилась и зашипела, высунув язык. Император небрежно скинул её в ноги человека, которого они пытались вернуть к жизни. И когда послышался первый вдох, тут же прервавшийся, началась её самая долгая и самая сложная ночь. Яо Яо не могла оплошать. Только дыхание мужчины перестало сбиваться, змейка снова зашипела, но в этот раз император прислушался. Пока слуги вносили десятки свечей, кадки воды, тряпки и травы, Чжун Ли слушал давнюю подругу. Яо Яо не хватало силы слуха разобрать слова. Вспомнились истории об одном адепте, которые ей рассказывала бабушка пару сотен лет назад. Белая Змея Чан Шэн, повелительница медицины и покровительница знаний. Что же случилось, что она пропала, а после и вовсе приняла столь жалкий облик? Моракс взял слабое запястье человека двумя руками, едва касаясь. Так в его руках Яо Яо не видела ни одного украшения или редкой реликвии, а знания и память их повелитель очень ценил. Положил палец и начал считать пульс. — Раскрой его грудь. Яо Яо немедленно исполнила приказ, отодвинув полы дряхлого платья. На груди были тёмные пятна, хорошо видные в свете десятка свечей, и почти прозрачная кожа. Даже со своего места внучка адепта могла видеть, в каком ужасном состоянии находятся лёгкие больного. — Отдыхай, подруга, — улыбнулся древний дракон, бережно убирая белую змейку в тёплую корзину. — Я никуда не уйду. Змея что-то прошипела, и крышка корзины, полной одеял и нагретых камней, закрылась. — Ты будешь делать, что я скажу, поняла? — Яо Яо решительно кивнула. Она боялась: за неудачу её казнят, но не страх руководил ею, а любопытство и сочувствие. Кто этот бледный мужчина, на чью кожу даже огонь не смеет бросать тень, так она прозрачна? Что он совершил, что оказался в самом дальнем и холодном подвале? Как выжил, если часть души уже ушла на следующий круг перерождения? И самое главное — кем он приходится их господину, что тот на уши поднял дворец среди ночи? Яо Яо не помнит, чтобы Моракс срывался даже ради первой благородной супруги Нин Гуан, когда та рожала. Не было ни одного наложника или наложницы, ни одного государственного дела и чина, что не могли подождать до утра. А сейчас весь дворец, нет, весь мир наблюдал, как Каменный Дракон собственной персоной нарушил естественный порядок жизни и смерти без толики сомнения. И ради кого такие почести, такие грехи? Девушка методично выполняла каждый грубый приказ. Чжун Ли был суров, но никогда не жесток со своими подчинёнными, но сегодняшней ночью он не чурался рычаний, бесцеремонных выражений и угроз. Его вылезший хвост гневно метался около кровати, разгоняя теплеющий воздух, пока сам он без брезгливости обтирал тело человека тёплыми полотенцами, пытаясь согреть насильно воскрешённый труп. Яо Яо хотела задать вопрос, но за любой неверный звук ей наверняка снесут голову. Шли часы, и человек задышал свободнее, но с воздухом появился самый ужасающий кашель, который лекарь слышала за свою довольно долгую жизнь. Открытая железная дверь уносила жутким эхом на поверхность надрывную борьбу за жизнь, пропитанную кровью, ледяным потом и замирающим от натуги сердцем. Повелитель полюбовно менял тряпку за тряпкой, гладил зелёные волосы, не давал слабой шее западать далеко назад, чтобы не прервать хрупкий покой, который обрело воскресшее тело. Яо Яо наблюдала, как чернеют лёгкие, синеет кожа груди, когда из глубин организма поднимается зловонная война болезни. Чем ближе стрелки бежали к полудню, тем больше крови лилось из его рта. Принесли таз, который заполнялся довольно быстро. В крови плавали кусочки плоти, и даже Яо Яо стало тошно, а ведь именно она была с повелителем в захватнических воинах, латала и его самого, и его верных воинов. Но такого не видела ни у кого. К закату стало заметно лучше, успокоилась разорванная душа, усмирилось загнанное сердце. — Тело приняло душу обратно, Повелитель, — Яо Яо утёрла пот со лба. — Но… Чжун Ли остро глянул на неё, не отпуская мужчину из рук. — Договаривай. — Но, боюсь, часть души, что уже ушла на другой круг перерождения, может принести новых непредвиденных проблем. — Я разберусь, ступай. Завтра утром я жду тебя здесь. Прошли долгих три дня, в течение которых Бай Чжу (выведала она) очнулся лишь раз. На поверхности ему уже готовили личные покои как можно ближе к повелителю. Благородная супруга лично занималась всем необходимым. На исходе третьего дня белая змея вилась на кровати, бодрая и отдохнувшая. Движения её были медлительными и осторожными, но госпожа Чан Шэн не упускала возможности метнуть иголку в сердце Моракса. — Только по твоей вине мы оказались в таком положении, с-с-с… Ты запер его здес-с-сь, хотя знал о его недуге, Чжун Ли, с-с-с… И множество нелицеприятных выражений на змеином, которые господин, конечно же, понимал, но смиренно понимал. — Ты права, дорогая Чан Шэн, я позабылся. Мы всё обсудим, когда Бай Чжу поправиться. — Как будто ему когда-нибудь с-с-станет лучше, Моракс-с-с… — Я найду решение. И, словно по волшебству, больной очнулся. Яо Яо замерла в углу, не смея показываться. — Г-где… Император осторожно напоил мужчину травяным отваром. Бай Чжу долго моргал, прикрывая глаза ладонями. Гео Архонт был в бешенстве, когда узнал, что его приказом обеспечить виновному достойные условия пренебрегли. Нарушителей изловили всех до единого, до самых высоких рангов, и держали в темнице — они ждали смертной казни. Подарок повелителя в честь освобождения из подземной ловушки. — Что Вы тут делаете? — голос доктора Бай Чжу был сиплым и слабым, но взгляд ясным и цепким. — Твоё наказание с сегодняшнего дня я объявляю законченным. Ты возвращаешься наверх, Бай Чжу. Император не сдержался, увидев страх в жёлтых змеиных глазах, и погладил щёку своего первого наложника. — Всё позади, Бай Чжу. Возвращайся ко мне. — Но… Чан Шэн зашипела злобно, обрывая всякие «но». — Хватит… пошли уже отс-с-сюда… Мужчине оставалось лишь кивнуть. Чжун Ли щёлкнул пальцами, и слуги тут же вбежали с фонарями и новыми одеждами. — Примеришь? — повелитель стоял в полупоклоне, заглядывая в глаза, обмененные у адепта. Бай Чжу покачал головой. Не спеша свесил ноги с кровати, на ступни тут же надели новые вышитые туфли. Мужчина встать сам даже не пытался, мгновенно припадая к протянутой императором руке. Дыхание запнулось, голова кружилась. — Я… дайте мне… — Тише, тише, — Моракс терпеливо ждал. — Готов? Бай Чжу вновь ответил лишь кивков, на ходу запахивая старые ветхие одежды. Слуги с фонарями выстроились в ряды и ступали по лестнице так, чтобы свет падал как можно лучше на каждую ступеньку, куда ступал Гео Архонт и его ценный… гость. Лестница была невыносимо долгая. Но Чжун Ли был снисходительным, не торопил его, когда воздуха не хватало. Чан Шэн обвилась вокруг шеи императора и нашёптывала слова поддержки. Бай Чжу был уверен, что это лишь предсмертная агония, переизбыток чувств от смерти бренного тела. Так боги провожают его в следующий круг, как бы говоря: ты искупил свои грехи, грешник, и тот, кто ниспослал на тебя кару небесную, дарует тебе небесное же прощение — ступай в новую жизнь. Это объясняло всё: множество свечей, лёгкость в груди, безликих слуг с фонарями, Чан Шэн рядом. Она тоже умерла вместе с ним, ведь он не выполнил свою часть контракта. И с чего к тому, что не выполнил ни единого обещания, такое снисхождение… Показался яркий свет. Бай Чжу едва не повалился назад от слепящей боли, прожигающей глаза, но повелитель был вездесущ и подхватил его. — Ещё немного… — Последний шаг… Множество голосов подбадривали его. Сердце в груди глухо отбивало свой завершающий ритм. Бай Чжу знал — за этой дверью его ждёт новая жизнь, он слышит финальные удары сердца, и дальше его ждёт долгожданная белая пустота перед распределением следующего поворота Колеса Сансары. Дверь распахивается, Бай Чжу жмурится, закрывает глаза руками, жмётся к повелителю. Ему не страшно, просто глаза, ноги, тело, всё — так болит. Он не может сдержать мученический стон. Но крепкие руки помогают шагать дальше. Бай Чжу идёт вслепую, не имея возможности открыть прожигаемые солнцем веки. На затылок ложится успокаивающая ладонь. — Мы почти на месте. Но почему-то звуки вокруг становятся всё чётче: торопливый топот, шуршание подолов платьев, звон подносов, пение птиц и колокольчиков, треск подвесок и огня в фонарях. Он слышит всё слишком чётко, разве так должно быть в посмертии? Чжун Ли останавливается. Отстраняется всего на чуть-чуть, но этого промежутка хватает, чтобы веки обдало жаром вулкана, и Бай Чжу с шипением вжимает шею в плечи. Пальцы повелителя давят на плечи, глубокий голос нежно шепчет: — Открой глаза. Посмотри на меня, Бай Чжу, прошу. Бай Чжу машет головой, слыша чутким слухом шокированные вздохи. Нет, этого не может быть. Вокруг слишком много людей, он чувствует их взгляды кожей, их сердца своими стопами. Пальцы щекочут подбородок. — Пожалуйста, Бай Чжу. Ради меня, — и нежно тянут наверх. Вот теперь уж точно конец? Раз так, он согласен. Собственные истощённые руки падают вниз камнем, он морщится, но повелитель и тут рядом — ладонью преграждает прямые лучи. — Доверься мне. Бай Чжу доверяет безусловно, всегда доверял, даже когда выносили приговор. И другого ему не остаётся. Дёргается веко, затем второе. Открыть глаза получается далеко не с первого раза, и это простое действие занимает томительные минуты. Поначалу взгляд плывёт, и сам Бай Чжу тоже, но держат крепко, не давая упасть. Напоминают: опора рядом, ты не упадёшь. И впервые за год Бай Чжу видит лицо своих мечт и самых страшных кошмаров. Медовые глаза блестят драконьей силой Гео, складки бровей заботливые, улыбка скромная и пугливая. И на лице чёткая, яркая тень, делящая симметричные черты пополам. Бай Чжу ударом тока ощущает инородное тепло. На нижних ресницах стремительно собирается влага. Взгляд падает на ладонь, защищающую его глаза: пальцы красные, но не от магии, а от сильного света. Рука сама хватается за ладонь, тянет её вниз. И неприступный камень поддаётся словно глина. Первый луч закатного солнца попадает прямо в глаз, но Бай Чжу не смеет моргать. Скатывается первая слеза, вторая, третья… Он замер, не надеясь на вдох. Но глаза печёт, веки сами опускаются на краткий миг. Но картинка не пропадает. Не исчезает тепло, никуда не деваются руки, в которые он вцепился. Ветер обдувает лицо. Он на поверхности. Выбрался. Выпустили. О, Архонты… Ноги сами подкашиваются, но твёрдый камень далеко позади. Он в руках своего повелителя, чьи одежды пахнут дорогими древесными смолами и цветами. Бай Чжу не дышит, когда расшитый золотом рукав накрывает голову. — Теперь ты будешь со мной. И последний камешек выбивает из-под опоры, когда ледяная чешуя с отпечатками тёплого света обвивает загривок. Бай Чжу срывает голос, плача. Он не слышит десятка сердец пятками, не различает фасон ткани чёрными от чернил кончиками пальцев, не ощущает, как содрогается грудь от рыданий. Он лишь видит, видит тёмно-коричневый рукав и блестящие на солнце золотые рисунки. Птицы, горы, водопады. Они бьют его по носу, и мир мутнеет в красках и звуках. — …кровь из носа, надо… Он внезапно оказывается растянут на полу. Потолок павильона мерцает от закатных лучей, глаза без очков ловят каждый изгиб роскошных досок. Витает золотая пыль, мельтешат тени фигур за пределами его зрения. Кожа горит от прикосновений, но Бай Чжу не смеет закрыть глаз. Он смотрит, не замечая, что снова перестал дышать, что из горла потоком хлынула кровь. Веки принудительно опускают, когда лучи заката совсем красные, и небо начинает синеть в ночи. Сухие губы прижимаются к покрытому холодной испариной лбу. Вдох следует за дыханием повелителя. — Отдыхай, Бай Чжу. Я побуду рядом. И тени забирают его в царство снов в мире живых. *********************************