Фальшивый диагноз

"Всё что было с трудом забыто, возвращалась обратно в голову"

Каждая минута тянулась мучительно долго для Долореса, каждый шаг был мучительным, пока он неуверенно и не доверчиво шагал за Вильямом, а остольные ребята за ними, по холодным коричневым плиточкам, от которых частички провалилась в низ, то-ли были разбиты в дребезки. Всё это прекращало тусклым освещённым светом в коридорах. Стены были выкрашены в белый и голубой цвет, по палам и тусклый свет ламп дневного света придавал всему пространству мертвенную стерильность. Воздух был насквозь пропитан запахом чистящих средств, особенно резким ароматом хлорки ,едким, обжигающим нос, навевающим ассоциации с болью, страхом и бесконечным ожиданием в надеждах вспомнить своё настоящее имя.Шорохи шагов раздавалися глухо, будто замирали в этих длинных, пустых коридорах, где время будто останавливалось на совсем. Но эту вязкую, гнетущую тишину нарушали строгие, размеренные цокания оксфордов Биллиама. Каждый его шаг отзывался глухим эхом в коридорах, будто отмеряли чужое время. Под его каблуками были плитки, выложенные в разбросанные ряды, будто сдавались — с характерным треском, который можно было услышать под его ногами. Казалось, что именно его шаги нарушали стерильное совершенство больничного пола, будто всё вокруг подчинялося его присутствию: и свет, и воздух, и даже шепчущие стены, которые должны были молчать и таить в себе все ужасы больницы, которых не сыскать. Долорес настолько глубоко увяз в собственных мыслях, что почти полностью оторвался от реальности. Его взгляд был устремлён в никуда, а сознание блуждало в лабиринтах тревоги и догадок. Он не замечал почти ничего, что происходило у него под самым носом — пусть и крошечным. Это рассеянное состояние стало, как ему тогда казалось, одной из его самых постыдных ошибок. Он проходил мимо множества выпирающих кусочков от холодных плиток. Долорес же слишком сильно повяз в своих решениях и мыслях, иза чего не заметил под своими ногами коричневую плиту, едва выступавшую над остальными. Её цвет и фактура выбивались из однообразного ритма больничного пола: она была чуть темнее, грубее на ощупь и словно специально не вписывалась в разбросанный ряд гомогенных ПВХ-плит. Но Долорес не придал этому значения. И зря. Как только он подошёл к выпирающей плите, носик его обуви неловко зацепился за её край. Он изо всех сил пытался поймать равновесие, выпрямиться, замереть по стойке смирно, словно солдат на посту. Но всё было тщетно. Тело предательски качнулось вперёд, и он стремительно рухнул лицом прямо на беспощадную, холодную плитку. Нос принял на себя весь удар: кровь мгновенно хлынула, заливая лицо, будто кто-то выстрелил. Со всех сторон послышлся удивительно тихий и с частичкою сожаления под звуковым сигналом имелось ввиду «Ух-х..» будто всё были под копирку, иле даже без чувственные роботы, которые повторяли каждое слово по запрограммированным им кодам. Вильям не остался в стороне. Он быстро подошёл к Долоресу, опустившись перед ним на одно колено будто предлагал выйти за него замуж и молча протянул пачку сухих салфеток с ироничным названием: «Пархай как бабочка». На фоне крови, хлынувшей из разбитого носа, этот яркий, почти насмешливый бренд казался особенно неуместным и от этого ещё более человечным, чем всё что происходило с ним. —Э-это, моя кровь?..—почти дрожащим и пугливым голосом начал произносить слова—моя? Кровь?.. —Дол, успокойся это всеголишь кровь. Она тебя не съест, и не отравит. На тот свет правда может отправить. Но это в редких случаях. Вильям начал аккуратно и бережно промакивать сухими салфетками кожицу под носом Долореса, откуда уже струился неукротимый ручей крови. Его движения были неожиданно нежны —словно он боялся причинить ещё больше боли, словно прикосновение могло остановить не только кравотичение, но и само падение. Но такие действия были ещё больше подозрительней. Мальчик вдруг начал странно и прерывисто дышать будто его лёгкие отказывались подчиняться. Каждый вдох давался с мучительным усилием, грудь сжималась в судорогах, словно воздух становился тяжёлым, как свинец. Он захлебывался им, как в воде, хватая ртом пустоту, и всё сильнее походил на того, кто вот-вот сорвётся в приступ. Его руки задрожали, взгляд стал стеклянным и потерянным. Алая кровь, стекавшая по искусаным губам и по бледному подбородку , симметричной трещины боли струилась тонкая, упрямая струя, как отражение той самой раны, что уже заливало лицо алым страхом, которую Вильям ещё не успел вытереть. Алая кровь будто активировала что-то в нём нечто глубоко спрятанное. Воспоминания, от которых он годами убегал, рванули наружу, как рой диких ос. Картины прошлого, искалеченные крики, беспомощность, страх всё это всплывало, наваливаясь тяжёлым грузом. Он не просто смотрел на кровь — он слышал её, чувствовал её, как тогда. И весь мир вокруг, казалось, начал рассыпаться на осколки вместе с ним. "Всё что было с трудом забыто, возвращалась обратно в голову" *** «Не понятно почему, но вокруг меня очень много людей, они все смотрят на мени, я не понимаю почему, что я сделал не так чтоб заслужить эти взгляды?» На детских площадках часто встречались маленькие домики, будто сошедшие из детских рисунков. Их стены снизу окрашены в ярко-синие цвета, а крыши сверху в сочно красный, и вместе они напоминают радужные игрушки, случайно выросшие среди песка и качелей. Внутри таких домов всё для детей. По бокам тянутся узкие скамеечки, аккуратные и низкие: взрослый там не усядется как следует, зато ребёнку самое удобное место, чтобы посидеть, поиграть или поделиться секретами. Прямо напротив скамеек, на стене, прорезано маленькое окошко. Снаружи оно выделяется синим подоконником, чуть выпирающим наружу, словно зовёт опереться локтями и выглянуть наружу. По обе стороны от окошка идут узкие перекладины — шпросы, которые делают его похожим на окно настоящего домика. Но самое интересное таилось под скамейками. Там, в тени, дети когда-то складывали найденные «сокровища»: разные кирпичики и камни. Одни были гладкие, другие с трещинами, какие-то куски бетона, принесённые из двора, и даже кирпич с отпечатком старой ладони. Для взрослых это просто мусор, а для детей — часть игры: материал для строительства воображаемых крепостей, мостиков и целых замков. Домик становился не просто укрытием от солнца или дождя — а настоящим миром, где можно было быть кем угодно: хозяином собственного замка, машинистом, пиратом или продавцом мороженого. А из окна открывался пейзаж на несколько башенок с разноцветными крышами, словно из сказки, и на кучу песка, который расползался за пределы бортиков песочницы, как маленькая пустыня. Детская площадка была оживлённой даже ранним утром тут всегда царила особая атмосфера. В центре стояла большая деревянная конструкция в виде корабля с лестницами, канатами и горкой, по которой малыши скатывались с восторженным визгом. Рядом качались на пружинках зверушки: коник, медвежонок и зелёная черепаха, слегка облупленные от времени, но по-прежнему любимые. Песочница квадратная, с бортиками, покрашенными в ярко-красный цвет была эпицентром детских строительных работ. Там появлялись замки с башнями, дороги для игрушечных машинок, а иногда просто куча тщательно утрамбованного песка, в которой зарывались формочки и совочки. И после можно было услышать тихие слова обращённые к куличикам”Паска, паска, получились!!Если не палучишься я тебя убью" Обычное такое слышалось от маленьких девочек, что иногда нагоняло ужас. Возле качелей, чуть поодаль, стояли две лавочки одна под деревом, в тени, где часто сидели мамы с книгами или телефонами, а другая на солнце, выгоревшая и тёплая. Всё пространство ограждал невысокий забор, расписанный цветными рисунками: радуга, солнышко, воздушные шары. И в одном из таких выборов куда можно было пойти поиграть, он выбрал маленький домик, где обычно было меньше всего людей, ведь в таких домиках почти делать нечего детям. Но не "Долоресу". Он любил там играть, там его не кто и не трогал, и не просили дать поиграться его любимыми игрушками, которые потом по не чистой случайности терялись и не возвращалися к изначальному владельцу. "Долорес" пролез в свой любимый домик, и там начинал играться своими куклами и машинками в доли от других детей. Но не долго песенка играла, в домик всеже кто-то и зашёл. Девочка. Маленькая, в розовом платюшке с коричневым мишкой на груди, от которого была лишь только голова,но это было к лучшему, так даже лучше выглядело чем, в полный рост медведя. На коленках красовались свежие синяки неровные, с расплывчатыми краями, как случайно капнутая акварель. В центре он был насыщенного фиолетового и синего цвета, плотный и чуть припухший. Ближе к краям оттенки плавно переходили в тёмно-зелёный и жёлтый, как будто под кожей расцвёл странный вечерний закат, которым так любил любоваться "Долорес". Синяки выглядели почти героически как медаль за активную игру, за неудачный прыжок через скакалку или попытку залезть выше всех на турник. Он был частью лета, как ссадины, пыльные носки и песок в карманах и трусах. На ступнях находились милые сандали с мишкой по середине, которые при соприкосновения с полам, начинали издавать жалобный писк. Громкий звук, который ударял по барабанным перепонкам. А на голове было черти что, с правой стороны находился маленький хвостик, окуратный, ни одной волосинки не торчало,а с другой стороны просто всё было распущенно, волосы переливались так будто после пары пшиков волшебного спрея : каждый локон начал ловить свет по-новому, будто в нём проснулась какая-то внутренняя жизнь. На солнце они переливались, словно покрытые тончайшей вуалью из мерцающей пыли от медовых до янтарных оттенков, от пепельных бликов до золотистых всполохов. Всё это выглядело так не бережно, если со стороны посмотреть будто бы мама не закончила свою работу с волосами дочки, и уже отвлекалась на совсем другое дело, позабыв о волосах ребёнка, и о самой ней, уже на всегда. И вот послышался пишаший и звонкий голос девочки. —Привет, меня зовут Анютка, а тебя как? Он некоторое время промолчал раздумывая об ответах, но все-же тот быстренько ответил ей —Меня зовут Д....., и прости но я не хочу заводить общение, я хочу сам гулять, и играть. —Тю, ты такой скучный, давай поиграем!.—голос девочки прозвучал сердито, будто она ему приказывала это сделать, если он это не сделает то она могла бы его в печь запихать, иле чёго похуже сделать, например сделать так чтоб он оказался на месте кулича. —Не хоч..—не успев и договорить как Анютка, схватилася за грузоперевозовую машинку, которая была ярко жолтой, а кузов был ярко синим, Он любил эту игрушку, и не за что бы не отдал её какой-то, то девочке.—Отпусти это моё!. —Не-ет, я хочу играть!! Мне скучно!. Девочка не сдавалась. Сжав зубы, она изо всех сил тянула на себя тяжёлую грузоперевозочную машинку, словно боролась с целым паровозом. Напротив неё же, с такой же яростной решимостью, тянул в свою сторону мальчик по прозвищу «Долорес». Он, как и она, не собирались уступать друг другу. "Проиграть какой-то незнакомой девчонке? Стыд и позор,Ни за что!" Они тянули, не отводя взгляда друг от друга, как два упрямых бойца на канате. Но дети не заметили одного. "Долорес "изо всех сил тянул кузов от машины на себя, а Анюта саму основу, корпуса с оранжевыми колёсами. Игрушка начала скрипеть, натянутая, как струна. Пластиковые крепления жалобно захрустели, и вдруг, с резким щелчком, кузов с усилием, будто нехотя, оторвался от корпуса. Долорес едва не выронил кузов от неожиданности. Он застыл, широко распахнув глаза, и в его взгляде на миг промелькнули испуг и обида, вот-вот могли накатить слёзы. Но прежде чем он успел всхлипнуть, случилось непредвиденное: Анютка, не ожидавшая, что сопротивление вдруг исчезнет, резко отлетела назад, словно её толкнула мощная пружина. Её маленькое тело выдернуло из равновесия, руки всё ещё крепко сжимали машинку, как будто даже воздух нельзя было отпустить. Она полетела вслепую, не понимая, что позади находится стенка домика. Затылком она пришлась прямо в деревянный косяк у входа. Удар был звонкий, сухой, будто кто-то стукнул палкой по дереву. Голова отозвалась тупой болью, в глазах мелькнули белые искры, а по телу прошла волна дрожи. Дерево в месте удара было шероховатым, с заусеницами, и оно неприятно заскрипело под её весом. —Ай-я-я… хны-ы… — простонала Анюта, сползая по стенке. Она перевернулась лицом к косяку, прижимаясь щекой к шероховатой поверхности, и только тогда разрыдалась громко и безудержно. Слёзы быстро смешались с пылью, оставляя влажные дорожки на её щеке Он обратил свое внимание на кузов машинки в своих руках, а после на рыдающую Анютку. Злость не знала границ. «Долорес» кипел от обиды: девочка не просто потягалась с ним она сломала его любимую машинку. В груди всё клокотало, будто внутри бушевал маленький вулкан. Она сломало то что было ему дорого больше всего, из всех его игрушек именно его любимую, она сломала. Стиснув кулаки, он метнул быстрый взгляд на Анюту, потом под лавочку. В пыли и мусоре наверняка что-то завалялось. Он сунул руку вниз и нащупал тяжёлый предмет. Пальцы скользнули по шершавой поверхности это оказался обломок кирпича, будто специально разделённый на две половины и навеки оторванный от своей пары. Для него он оказался тяжёлым, и руки дрожали от напряжения. Пришлось ухватить кирпич двумя руками. Шершавые края больно впивались в ладони, оставляя красные полосы, но злость гнала его вперёд. Сначала шаг был неровным, будто ноги не слушались. Потом другой. И вот он уже шёл к Анюте, крепко сжимая в руках половинку кирпича, а в глазах у него горел обиженный, упрямый огонь. Резкий приглушённый "БАХ" послышался. Сухой, страшный звук как будто кто-то резко ударил по пустой кастрюле. Мир на секунду замер. В ушах у неё зазвенело. В глазах блеснули искры, словно маленькие звёзды упали вниз. Она попыталась вдохнуть, но воздух будто застрял в груди. Но после этого последовал ещё один удар, и ещё. И так несколько раз пока кирпич не начал окрашиваться в красный цвет. Кровь выступила мгновенно. Сначала тонкая струйка, потом больше. Она скользнула по волосам, стекая по виску, и капнула на плечо, на песок, на игрушку, которую она всё ещё сжимала. Анюта резко подняла голову назад, и словно пружиной разжалась у неё под ногами. Она не успела ни выставить руки, ни повернуть голову — тело летело вслепую. И в этот самый миг её затылок пришёлся прямо на железный порог у входа в домик. Но удар был не глухим, а резким, болезненным она ударилась не всей поверхностью головы, а краем, острым металлическим ребром. Тонкий звонкий звук расколол тишину, будто кто-то приложился ложкой по кастрюле. От боли в глазах у девочки вспыхнули белые искры, дыхание перехватило, и на мгновение ей показалось, что земля ушла из-под ног. Она сжалась, рефлекторно прижимая руки к голове, и осела на бок. Металл оставил за собой острую, жгучую боль, от которой по телу пробежали мурашки.Песок под её головой начал темнеть, намокая. На русых волосах кровь казалась почти чёрной. Анюта не кричала. Только дышала часто и неглубоко, с широко раскрытыми глазами, в которых и боль, и удивление, и то странное, нечеловеческое спокойствие, что приходит в самые опасные моменты. Долорес стоял, не двигаясь. Кузов выпал из его рук. Он смотрел на Анюту и не понимал, что происходит. "Что..что, происходит..это не я..подождите..нет..я не мог.."-того резко охватила паника, и тот не знал что делать в такой ситуации. Рядом кто-то закричал — сначала мальчик, потом девочка, потом взрослый голос. Но Анюте было уже всё равно. Её мир начал медленно тонуть в шуме, в белом свете, в ватной тишине. Она покидала его, позабыв уже обо всех проблемах которые были, она наконец-то таки обрела покой, и маленикие вздохи которые были хоть как-то слышны, начали потихоньку прекращаться. Раз, и всё. Анюта прекратила дышать. Подавать знаки жизненной силы, той которая течет в каждом человеке, но уже не в Анюте. Её безобразные волосы, уже не выглядили так безобразно, её платюшко которое чуть-чуть окрашенно в темный цвет на плече, и медвежонок на груди, уже выглядил как-то безобразно в этой ситуации, он был бы лучше если бы был бы в полный рост. Тело Анюты, начало по степенно холоднеть, будто на улице наступила зима с красивыми узорами на окнах, иле те же снижинки, с белым снегом. После этого он резко выбежал из домика, и куда-то побежал в не известном направлении, но в тот момент всё взгляды были прикованы к нему. Дальше уже "Долорес" не помнил что происходило. Наконец-то, мама Анютки обратит на неё своё внимание,но уже совсем в другом ключе, совсем в другом. ”Но он понял почему все взгляды были прикованы именно к нему, и иза чёго так всё косо на него смотрели” *** Пока Долорес проводил своё время в "теплых" воспоминаниях, Вильям схватил своими холодными ладонями за лицо мальчика, и начал осматриваттюь каждую частичку и грязь на его лице, он любовался его родинками которые были под его глазами, осматривал прилесное бледное личико которое было запачкано собственною кровью же, темно-красой жидкостью. Это выглядело сексуально. И боже, он продолжал истекать кровью, каждая капелька стекала по сухим искусаным губам и подпобородку маленикие капельки крови стоновились больше и сильнее, после чёго они скатывались в низ падая с обрыва, летя в самый низ, в пропасть. Биллиам осторожно зачерпнул тёмно-красную жидкость большим пальцем. Пока вокруг царила суета и паника, он, будто бы вне происходящего, поднял руку к лицу. Кончиком языка провёл по пальцу — медленно, почти задумчиво. На вкус жидкость оказалась тягучей и холодной, с едва ощутимым металлическим оттенком, который мгновенно заполнил рот. На секунду мир словно остановился, а этот привкус стал единственным реальным ощущением среди хаоса. Он чувствовал её, он ощущал её в себе, кровь. Чужая, прекрасна вкусная кровь. Он ощущал присутствие Долорес внутри себя, наслаждаясь этим прекрасным чувством. Вильяму хотелось ещё, он жаждил получить больше чём надо, с мальчиком он стоновился словно одержимым, и жадным зверем когда они находит свою добычу, и оно зависит от неё, от добычи зависил их род и проживания, такое же чувство сейчас ощущает Биллиам. Но не успев насладиться этим прекрасным привкусом как какой-то мальчик обратился к Вильяму. Это был Фелек,он заметил что попахивало чём-то горелым. —Вильям, мне кажется его стоит лучше отнести в транкпунткт, иле хотябы пойти положить на койку.—Фелек так обращался к нему, будто ему было всеровно на всех в месте взятых, но ему не хотелось чтобы его новый приятель страдал. —Вы как доктор должны об этом знать, иле же у вас покупной аттестат?. —Что-ты, нет, конечно. Я пытался привести его в чувства, но он не приходил, и я только что собирался его отнести в комнату.—про себя Вильям подумал "Глупый мальчишка, да , как он посмел меня прервать. " Фелеку это всё казалось ой каким странным, но он был ещё ребёнком и ничего не мог с этим поделать, только лишь наблюдать, и стараться как-то помочь. Биллиам конечно же, взял на руки мальчика, и понес его в новый пункт проживания. С остольными детьми.