Фальшивый диагноз

Моё имя..?

Вильям Биллиам проводил детей по длинному коридору в неизвестном направлении, с каждым шагом погружаясь в глубины здания, свет стоновился все тусклей и тусклей. Единственным источником света были маленькие лампочки, прикреплённые к потолку в беспорядочном порядке. Их тусклый, неровный свет создавал зловещую, угнетающую атмосферу, усиливая чувство дискомфорта у маленьких спутников Биллиама.. Стены коридора были окрашены в два цвета: верхняя половина — белая, нижняя — голубая. Граница между цветами были чёткими, будто создавая впечатление искусственного разделения пространства. Однако местами краска уже отслаивалась, осыпалась небольшими кусочками. Явное отсутствие ремонта и покраски говорило само за себя многолетнем запустении. По ощущениям, последний ремонт в этой больнице проводился, в лучшем случае, в начале десятых годов, а, возможно, и значительно раньше. Наконец, долгожданная остановка. Вильям Биллиам остановился перед маятниковой дверью, которая распахивалася в обе стороны,удобное решение однако для пропуска большого потока пациентов. Сначала он постучал, для того чтобы понять, есть ли кто в помещении,затем, взявшись за обе ручки, бесшумно отворил двери. Тусклый свет проникал в глубины комнаты, освещая несколько стульев, придвинутых к стене. Чуть дальше, стоял длинный, массивный стол из тёмного дерева, его полированная поверхность словно поглощала скудный свет. Воздух был спертым, с едва уловимым, но неприятным запахом лекарств и чего-то еще, неопределённого и тревожного. Тишина в комнате была напряжённой, давящей, словно предвещало что-то необычное. — Дети, — голос Биллиама звучал низко и напряжённо, — сейчас к нам войдут доктора. Прошу вас вести себя гораздо спокойнее, чем в машине. — Его лицо было непроницаемым, выражение словно говорило само за себя: «Сделаешь ошибку — вини себя». — Вы же хорошие детки, правда? Если они попросят вас рассказать о себе, делайте это без лишних вопросов и возражений. Понятно? Глубокий ком застрял в горле каждого ребёнка от этих предупреждений. С усилием, преодолевая страх, они едва слышно прошептали: «Да». — Молодцы, — кивнул Биллиам, его взгляд скользил по каждому из них. — Тогда попрошу всех встать вдоль вон той стены. Располагайтесь как хотите, это уже не моя забота. Дети послушно заняли места вдоль стены. Он же встал первым, а за ним и все остальные. В комнату один за другим начали заходить врачи, различавшиеся комплекцией и внешностью. Двое были заметно полными, с неопрятной одеждой, остальные — похожими, но несколько худее, чём они. Однако, общая небрежность в их облике объединяла всех. Вскоре все врачи, включая Биллиама, расселись по местам. Один из них, хриплым, едва слышным голосом, что-то пробормотал в сторону Биллиама. Слова были неразборчивы, но по интонации чувствовалось обращение. Биллиам спокойно отвечал, на вопросы своего коллеги, и время от времени поглядывал на детей. Наконец, наступила тишина. Биллиам, сохраняя спокойствие, обратился к детям: — По очереди, один из вас подойдёт к нам и, без лишних слов, будет выполнять наши указания. В принципе, легко, да? Думаю, очень легко. И начался странный отбор. Первый ребёнок сделал несколько шагов вперёд и остановился перед врачами, в двух шагах от стола, его маленькая фигурка казалась ещё меньше на фоне больших, мрачных фигур в белых халатах. — Приветствую тебя, малыш, — произнёс один из врачей, его голос был неожиданно ласковым, словно эта дружелюбная интонация должна была помочь ему выведать все секреты ребёнка. — Как твоё самочувствие? Голова не болит? Мальчик задумался, тщательно обдумывая заданный вопрос. Несколько долгих минут он молчал, погружённый в своих мыслях, Наконец, из его уст прозвучал тихий, но чёткий ответ: — Здравствуйте, — вежливо ответил он на приветствие, а затем продолжил, — Чувствую себя не очень. Словно кто-то сдавливает меня, пытается прижать к земле, заставить молчать… Голова? М-м да, немного болит. Честно говоря, я не знаю, почему, но болит уже довольно долго… — Как долго ты чувствуешь головные боли? Иле точнее, с какого момента ты ощущаешь головную боль? Есть ли какие-то пульсации? Или, например, боль сосредоточеная в каком-то конкретном месте? — врач задавал вопросы спокойно, но Вильям пристально наблюдал за реакцией мальца. Его глаза, казались проницательными и внимательными будто присматривались к малейшему изменению на лице ребёнка. Мальчик заметно занервничал, ему явно было некомфортно от пристальных взглядов врачей, но сделать с этим он ничего не мог. — Примерно с того момента, как я проснулся в автомобиле.— тихо ответил мальчик.— тогда начались лёгкие головные боли, но это было терпимо. А место… кажется, где-то на затылке. Врачи внимательно выслушали его ответы . Затем, склонились над планшетами, и принялись что-то записывать, их шариковые ручки быстро скользили на листах формата А4. Один из врачей периодически поднимал глаза, словно что-то уточняя у коллег, или сопоставляя полученную информацию с имеющимися данными. В тишине комнаты слышен был только тихий шелест ручек по бумагам и едва слышным дыханием детей. Через краткий срок времени, они наконец-то закончили что-то писать, и обратно подняли взгляд на мальчика. —Спасибо за ответ. А теперь скажи:как тебя зовут, сколько лет, и что ты делал до того как попасть сюда?. — Мне десять лет, — начал мальчик, его голос дрогнул, — а зовут меня… Д… а как меня зовут?.. Меня зовут… — Ребёнок замялся, его лицо исказилось от нарастающей паники. Глубокие, учащённые вдохи и выдохи сотрясали его хрупкую грудку. Страх, холодный и липкий, сковал его маленькое тело. Он пытался вспомнить, язык заплетался, слова застревали в горле, словно комок ваты. Глаза расширились, отражая ужас и беспомощность. Имя, которое должно было быть самым родным и знакомым, исчезло, растворилось в тумане забытья. Его лицо стало бледным, губы задрожали, и он сделал ещё один глубокий, отчаянный вдох, будто пытаясь зацепиться за что-то в этом пугающем мире забвения. Каждая клеточка его существа кричала от невыносимого напряжения, от ужаса потерянной идентичности. Его костяшки побелели. Он закрыл глаза, пытался сосредоточиться, но в голове была только пустота, только глухой ужас забытого имени. —Я-я НЕ ПОМНЮ!—Закричал мальчик, что аж крик отдавал прям по перепонкам в чужих ушах всех тех кто находился в комнате. Соленная влага начинала поивляються под глазами, и потихоньку собираться в маленькие соленные капли которые стекали в низ по неестественно бледным щекам лишеных обычного румянца, его кожа казалась будто почти прозрачной. Некоторые врачи, предвидя подобное развитие событий, были готовы к нему. Они предусмотрительно носили с собой специальные беруши со звуковой изоляцией, словно заранее знали, те очень быстро одели беруши , и будто знали чем всё закончится. Это создавало ощущение зловещей предопределённости, будто они были не просто свидетелями, а участниками неминуемого финала. Вильям молча наблюдал за отчаянными слезами мальчика. Его взгляд был холодным и бесстрастным, лишенным сочувствия. Можно было подумать, что он получает извращённое удовольствие от чужого страдания, от безысходности, в которую попал ребёнок, скорей так все и было. Его лицо оставалось непроницаемым, не выдав ни единой эмоции, усиливая впечатление его безразличия и даже некоторого садизма. Внезапно, внизу живота у Вильяма начал проявляться небольшой, пульсирующий бугорок, в штанах.Бугорок медленно, но неуклонно увеличивался в размерах, вызывая у Вильяма приглушенную, но извращеное желания. Он стиснул зубы, стараясь подавить свои влажный фонтазии, с присутствием маленького мальчика, но его тело реагировало на происходящее всё более явно. Биллиам не хотел чтоб заканчивались чужие страдания, но больше всего он не хотел чтоб другие видели, эту прекрасную сторону отчаяния и гореча. Постаравшись взять все в свои руки он произнес. —Малыш. Всё будет хорошо, не переживай мы дадим тебе новое имя, согласен? Но мальчик словно не услышал чужого предложения. Все звуки вокруг казались приглушёнными, как будто доносились сквозь воду. Мир вокруг утратил чёткость и ясность — остался только он один, затерянный в собственной тишине, в своём внутреннем мире, где больше ничего не существовало. Он изо всех сил хотел, чтобы всё это оказалось лишь ужасным сном, тяжёлым и пугающим. Он мечтал проснуться, выбраться из этого кошмара, вернуться в тёплую реальность, где всё спокойно и знакомо. Но как бы он ни пытался, пробуждение не приходило. Чем сильнее он напрягался, тем больше казалось, что сон затягивает его ещё глубже, как трясина. И вдруг — звонкий, отчётливый голос прорезал эту пелену. Он был таким ярким и живым, что казался чуждым в этом затуманенном пространстве. Мальчик вздрогнул, словно вынырнул из глубины, и резко обернулся. Позади стоял другой мальчик — такой же маленький, почти его ровесник. Черты лица были другими, и в его глазах светилась какая-то чуждая решимость. Несмотря на внешнее сходство, между ними ощущалась разница — как будто тот мальчик пришёл из другого мира, более реального, более настоящего. Голос незнакомца окончательно вырвал его из оцепенения. Он начал оглядываться, словно заново учился видеть. Его взгляд стал улавливать детали: движение губ, выражение глаз, дрожь в голосе — чужие эмоции, настоящие. Вильяму это конечно не понравилось что его не услышали но тот решил проигнорировать эти действия. —Ну, что успокоился?. —Да..—короткий и тихий ответ последовала на заданный ему вопрос. —Замечательно, — проговорил человек, его голос был сладковато-приторным, словно мёд, скрывающий яд. — Итак, вот моё предложение: я даю тебе имя, а взамен ты идёшь за мной. Согласен? — В его словах слышалась какая-то скрытая угроза, какой-то подвох, но он был так искусно завуалирован, что уловить его было практически невозможно. Слова казались простыми, почти безобидными, но в них чувствовалась какая-то липкая, неприятная подоплёка. Мальчик задумался, его брови сошлись на переносице, губы сжались в тонкую линию. Несколько секунд он колебался, взвешивая невидимые чаши весов, пытаясь разглядеть скрытую угрозу в этом, казалось бы, простым предложением. Наконец, он ответил коротким, едва слышным «Да». На лице человека, задавшего вопрос, тут же расплылась медленная, мерзкая улыбка, холодная и хищная, как у кошки, готовящейся к прыжку. Она походила на улыбку смерти, заключающей свою жертву в смертельный договор. —Прекрасно,— прошипел человек, его глаза блеснули— Звать тебя теперь будут...Долорес. Имя прозвучало как приговор, как печальный звон колокола. Долорес…имя означало лишь одно. Боль. Скорбь. Это имя, хотя и распространенное в испаноязычных странах, но было необычным для такого места, резко выделяясь среди других, словно зловещее предзнаменование. —Спрашиваешь, почему именно это имя? — Человек слегка исздал холодную усмешку с бездушным звуком. — Твоё настоящее имя начиналось на букву «Д», вот поэтому я и выбрал такое. — Он намеренно подчеркнул иронию, скрытую в этом объяснении. Другие врачи, наблюдавшие за этой сценой, явно были недовольны происходящим. Один из них громко откашлялся, его жест выражал несогласие, возмущение и беспокойство. —Если вы закончили, — прозвучал резкий, официальный голос. — Тогда прошу вас, Долорес, отойти в сторону и освободить место для других детей. —А… хорошо, — пробормотал мальчик, голос его был тих и подавлен. Он послушно подошел к стене, опершись на неё спиной. Его взгляд неосознанно задержался на том самом загадочном мальчике, который ему помог. В его глазах, наконец-то, мелькнуло что-то похожее на надежду. Доктора начали расспрашивать его, и задовать теже самые вопросы, которые были адресованы несколько минут назад Долоресу. —Помнишь как тебя зовут?—тот при поднял одну бровь в верх, а другая осталась на той же линии, показывая заинтересовонасть. —Да, меня зовут Фелек, мне 10 лет. Мальчик, оказавший ему помощь, выглядел будто лицо было бледным, кожа тусклой и сухой. Взгляд его, был будто спокойным, цвета морской воды. В этих глазах, казалось можно было утонуть, они сияли яркой синевой оболочкой, в глазницах. Взъерошенные светло-рыжие волосы, словно языки пламени, только усиливали впечатление неустойчивости, внутренней бури, бушующей внутри него. Он был одет в стандартную белую смирительную рубашку, как и все остальные дети. Но на нём эта рубашка смотрелась иначе, чем на других. Будто ткань была очень туго затянута на груди и талии грубыми ремнями. Эти ремни – не просто застежки, а символ неволи, яркий знак сломленного духа, приговора к бессилию. Руки мальчика были крепко прижаты к телу, скованные ремнями, казалось, что даже малейшее движение вызовет боль. Этот костюм, эта смирительная рубашка, была создана не для защиты, а для подавления воли, для лишения свободы, для постоянного дискомфорта и унижения. Он сковывал не только тело, но и душу. Так и проходили часы с безмолвной болтовни, докторов, с ихними допросами.